- -
- 100%
- +
— О, очухалась. Слава небесам! Мне тут только покойников не хватало! — раздалась суровая воркотня над моей головой.
Голова трещала, словно в ней с грохотом взрывались каменные ядра.
— Ну, хватит жалобить меня! Поднимайся и убирайся прочь!
От грубого тычка тяжелым носком сапога в бок я застонала.
Слезы сами полились у меня из глаз.
— Куда же мне идти? — прошептала я.
— Ну, не надо драмы, не надо! Ночлежек полно! Уж крышу над головой найти можно! Хватит скулить! Поднимайся!
С трудом сажусь.
Муж мой, похохатывая, стоит надо мной.
На нем новые сапоги, новая зеленая бархатная жилетка и дорогие карманные часы с серебряной цепочкой.
Он весь приглаженный, нарядный, словно в его заведении сегодня праздник.
Наверное, так и было.
Когда избавляешься от лишнего хлама, дома всегда становится празднично. И дышать легче.
Только вот хлам этот — я.
И еще пара ребятишек повзрослее. Девочка и мальчик.
Темноглазые, остроносые.
Они смотрят исподлобья, колюче и враждебно.
Просто пара волчат затравленных.
Жмутся друг к другу, а в глазах страх. Растерянность.
Куда им пойти, где спрятаться от непогоды? Где и на что жить?
Да еще и этот кот…
За пазухой мальчика пищит котенок.
Бог ведает, откуда мальчишка его притащил и где прятал от строгого взора начальника приюта. Да только попался. Не смог утаить.
Крошечный зверек, верно, был так же голоден, как и его юный спаситель.
И выдал себя своим мяуканьем.
И это стоило мальчишке крыши над головой.
На деле — всего лишь предлог, чтоб прогнать малыша прочь.
— Ну, пошли, — брезгливо командует муж. — Нахлебники! Нарушители дисциплины! Думали, я вечно буду терпеть ваши выходки?!
Мальчишка гневно и гордо молчит. Только темные глаза сверкают.
Котенка он не выгнал. Не избавился, чтобы спасти себя.
Наоборот — спрятал под ветхую одежонку, где теплее. Прижал ближе к сердцу.
У меня в голове звенит от отчаяния и жалости.
Я-то отчетливо понимаю, что ждет этих двоих на улице в такую-то погоду. В снег, в ледяной дождь…
Сколько они протянут, день? Два?
— Сердца у вас нет! — выдыхаю я гневно. — Как можно обрекать на гибель невинных детей?!
— А что, я должен всех кормить? — ворчливо выкрикивает муж. — Котов, драных собак, ленивых мальчишек? Весь приют, все хорошие и прилежные дети трудятся во благо друг другу! И только этот вечно тащит из подворотен заразных котов!
Дети, сидящие за столом в большой общей комнате, разражаются смехом.
Отвратительным грубым и злым смехом.
Не как дети, а как взрослые злобные карлики…
Они тоже нарядно одеты. В самые лучшие свои одежды.
Их волосы причесаны, приглажены и блестят в скудном вечернем освещении золотом.
Они терпеливо ждут ужина, сжимая ложки, и с ухмылками поглядывают на тех, кого муж гонит прочь.
Котел на печи пыхтит и кипит, распространяя вкусные запахи вареного мяса и овощей.
Крышка его крепится на шарнире к самому котелку, и пристегивается к ручке замком, чтобы никто не смог открыть котел и попробовать варево.
Муж всегда так делал.
Он имел обыкновение обделять провинившихся в еде.
А чтоб они не наелись из общего котла, запирал суп, как самую большую драгоценность в этом доме.
Да, в принципе, так и было. Еда тут ценилась больше всего остального добра.
Я тоже голодна, и от этих запахов наворачивается слюна.
Но сытной похлебки нам троим сегодня не отведать.
И муж с утра задумал от нас избавиться!
Ведь котел, что стоит на печи, меньше чем тот, который я ставила обычно.
На ужин для нас уже никто не рассчитывал…
— Он тоже работает, — попыталась я заступиться за малыша.
Но голос мой дрожал и был слаб.
