Никчемная жена. Хозяйка своей судьбы

— Кто это такая?! Что она делает в нашей постели?!

Девица, устроившаяся на груди моего мужа, молода и хороша собой.

Пышнотелая, белокожая. Дебелая. С роскошными золотисто-рыжими волосами. Они вьются кольцами и лежат, как золото, на подушках.

— Колченогая дрянь, — ругается на меня мужчина, поднимаясь. — Какого черта ты вылезла из своей могилы? Сдохнуть — и то нормально не можешь…

Меня же шатает.

Я ухватываюсь побелевшими пальцами за дверной косяк, чтоб не упасть.

Глаза мои застилает болезненный пот.

От слабости и голода кружится голова.

Я ничего не знаю. Ничего.

Помню только, что этот гладкий, холеный, сытый мужчина — мой муж.

Черные волосы, тело, затекшее слоем ровного жира.

Красивое, но немного обрюзгшее лицо.

Как откормленный, ухоженный кабанчик. Добротный, сытый, здоровый и веселый.

Когда-то его звали Красивый Барон…

— Кто это такая? — повторяю я, указывая на девицу.

Рука у меня тонкая, бледная. Как у привидения.

— Моя любовница, — мерзко и прямо заявляет муж. — Нравится? Хороша кобылка. Не то, что ты, дохлая сволочь.

Ужас окатывает меня ледяной волной.

Что чувствуют жены, обнаружившие мужа с любовницей?

Наверное, это. Смертельный холод.

Потому что та часть сердца и души, которая любила, отмирает. И вместо нее образовывается страшная пустота, наполненная смертью и черной всепоглощающей болью.

Ради этой женщины меня уничтожили. Втоптали в грязь. Изломали.

Меня больше нет. Моей личности, моей индивидуальности.

Обменяли на ее сочное тело и яркие волосы.

Задыхаюсь от прикосновения этого гнетущего, испепеляющего одиночества.

Предательство, боль и отчаяние наваливаются на меня.

Я знаю, что никто меня не защитит. Я никому не нужна.

И муж, человек, самый близкий и родной, просто избавляется то меня, как от мусора.

— А я? А как же я…

Она лежит в моей постели… на моем месте, пока я сама, как паршивая собака, корчусь в сыром холодном углу!

На глаза наворачиваются слезы.

— Не твое дело! — рычит этот жирный свин мне в лицо. — Ты какое имеешь право задавать мне вопросы? Это мой дом! Делаю, что хочу!

— Мой поросеночек, — тянет капризно девица. — Это кто? Ты же сказал, что твоя жена умерла?!

Я отшатываюсь, словно мне в грудь вонзили острый клинок.

Умерла…

Да, наверное, так и было.

Потому что я очнулась под лестницей, в темном закутке. На каменном холодном полу.

Сваленная в угол, как ненужный хлам. Как старый строительный мусор.

И кто знает, упала ли я сама, или этот заботливый и добрый муж мне помог.

Угостил парой тумаков, тюкнул в висок, да и оставил там умирать…

— Тощая тварь, — с ненавистью бормочет он. — Каким образом тебе удалось подняться из могилы?.. Черти тебя тащили, что ли?..

Если это сделали черти, то я им очень благодарна. Они ужасно милосердны и не лишены чувства справедливости!

Бить сейчас он меня не станет. Рыжая девица — свидетель.

Если он меня зашибет на ее глазах, рыжая может разболтать.

Такие глупые девицы всегда болтливы.

Может похвастаться подругам, что ради нее Красивый Барон прибил до смерти свою старую жену.

И тогда ему несдобровать.

Поэтому он рычит злобно и отступает от меня.

На девице моя рубашка. Красивая, новая, с яркой вышивкой. Та, которая предназначалась мне на первую брачную ночь, и та, которую я ни разу не успела надеть.

Муж просто разорвал на мне платье и изнасиловал меня в темном пиршественном зале, когда все гости ушли. Жестоко, жадно и грубо. Впрочем, муж ведь не может изнасиловать? Жена ведь ему принадлежит, и он может делать с нею все, что хочет?

…Ее, любовницы, белые пухлые пальчики деловито копаются в шкатулке.

В моей шкатулке! Я привезла ее с собой из отчего дома!

Она выбирает украшения.

Красивое ожерелье из кроваво-красных коралловых бусин уже надето на ее шею. Она подбирает серьги, выцарапывая их из моих украшений острыми ноготками.

И меня мутит от того, с каким хозяйским видом она это делает.

— Это моя новая жена! — с ненавистью бросает муж мне в лицо.

— Жена? — шепчу я потрясенно. — А я тогда кто же?..

— Никто! — шипит он, сузив глаза. — Ты здесь никто! Уяснила? Убирайся!

Он зол на меня за то, что я выжила. Это создает для него определенные проблемы, разумеется.

Двоеженство — это серьезное преступление. Если об этом узнают власти, то ему не миновать наказания.

— Я все еще твоя жена, — твердым голосом говорю я, хотя меня буквально шатает от малейшего дуновения ветерка. — И хозяйка этому дому. Ты не можешь…

Мужчина озлился.

— Я не могу?! — прогрохотал он. — Да я все могу! За такой бракованный товар, как ты, я могу и иск предъявить твоему семейству! И вас всех сошлют на каторгу!

— Что?! — шепчу я, захлебываясь слезами. — Что?! Какой товар?..

— Ты сколько в моем доме живешь? — прищурившись, спрашивает он. — Сколько ешь мой хлеб? Третий год? А наследника все нет! Пустая! Пустая!

От него веет жаром здорового тела. Пахнет потом и сытостью. В одежду въелся аромат еды и вина.

Я же дрожу. Я так слаба и больна, что кровь меня не греет. Кажется, съела бы и черствую, заплесневевшую корку хлеба…

Я вспоминаю, что беременела уже три раза.

Но все оканчивалось одинаково — муж бил меня, сталкивал с лестницы, и беременность оканчивалась выкидышем.

За это он тоже злился именно на меня.

— Хлипкая! Слабая! — орал он. — Подумаешь, пара пощечин! Ишь, нежная какая! На что ты годишься, если такая слабая?!

И, кажется, в этот раз было то же самое. Именно по этой причине я встретила свою смерть под лестницей. Я была в положении. Муж в очередной раз разозлился и избил меня.

— Зачем мне твои тощие, болезненные дети?! — орал он мне вслед.

Мне, корчащейся то боли и теряющей сознание от его тумаков…

…Мну в руках грязную рубашку со следами крови, с ужасом понимая, что этот изверг убил свое очередное дитя.

Мое дитя.

За что мне это?!

Становится нестерпимо жарко и дурно. Но я собираюсь сражаться до конца!

— Я ем свой хлеб, — посмела возразить ему я. — Мое приданое…

Договорить он мне не дал, расхохотался.

— Твое приданое давно исчезло! Нет его! — ответил он мне, отсмеявшись. — Да и что это за приданое такое маленькое, с голубиный клювик? На него даже шлюху добрую не купишь…

— Ты спустил мои деньги на девок, а меня хлебом попрекаешь?!

Кричу, а у самой черно перед глазами.

От ярости.

От омерзения.

Я все еще вижу, как его пышнотелая наглая любовница лежит в моей постели. В моей одежде. Перебирает мои украшения.

И смотрит на меня нагло, посмеиваясь над моим бессилием.

***

— Поросеночек, гони ее! Гони! — капризно тянет девица, глядя на меня. У нее в глазах издевка. Она смотрит на меня с превосходством. Чувствует свою власть над Красивым Бароном. Поэтому я для нее мусор из-под ног. — Она выглядит какой-то чумной! Вдруг заразная?! А я беременна. Ты же знаешь…

Мои глаза наполняются слезами. Еле дышу от боли, ломающей не только тело, но и душу. Красивый Барон склоняется над своей любовницей, чтобы ее утешить, успокоить.

— Моя сочная баранья ножка, — воркует он, — не бойся. Нашему отпрыску ничего не грозит. Он родится здоровым и сильным!

Ее он бережет…

И ее зреющий плод — тоже.