Муж только фыркнул насмешливо.
— Работает! — повторил он. — Ему неплохо было б поучиться работать у других!
И он указал на своих любимчиков, на золотоволосых ангелочков с синими большими глазами и с тонкими кудрями на головах.
Работой для детей муженек называл попрошайничество.
С тех пор, как он купил себе новый дом, денег в приюте стало катастрофически нехватать.
Чтобы поправить дела, он отправлял детей на улицы, побираться.
И это внезапно принесло свои плоды.
Свое содержание они отрабатывали. И проживание моего муженька в его новом особняке — тоже.
Я же жила в приюте, бок о бок с сиротами. Работала тут ну как прислуга, и ела с ними из одного котла. Иногда мне казалось, что я тоже сирота, которую из милости взяли в приют с улицы, а не жена хозяина.
— Вот кто трудится! — сварливо произнес муженек. — А эти двое нет! К тому же, они слишком взрослые. Девице тринадцать лет! Она может найти себе работу, а не сидеть на моей шее. Вот и пусть о братце своем позаботится. Сразу, небось, поймет, каково это — кормить голодные рты.
— Не лгите и не смейте делать вид, что вы оскорблённая добродетель! За содержание этих детей платит король! Вы ни гроша не вкладываете…
— Замолчи, дрянь!
Хлесткая пощечина обжигает мне щеку, и я захлебываюсь своими словами.
— За твое содержание тоже платил король, — уничтожающе шипит муж, встряхивая брезгливо ушибленную руку. — Что, нравилось жрать задарма? Но вольготная жизнь кончилась! Платит, может, и король. Да только я решаю, кого кормить, а кого нет! И те из детей, кто приносит мне больше денег, заслуживают кусок пожирнее, чем вы, бесполезные обжоры!
Золотоволосые исчадия ада уткнулись носами в скатерть и так и покатились со смеху.
Да, это верно. Деткам с ангельскими личиками подавали больше.
Но ни для кого в приюте не секрет, что у этих двоих, с их-то ангельскими личиками, еще и липкие пальчики.
Они были ловкими карманниками, несмотря на свою невинную юность.
И приносили многое, включая и дорогие часы, которые муженек носил теперь с гордостью на серебряной цепи на пузе.
— Ты не можешь их выгнать! — выдохнула яростно я.
— Не могу? А кто мне помешает? — он жирно захохотал, колышась всем своим тяжелым, сытым телом. — Может быть, ты, женушка? Так ты тоже отправишься на улицу, вслед за этими оборванцами! Будешь следить, чтоб они не пропали, а-ха-ха-ха!
Он захохотал, и его демонята вторили ему.
Ужасное зрелище!
Такие маленькие. А жестокое сердце в них воспитано уже в полной мере.
И вряд ли что-то сможет это изменить.
— Прочь, — жестоко повторил он, кинув мне в лицо какую-то ветхую одежонку. Понятно, что совсем без одежды выгнать не мог.
С криком я рванула к столу.
Голодная и слабая, ухватила каравай, прижала к себе.
Дрожащей рукой нащупала нож, ткнула им в сторону мужа, шагнувшего ко мне.
— Совсем ум потеряла?! — вскричал гневно он, остановившись, как вкопанный. — Отнимаешь у детей их хлеб?!
***
— Это ты отнимаешь у нас жизнь! — рыкнула я, снова ткнув в сторону мужа ножом. — Не подходи! Мне терять нечего! Я и так к утру рискую помереть! Так что без зазрения совести отправлю тебя первым насладиться райскими садами!
Муж скривил физиономию.
— Черт с тобой, — ругнулся он. — Бери хлеб и убирайся!
Я в отчаянии отступила назад.
Хлеб нас не спасет.
Но хотелось хотя б иметь надежду выжить!
— Держи!
Я сунула каравай в руки девочке и подтолкнула к дверям мальчика.
А сама продолжала целить ножом в сторону мужа.
Он, конечно, разрешил идти, но верить ему было нельзя.
Мог накинуться и отнять последнюю еду.
Еще и тумаков надавать напоследок.
Хороша я буду на улице со сломанными ребрами!
Муж следил за мной недобрым взглядом.
— Все равно далеко тебе не уйти, — зло сказал он. — Я пойду в полицию и скажу, что ты меня ограбила.
— Иди, — зло рассмеялась я. — Там тебя уже ждут… с твоими ворованными часами!
Он даже в лице переменился.
— Ты не посмеешь, — слабо вякнул он. — Не скажешь.
— Да? А что мне помешает?
Я снова ткнула в его сторону ножом для острастки и отступила за дверь.
Дети, которых мой муженек выгнал, уже спустились вниз по лестнице в темный и холодный холл. И я торопливо последовала за ними, по пути натягивая ветхое тонкое пальто.
Самая дурная защита от холода и непогоды.
Но уж какая есть!
Не знаю, почему я за ними последовала.
Не знаю, зачем мне вообще нужны были эти дети.
Они-то ко мне не липли, и защиты и помощи у меня просить не спешили.
Но я чувствовала себя так, словно обязана была помочь им. Спасти, защитить.
Так, словно я их мать.
В холле мне встретилась Ганна, старая прислужница.
Старуха злая, жадная, вороватая и ленивая.
Случалось, она и меня гоняла метлой. Как только почуяла, что мой муженек за меня заступаться не станет.
Ох, и натерпелась я от нее!
Злые языки говорят, что она мать моего муженька. Вроде как бросила его, совсем маленького, в приюте, а потом с трудом нашла. Но он, хлебнув несладкой сиротской доли, с ней родниться уж не стал.
Так и держал ее в роли служанки.
Но она-то себя считала хозяйкой всех его богатств. И на его любовь ей было плевать. Были бы деньги!
Ганна несла корзину, укутанную толстой серой шалью, с рынка.
Продуктов в ней было совсем немного.
Может, бутыль молока, кулек муки, несколько яиц да кусок сала. Я точно не знала.
Где-то внизу, под покупками, булькала небольшая бутылка зеленого стекла.
В ней Ганна носила вино. Покупала себе чуток за счет моего муженька, чтоб немного согреться холодной ночью.
Сейчас эта корзинка была мне очень кстати.
Я вихрем налетела на старуху и вцепилась в ручку корзины.
— А ну, дай сюда! — рычала я.
Ганна охнула. Сначала она испугалась моего нападения, да еще и блеск ножа ее перепугал до смерти.
Но, разглядев мое лицо, она стряхнула испуг и крепко впилась узловатыми пальцами в плетеную ручку корзины.
— Дрянная девчонка! — завопила она. — Потаскушка! Руки прочь от добра хозяина!
— Я его жена, — рычала я, дергая корзину к себе, — а значит, это и мое добро!
— Ты просто дешевая потаскуха! — орала старуха. — Он из милости тебя подобрал на помойке! Так что не воображай из себя госпожу!
Старуха изловчилась и треснула меня своей клюкой.
Удар вышел не сильный, но чувствительный.
Увидев, как я болезненно морщусь, старуха радостно захохотала и перехватила костыль поудобнее.
— Безродная! — клекотала она. — Никчемная дешевя шлюшка! Что, выгнал он тебя? Туда тебе и дорога! Сдохнешь к утру! Сдохнешь!
И она радостно огрела меня костылем еще раз. Плечо мое тотчас налилось пульсирующей болью. Утром, наверное, на месте удара будет синяк.
От ее гнусной радости у меня в глазах потемнело.
Что плохого я ей сделала? Ничего!
Работала молча, исполняла все приказы, как мужа, так и ее.
Стирала на весь приют, чистила, скоблила, мыла.
Выходит, и эта старуха решила, что я хуже сироты-приемыша?
— Дрянь!
Старуха еще раз замахнулась, но ударить не успела.
Я с рычанием вырвала корзину из ее рук. Сунула туда свой нож, чтоб не дай бог не пырнуть кого, в самом деле.
С силой, несвойственной мне, ухватила ее костыль, и после недолгой схватки вырвала его из старушачьих рук.
— Ты что, ты что, — квохтала старуха, оставшись без оружия. — Да как ты посмела!