Даже касается ее тела осторожно. Словно она сделана из сахарной ваты, и любое касание может оставить на ней глубокий непоправимый след…

А я рыдаю в голос, чувствуя себя изломанной и никому не нужной.

— Беременна? — повторяю я за ней потрясенно. — А чем плохи были мои дети?! Чем они виноваты?!

Кричу.

На меня наваливается истерика, сильная и страшная.

Гадкая ухмылочка сползает с лица девицы.

Она испуганно садится в постели. Ее глаза пусты и круглы.

От моих воплей она бледнеет, хватает ртом воздух.

Но ее пугает не мое горе.

Она думает, что я сейчас из последних сил на нее кинусь и растерзаю.

— Уведи ее, пожалуйста! — пронзительно кричит она, и муж ухватывает меня за плечи.

Грубо и больно.

— Чем мои дети были хуже! — кричу я, надрывая сердце. Он силой выпихивает меня вон из спальни. — Чем!

Справиться со мной не составляет ему никакого труда.

Одним тычком он выкидывает меня за дверь, и я бессильно падаю на пол.

— Дохлая стерва!.. — шипит он над моей головой. — Да чтоб тебя… Напугала Мари!

Я утираю мокрое лицо грязной ладонью. Зажимаю рот, чтоб не закричать в голос.

Мари… Как ее зовут, он помнит. Произносит ее имя с трепетом. А мое имя он помнит?

Он не произносил его так давно, что я сама его не помню.

Только «корова», «свинья», «собака» на слуху…

— Чем я виновата, — рыдаю я в отчаянии. — Чем?!

Он брезгливо вытирает руки о рубашку.

На его лице досада.

— Да надоела ты мне! — орет от с остервенением. Будто долго терпел, но теперь его прорвало. — Не люблю я тебя! И никогда не любил!

— Как же так, — шепчу я.

До свадьбы я была красива.

Это я помню отчетливо.

Юная, чистая, полная надежд.

Сейчас же я — грязное, больное создание. Почти сломленное.

Почти — потому что за отчаянием и страхом ощущаю в сердце желание подняться и надавать оплеух этому гнусному чудовищу, травило и убивало меня!

— Зачем же ты женился на мне, — рычу я, стараясь подняться. — Зачем?!

Это мне удается.

Я стою, шатаясь, гляжу ему в глаза исподлобья. А сама только и думаю о том, что если ухватить его ногтями за лицо и упасть, то можно здорово попортить его красоту.

— Денег с тобой давали много, — цинично и прямо отвечает он, усмехнувшись. — Деньги мне были нужны.

— Но дети… Это ведь были твои дети! Ты же наследника хотел!

Я прижимаю руки к плоскому, худому животу.

Под ладонями мертво.

От этого ощущения меня начинает бить озноб. Холод растекается по больному телу.

— Да ты мне обрыдла настолько, — не выдерживает, срывается на крик он, — что я ненавидел всех твоих выродков!

Я больше не плачу.

Все то, что болело, что можно исцелить слезами, умерло во мне.

Осталась только чистая каленая ярость.

— Ты вот что, — грубо произнес муж. — Пока я добрый… убирайся-ка по добру по здорову.

— Что?!

— Вон пошла, говорю! — кричит он, снова сорвавшись. Его трясет от омерзения. — Грязная замарашка! Вон иди! За ворота! Или я тебе шею сверну!

Он мог бы убить меня.

Он и хотел бы меня убить. Но его дебелая глупая любовница меня видела.

Если он приложит руку к моей смерти, ему несдобровать.

А выгнать прочь больную, еле живую — это выход.

Долго ли я продержусь?

К утру остыну вместе с землей.

Осень меня не пощадит.

Холод и дождь вытянут из меня последнее тепло.

— Не пойду! — уперлась я.

— Пойдешь, тощая корова! — рычит он яростно.

— Нет! — не менее упрямо выдыхаю я.

У меня теперь одна цель — выжить.

Я буду цепляться за любую возможность. За каждый клочок одежды. За кусок еды.