Она вдруг живо и ловко метнулась к камину.
Совком загребла там рдеющие угли.
И я едва успела увернуться — угли полетели мне прямо в лицо.
Достигни они цели, и я была б обезображена, если не ослеплена.
Но старуха промахнулась, и угли раскатились по полу, рассыпаясь алыми искрами.
— Дрянь какая! — зло выдохнула старуха. — Подлая дрянь…
Больше терпеть ее издевательств я не собиралась.
Подскочив к ней, я с разворота влепила ей сокрушительную пощечину, и старуха с воем упала на пол.
— Убили-и-и… — ныла она, ворочаясь на полу, как каракатица.
Она думала, что ее жалобное нытье меня остановит.
Но в меня словно бес вселился.
Я подскочила к ней, ухватила за ворот и как следует встряхнула ее.
— Отдавай деньги! — выкрикнула я. — Я знаю, муж давал тебе много! Ты не могла потратить все!
— Истинно говорю, — залепетала старуха жалобным голоском. — Все истратила, все. Знаешь, какие нынче цены? Знаешь?
Я была словно заворожена ее лепетанием.
А когда опомнилась, ее узловатые пальцы уже впились в мои волосы.
И старуха больше не ныла.
Она радостно хохотала, разевая свой беззубый рот.
— Попалась! — орала она, наворачивая на кулаки мои волосы и причиняя мне боль. — Я ее поймала! Я схватила эту суку! Эй, идите сюда! Да палки прихватите потяжелее! Давно мечтала переломать ей ноги! Мерзкая шлюха… да я тебе глаза вырву!
Ни слова не говоря, я кулаком изо всех сил ударила в ненавистное старое лицо.
Потом еще и еще, пока старуха не замолчала, плюясь кровью.
Кажется, я сломала ей нос.
Но и деньги вытрясла.
Кошелек из тертого алого бархата вывалился у нее из-за пазухи, когда я колотила ее.
Кое-как освободив свои волосы от ее костлявых рук, я оттолкнула избитую старуху от себя и схватила кошелек с пола.
Наподдала старухе пинка, чтоб та не так скоро оправилась и поднялась, и схватила корзинку.
Уже на бегу застегнула пальто и вывалилась из дома в мрак и холод, вслед за ушедшими детьми.
Они далеко не ушли, маленькие, слабые, одинокие.
В тумане хорошо были видны их тощенькие фигурки.
И слышен писк голодного котенка.
Почти бегом я их настигла, с трудом волоча тяжелую корзину.
Сорвав с корзины шерстяную толстую шаль, я набросила ее на плечи замерзающей девочки.
Мальчишку с котенком притянула к себе и накинула на него полу своего пальто.
Конечно, оно было очень тонким, и почти не грело. Но вдвоем под этим пальто определенно было теплее.
— Дай ему кусок хлеба, — распорядилась я, оторвав горбушку от похищенного каравая. Плач котенка становился невыносимым. Это крохотное существо словно молило меня спасти его, не дать ему умереть. И я мысленно обещала, что так и будет! — Он наестся и заснет.
Котенок за пазухой мальчишки, унюхав хлеб, зарычал, как маленький хищник.
И тотчас приступил к еде, завывая и шипя.
— Куда мы теперь? — слабеньким голосом спросила девочка, кутаясь в шаль и дыханием грея озябшие красные ладони.
— В одну ночлежку, — сказала я. — Я знаю одну.
— В ночлежке потребуют заплатить за ночь, — угрюмо произнес мальчик.
— У меня есть, — ответила я. — Все устроится! Ну, идем!
И мы втроем поспешно нырнули в холодный осенний туман, скрываясь от возможного преследования.
Глава 2. Ночлежка
Эту ночлежку я выбрала потому, что там брали совсем небольшую плату за право погреться у огня и провести ночь под крышей.
Она была почти на другом конце города. Но так было даже лучше. Там нас найти будет труднее.
А в том, что нас будут искать, я не сомневалась.
Получившая по заслугам старуха мне не простит побоев. И похищения ее бутылки с вином.
Да и муженек может подгадить.
Подослать кого-нибудь.
Так что лучше бежать как можно дальше…
Но вместо ожидаемого тепла и крова мы в конце нашего путешествия нашли лишь пустой дом, глядящий растерянно темными пустыми окнами.
— Никого! — в отчаянии выкрикнула девочка.
Она явно устала, замерзла и была голодна.
Идти искать новый приют?
Кажется, эта мысль доводила ее до слез.
Так велика была ее усталость.
— Нет, — ответила я ее не озвученным мыслям. — Не пойдем никуда. Зайдем сюда и попробуем согреться. Дом, конечно, пустой. Но по крайней мере, с нас никто платы не возьмет!
Внутри дома было темно, тихо и чуточку теплее.
Потому что холодный ветер не пронизывал нас. Стены немного защищали от стужи.
Почему покинули эту ночлежку? Видно, разорились хозяева.
Из дома, конечно, вывезли все, что можно.
Но сохранились топчаны, на которых спали люди. Поломанные табуреты. Покосившийся стол.
Ужасные пыльные одеяла, слежавшиеся и смерзшиеся.
Дети едва не рыдали, замерзшие и уставшие.
Мальчику было легче. Заснувший у него за пазухой котенок хот немного его согревал.
Девочке было хуже.
— Ничего-ничего! — ободряюще произнесла я, подтаскивая к давно остывшей железной печке на гнутых ножках топчан. — Сейчас согреемся!
Я усадила детей на деревянную постель, увязала их шалью. Стащила свое пальто и укрыла их сверху. Они сидели, прижавшись друг к другу и тряслись, как два зайца.
И смотрели на меня глазами, полными страха.
— Ничего-о-о, — повторила я, хотя от холода у меня зуб на зуб не попадал. — Сейчас-сейчас…
Я безжалостно разломала табурет. Разбила его, несколько раз кинув об пол.
Натолкала полную печку обломков и разожгла огонь.
Это удалось мне не сразу.
Табурет дымил, коптил. Я кашляла, толкала мелкие щепки в слабенький огонек, дула, поднимая тучи старого пепла.
И, наконец, раздула пламя.
Озябшие ребятишки потянули к огню руки, зашевелились оживленно.
А я стащила с их ног раскисшие мокрые башмаки и поставила прямо на железную печурку.
Боги, бедные дети! Как они шли в этой обуви по осенней стуже?
От осенних луж промокшая насквозь кожа обуви стала холодной, жесткой и грубой. Кое-где подошва отходила, и, наверное, из дыр выглядывали пальцы.
Да еще и чулки…
Одно название!
Можно сказать, что ребятишки шли в мокрых башмаках на босу ногу — такие ветхие и рваные чулки на них были!
Я раздобыла еще пару сломанных табуреток и тоже их расколотила, затолкала обломки в печурку.
От усилий и от жара, нагревшего железную печку, мне стало теплее.
Я насобирала брошенных одеял, штук пять.
Выколотила их как следует, и набросила на печь, сушиться.
Время от времени я их переворачивала, и тогда от раскалившейся печи жар волнами шел по комнате.
— Ну, все не так уж плохо, — заметила я, справившись с печью. — Неплохо было бы перекусить.
— В приюте сейчас едят суп, — тихо проговорила девочка.
— Нам все равно достались бы одни объедки, — сердито ответил мальчик. — Может, дали бы облизать котел. И только.
— Ну, свои объедки они пусть едят сами, — бодро сказала я. — У нас есть молоко хлеб и сало. Этого вполне хватит чтобы немного подкрепиться.
Я кое-как нарезала хлеб. Уложила на длинные белые ломти тонко нарезанное сало, пахнущее дымком, с красной прослойкой вкусного мясца, и раздала бутерброды детям.
Они тотчас с жадностью набросились на еду.
Учуяв запах еды, проснулся и оголтелый хищник за пазухой у мальчишки.
Его спасенный котенок.
С воем и рычанием зверек вылез из-под одежды мальчугана и впился в хлеб, прихватив кусок сала.
Мальчик не стал прогонять котенка, отдал малышу его добычу.