— Голая, — насмешливо выкрикиваю я ему в лицо. — Вот подивится народ, какая баронесса у Красивого Барона! А я всем скажу, кто я. Налево и направо. Может, напоследок пару крестьян сниму? Ну а что. Хочешь себе красивые, крепкие крестьянские рога?

Красивый Барон отшатнулся от меня и даже побледнел. Глядит, как на исчадие ада.

— Ты… — тянет он, а я грубо его перебиваю.

— Юбку дай, — велю, — да платье. Плащ! Голой никуда не пойду.

Оставаться в замке мне нельзя.

Это я четко понимаю.

Слуги меня тут тоже не любят.

Сколько я пролежала под лестницей, истекая кровью? Может, сутки. Может, больше.

И никто не подошел, не поднял. Не увел в спальню.

Сколько раз они равнодушно проходили мимо? Ждали, когда ненавистная, ненужная госпожа перестанет дышать. Плевали с остервенением в мою сторону. Бранились, что все еще жива.

Останься я тут — могли по наущению Красивого Барона мне устроить что-нибудь. Отравить, придушить во сне.

Задымят комнатку, и скажут — задохнулась у камина.

Не-ет, этот дом опасен, как капкан. Оставаться — верная смерть. К вечеру удавят.

Я скрипнула зубами. Ничего-о-о… И это я тоже попомню!

— Марта! — истошно завопил Красивый Барон, подзывая служанку.

Я ее тоже помнила.

Красномордая, с выпученными жидко-голубыми глазами.

Мерзкая, молчаливая, жестокая.

— Где платье госпожи? Подай сюда!

Он сам в нетерпении помчался за ней, лишь бы поскорее от меня избавиться.

А я вдруг ощутила в себе прилив сил.

Распахнула двери спальни и ворвалась туда.

Красивая сочная любовница забилась на постели, заверещала, увидев меня, тощую, серую, страшную.

— Замолчи! — рыкнула я, отнимая у нее шкатулку с драгоценностями.

На себя она нацепляла самое яркое, но и самое дешевое.

Я даже смотреть не стала.

А вот прочее — тонкие золотые колечки, серьги, спутанные цепочки, — выгребла из шкатулки одним махом.

Зажала в кулаке — карманов у меня не было, положить было некуда.

Обернулась к замолкшей девице, скорчившейся в испуге под одеялом.

Шагнула к ней, быстро, страшно.

Ухватила ее за живот… и отпрянула, словно забрав что-то с собой.

Так же, как свои украшения.

— Молчи! — сурово рыкнула я. — Не то и с тебя с собой заберу!

И выскочила вон.

****

В старом платье, в самой дрянной накидке на плечах, с комком спутанных украшений в кармане я оказалась за воротами замка.

Больная, голодная. Да еще и дождь ливанул, мгновенно промочив меня до костей.

— О, тут бы и правда ноги не протянуть…

Но ярость в моей груди была сильнее болезни и непогоды.

Телу было холодно, а в сердце кипела такая ярость, что я задыхалась.

Я вспомнила, что получила роковую пощечину, которая скинула меня с лестницы.

— Я пожалуюсь королю! — пригрозила я Красивому Барону. — Я расскажу, что ты со мной сделал.

Это и позабавило его, и привело в ярость.

— Да кто пустит к королю такую дохлую падаль, как ты? — закричал он со смехом.

Но в его глазах сверкнул страх.

Такой лютый, что я поняла — вот оно, верное средство.

И мои глаза ответили Барону торжеством.

Наверное, он увидел решимость. И испугался еще больше.

И тогда ударил.

Но было кое-что еще.

Я даже встала столбом посреди дороги, раскрыв рот.

Я вспомнила, что… была еще кем-то.

Не несчастной, обреченной баронессой.

Я жила в ином мире. В ином теле. И весьма преуспевала там.

Слезы навернулись мне на глаза, когда я вспомнила светлую комнату, большой стол с разложенной на нем яркой тканью, приколотые выкройки.

— Да как так можно-то?! — вскричала я, поняв, что это не горячечный бред, а настоящие воспоминания. — За что?! Почему?! Почему именно в этот мир, в это тело, где полно мучений?! Чем я заслужила!?

Я даже разрыдалась от отчаяния.