И тот с голодным урчанием принялся жевать кусок сала.
Себе я тоже сделала бутерброд и уселась рядом с детьми на деревянную лежанку, перекусить.
— Зачем ты возишься с нами? — вдруг спросил мальчишка.
Я глянула на него.
Мальчик явно с характером. Ершистый, колючий.
Как и многие неугодные приютские, он голодал и получал побоев намного больше, чем заслуживал.
Но это не истребило в нем доброго сердца. Не погасило любви, вложенной в его душу создателем.
Он по-прежнему был силен настолько, что заботился о тех, кто слабее его.
— А зачем ты возишься с этим котенком? — ответила я вопросом на вопрос.
Мальчишка сверкнул темными глазами исподлобья.
— Котенка я спас! Не мог позволить ему умереть на улице!
— Вот и я не могу.
— Что-то раньше ты не отличалась особым вниманием к нам, — язвительно заметил мальчишка. — Не заступалась за нас перед своим мужем! И уж совершенно точно не рвалась нас спасать, пока он и тебя не вышвырнул вон!
И это была горькая правда.
Я глянула на огонь, чтобы спрятать взгляд и свои слезы от этого маленького обиженного и озлобленного человека.
Поверит ли он мне, если скажу ему свою правду?
Да в целом мире кто поверит? Никто.
Только я не та Лотти, которую этот мальчишка знал.
Забитая молоденькая жена хозяина приюта, которую он подобрал в ночлежке, давно покинула этот мир.
А ее место заняла я.
Не самый плохой вариант для человека, который не собирался умирать, и все-таки нечаянно умер.
Но и не самый хороший.
— Разве я хоть раз обидела тебя, Алан? — тихо спросила я. — Почему ты так зол на меня? Я жила с тобой под одной крышей, работала для тебя, ела из одного котла…
— И никогда не заступалась за нас перед своим мужем! — яростно воскликнул мальчишка.
Ясно.
Просто так прощать меня и подпускать к себе он не собирается.
— Сегодня же вступилась, — напомнила я ему.
Он снова фыркнул.
— Потому что почуяла, что одна пропадешь! Мы-то заработаем себе на кусок хлеба. А вот ты… притворилась добренькой, чтоб к нам подлизаться?
Однако, какая самоуверенность! И сколько горькой, ядовитой боли в его словах!
— Была бы добра, какой хочешь казаться, так всегда б о нас заботилась. А ты этого не делала! Почему?
Он помнил все обиды, нанесенные ему хозяином приюта, и винил меня в том, что в свое время я его не защитила.
Теперь моя опека казалась ему фальшивой, не настоящей.
Это как замаливать грехи перед смертью.
Поздно и неискренне.
Странно. Этот мальчишка сейчас казался мне сильным, почти как взрослый человек. И он подавлял меня своим превосходством.
— Мне было страшно, — просто ответила я. — Я боялась.
— Боялась? — насмешливо произнес он. — Чего?
— Того же, чего и все боятся: побоев, — ответила я. — Боли и немилости у хозяина.
Мальчишка насмешливо фыркнул.
— Глупости! — ответил он. — Большие, я имею в виду взрослые, не должны бояться ничего!
— Отчего же? — удивилась я. — Взрослые тоже чувствуют боль. И им тоже ведом страх. Даже самые храбрые из взрослых боятся. Это обычное чувство. Оно ведомо всем. Сколько тебе лет?
— Девять, — насмешливо фыркнул мальчишка.
— А мне только девятнадцать, — ответила я. — Я немногим тебя старше. И не такая уж взрослая.
Мальчишка больше не сказал ничего.
Под моим пальто, в жарком густом тепле от железной печи детей разморило, и они, насытившись, начали клевать носом.
Я подтащила к печке ближе еще один топчан.
Натолкала в печь деревянных обломков так плотно, что огонь еле проблескивал между деревянными обломками.
Пару одеял я накинула на засыпающих детей.
Их одежда, шаль, мое пальто и эти одеяла — им должно быть тепло до утра.
Три нагретых на печи одеяла я забрала себе.