Бедной юной баронессе не хватало решимости.

Ей надо было идти к королю, когда она еще могла ходить. Когда у нее еще были деньги и верные люди.

Но она из стыда, из кротости и воспитания не решилась.

Я же — я была соткана из упрямства, как мне когда-то говорила мои мать.

Это мое упрямство вело меня по жизни.

Оно против воли родителей заставило меня оставь престижный ВУЗ, и идти учиться на швею. Заняться тем, чем я всегда хотела, наперекор воле родителей!

И добиться успеха на этом поприще меня тоже заставило мое упрямство.

Я была очень востребованной. Признанный мастер. Да ко мне очередь расписана на полгода вперед!

И все это я потеряла, чтоб попасть в это больное тело и отомстить за несчастную, замученную баронессу?!

— Ну, отомщу, — люто рычала я, вся горя от потрясения и ярости, — и что потом? Есть способ вернуться обратно? Вернуть себе свою жизнь? Ну, раз сюда можно, то и обратно наверняка можно тоже?!

Ах, как много вопросов, и как мало ответов!

Например, я напрочь не помнила, как я там умерла. Ведь умерла же, раз душа перепорхнула в тело баронессы?

Помню только этот рабочий стол, залитый солнцем, и вкус кофе на губах, с шоколадной горчинкой.

Это воспоминание навело меня на еще одну мысль — еда. Мне срочно надо поесть. Иначе я не проживу и пары суток.

Ноги сами вынесли меня по дороге в город.

Там был запах жилья. Дома.

Пахло дымом, припрятанным в клетях зверьем — будь то кролики или добрые кабанчики, — и немудреной похлебкой.

Я шла, задрав голову, читая вывески.

Одна такая, в форме причудливо закрученного калача, гласила, что в этом доме обогреют и накормят.

Туда я и пошла, дрожа как лист от промозглого холода.

В таверне было жарко, дым стоял коромыслом.

Несмотря на поздний час, веселье не смолкало.

Люди ели, шумно говорили, смеялись, танцевали, дрались.

У жарко пылающего камина собрались недавно пришедшие, отогревались и сушили одежду, травили байки.

Я очень удачно влезла на место отошедшего мужчины, прямо у огня. Блаженное тепло охватило меня, я потянула к огню дрожащие руки.

— Нищим не подаем! — строго рявкнула над моим ухом хозяйка.

Подавать милостыню нищим — это почти преступление. Власти всерьез считали, что нищим может быть только лентяй, не желающий трудиться. И подавать ему — значит, поощрять его лень.

— Я не нищая! — возразила я. — Я заплачу!

На моем тонком, исхудавшем пальце блеснуло толстое золотое обручальное кольцо.

Странно, что о нем Красивый Барон не вспомнил, выгоняя меня, и не отнял.

Хозяйка хмыкнула, глянув на кольцо. Смерила меня взглядом.

— Миску похлебки и комнату на ночь, — оценила она мое золото.

— Но оно стоит дороже! — уперлась я.

— Может, и стоит. А может, ты его укала.

— Оно мое! — возмутилась я.

— Не нравится цена, что я предлагаю — иди, ищи другое место, — отрезала эта суровая женщина и пошла по своим делам.

Да уж, положение… Этак я проживу все мои побрякушки за три дня!

— Я… я мог бы взглянуть, — робко произнес какой-то человек, сидящий прямо у каминной стены.

Он устроился хорошо; привалился спиной прямо к нагретым кирпичам. Пар от его сохнущей одежды так и валил.

Несомненно, ему было тепло. Но он дрожал как от сильного мороза и все время оглядывался.

Так, словно скрывался от погони. Но при этом умудрялся еще и интересоваться чужими побрякушками!

— Я ювелир, — сообщил он мне. — Я понимаю толк в золоте. Дайте же взглянуть!

Я сняла кольцо и протянула ему на ладони.

Он завертел его в пальцах, рассматривая в свете огня.

— Чистое золото, — пробормотал он. — Стоит, пожалуй, и пять золотых! Я дам два, так и быть.

— У меня еще есть, — оживилась я.

Пара золотых — это намного более выгодное предложение, чем миска еды.

На пару золотых я продержусь долго. Если продам все сразу — может, хватит и на дорогу до короля?

Хотя вряд ли…

— Эй, любезная, — окрепшим голосом крикнула я хозяйке, — давай свою похлебку! Да миску побольше наливай, я голодна!

Пока незнакомец рассматривал мои побрякушки, хозяйка ловко принялась за дело.

Она выудила из кипящего котла добрый кусок мяса и тут же, на огромной разделочной доске, порубила его на мелкие кусочки.

Кости с остатками мяса кинула псу, расположившемуся под стойкой.

Выудила и кусок свиной вареной кожи с прозрачным разварившимся салом, и тоже нарезала его мелкими аккуратными кубиками.

В кипящий густой бульон она покидала заготовленный картофель, порубленную мелко морковь, капустные свежие листы. Помешивая все это огромной поварешкой, ссыпала резаное мясо, и снова все перемешала.

Похлебка у нее вышла добрая; ее огромная поварешка торчала из котла, как ложка в каше.

Нож неутомимо стучал по разделочной доске, кроша свежую зелень, лук.

А на огромной черной сковороде, в шкворчащем золотистом сливочном масле, ее помощник-поваренок готовил зажарку, пережаривая до светло-коричневого цвета немного муки.

— Семь золотых, — меж тем прохрипел мой новый знакомец, осмотре все мои богатства.

— Семь?! Побойтесь бога! Тут вот рубины, а это — сапфир! — возмутилась я.

— Да, да, — ответил он. — Но вряд ли вы сможете доказать, что это все вам принадлежит. А я даю хорошую цену, учитывая все обстоятельства…

Я только зубами скрипнула то бессилия.

— Давайте, —решительно ответила я.

— Сейчас, сейчас, — он торопливо полез за пазуху.

Кто его знал, чего он так боится. Да только отсчитывая мне деньги — самыми мелкими монетами! — он то и дело оглядывался.

Насчитал увесистый мешочек. Вперемешку серебро и медяки. И даже один золотой!

— Все честно, — бормотал он, жадно пряча мои сережки-колечки-цепочки по карманам. — Все без обмана…

— Эй, там! Твой суп готов! — крикнула мне хозяйка, двинув по стойке чашку и сыпанув в горячую похлебку поверх покрошенной зелени горсть сухарей. — Комнату брать будешь?

— Пожалуй, да, — ответила я.

— Хорошо. Велю приготовить.

Я поспешно накинулась на еду, словно ничего и никогда вкуснее не ела.

Суп и правда был неплох. Сытный, жирный, наваристый. Я ощутила, что острозубый голод отступил уже с пятой ложкой.

Или это у меня желудочек ста такой маленький?..

— Планируете здесь задержатся? — меж тем спросил меня мой нечаянный знакомец. — Или продолжите путь?

Я задумалась на миг.

Вкусная сытная еда, чистая комната с постелью… пожалуй, мне стоит набраться сил.

Деньги теперь есть.

— Задержусь, — честно ответила я.

— О, это хорошо! А могу я вас попросить об одной услуге?!

Об услуге? А что я-то могу сделать для ювелира, человека, с ног до головы набитого деньгами и золотом?!

Глава 2. Фальшивые камешки

— Что вам угодно? — осторожно спросила я.

Странный ювелир занервничал как будто еще больше.

«Уж не украл ли он что-нибудь?» — неприязненно подумала я.

Дальнейшие его действия лишь подтвердили мои самые худшие опасения.

— Я хотел бы, — вкрадчиво произнес он, вытягивая из-за пазухи коробочку, обтянутую линялым розовым шелком, — чтобы вы сохранили это для меня. Мне на пару дней надо отлучиться. А вы, коль уж решили задержаться тут, подождите меня. Вернете это мне, когда я приду.

Коробочка была длинной и плоской.

В таких футлярах обычно хранят драгоценности.

И я уж совсем было решила, что этот проходимец стащил какое-то украшение, и теперь лихорадочно пытается его спрятать.

Но было одно «но».

При ближайшем рассмотрении коробочка оказалась очень и очень дешевой.