- -
- 100%
- +
Старик, словно змея, кинулся вперед. Он выхватил эти несчастные гроши из руки мальчишки и ударил его. Да так, что Карл вскрикнул и покатился по полу.
— За что бьёте!? — закричала я, кинувшись к рыдающему Карлу.
И тоже получила затрещину, да такую, что в ушах зазвенело.
— За что?! — прошептала я, обнаружив, что сижу в куче золы, а лицо мое пылает и ноет от боли.
— Как вы посмели! — проревел папаша Якобс, жадными руками перебирая медяки так, словно это алмазы чистейшей воды. — Вы!.. Вы обворовали меня!.. Вы забрались ко мне в комнату и украли мои деньги! И у вас наглости хватает говорить, что вы заработали их!..
— Но мы их заработали! — заводясь, выкрикнула я.
— Замолчи, гадкая девчонка! — задушено просипел папаша Якобс, потрясая пальцем у моего носа. — Замолчи! Вы украли! Нет, это не он, — папаша с презрением глянул на собственного сына и ткнул его в бок тяжелым башмаком. — У этого ничтожества не хватило б ума и наглости. Это ты, мерзкая девчонка!
— Я?!
— Ты, ты! На базаре о тебе говорили много всякой гадости, — Якобс мерзко захихикал. — Ты думала, я не слышал?! Грязная воровка! Да я тебя в печи запру и испеку до румяной корочки!
— Что?!
— До смерти засеку! — шипел этот садист, надвигаясь на меня. Его красная рожа так и тряслась от злости. — Ты что, думаешь, я просто так потратил пару серебряных?! Это ты меня кормить должна, а не наоборот! Думала поживиться в моих карманах?! Думала, тебе сойдет с рук твое воровство?!
Он ухватил нож со стола и ткнул им в мою сторону.
— Я вам сейчас пальцы отрублю! — прорычал он. — Чтоб не смели трогать моих денег!
— Мы не крали, — рыдал Карл. Его радость улетучилась, и у меня сердце сжалось от боли — сколько ж отчаяния было в его плаче! — Вы же заперлись на замок, отец… Как бы мы вошли?!
Этот аргумент отрезвил размахивающего кулаками папашу Якобса.
Не знаю, что там у него за замок, но, видимо, хозяин таверны думал, что таким двум недотепам его отпереть не под силу.
— Хм, хм, — пробормотал он, поглаживая небритый щетинистый подбородок. — В самом деле… Хм, хм…
Он еще раз глянул на медяки в его руке, понимая, что они действительно заработаны. И заработок действительно хорош.
Откинул нож на стол и поскреб в плешивой голове.
— Заработали?! Столько?!
Я перевела дух. Наверное, я ожидала еще и того, что хозяин извинится. Ну, хотя б скажет, что погорячился спрсонья. Но не тут-то было!
Он еще раз ткнул Карла в бок ботинком, пребольно, так, что несчастный снова жалобно вскрикнул и зашелся в рыданиях, а мне влепил еще одну пощечину, да так, что в голове колокола зазвенели!
— Мелкий выродок! — прошипел папаша Якобс с ненавистью. — Завтра чтоб вдвое больше этого было, понял?!
И он неспешно и тяжело поднялся по лестнице и снова исчез в своей комнате.
Когда за отцом закрылась дверь, Карл дал волю чувствам.
Он разревелся пуще прежнего, так, что у меня чуть сердце не разорвалось от жалости.
— За что?! — горько причитал мальчишка, утирая мокрые щеки. — За что он меня так не любит?! Почему я такой дурак, что собственный отец меня ненавидит?!
Тут и у меня слезы брызнули из глаз. Сил не было видеть, как страдает это доброе маленькое несчастное существо!
Я обняла его, прижала его к себе, и он доверчиво уткнулся мне в плечо, выплакивая свое горе.
— Ты не дурак, — сказала я уверенно, баюкая и утешая его. — И не любит он не тебя за то, что ты лучше него, а не потому, что ты дурак! Ты… ты очень хороший и добрый, Карл. Не надо винить себя за то, что он тебя не любит. Ты в том не виноват. Просто люди бывают… злые. Без причины.
— Но-но-но, — от слез Карл начал заикаться. — Но я так хотел бы, чтоб он меня любил! И хоть изредка ласково смотрел на меня! Разве я много прошу?!
— Разумеется, нет, — утешила я его. — Это совсем немного.
— Завтра он засечет меня до смерти, — прошептал Карл обреченно. — Денег не будет, и я…
— Будут, — твердо ответила ему я. — Все у нас будет! Уж я постараюсь!
Он недоверчиво глянул на меня.
— Ну что? Ты и сегодня не верил, что нам заплатят, — сказала я твердо.
— Не верил, — всхлипнул он, успокаиваясь.
— Ну вот утри свои слезы, — сказала я ему. — Все у нас будет хорошо!
Я говорила эти слова утешения и ободрения, а у самой поджилки тряслись.
Не-не-не-не, мне тут не нравится! Как бы выбраться отсюда поскорее, пока папаша Якобс не спустил с меня шкуру?!
Глава 4. Волшебный шкафчик
Карл быстро утешился.
Точнее, плакать перестал, утер слезы, и снова взялся за метлу, шмыгая носом и время от времени тяжело вздыхая. Сердце-то его как было разбито, так и осталось…
А у меня мозг закипал. Мысли метались в поисках выхода.
Нет, тут долго жить невозможно!
— Карл, а как мне выкупить свободу у твоего отца?
Паренек посмотрел на меня самым несчастным взглядом, на какой только был способен.
— И ты меня покинуть хочешь, — с тяжким вздохом произнес он. — Никому я не нужен и не дорог…
— Нет, нет, что ты! — с жаром воскликнула я. — Я тебя не оставлю, обещаю! Даже если я уйду отсюда, я… я… тебя с собой заберу!
Карл грустно улыбнулся.
— Да на что я тебе, — сказал он уже веселее. Мое желание его освободить от папаши показалось ему забавным. — Бестолковый, еще и делать ничего не умею… Но спасибо за твою теплоту.
— Нет, нет, нет, я не пошутила! — я даже ногой топнула. — Я была бы рада твой помощи и поддержке, если б стала свободной и смогла бы… ну, например, свое дело открыть! Вдвоем у нас вышло бы быстрее и лучше. И кто сказал тебе, что ты бесполезный? Папаша твой? Да он же едет на твоем горбу! Ну, не умеешь ты готовить — так тебя никто и не обучал. Зато остальное ты умеешь.
Карл расцвел от моих немудреных похвал, спрятал смущенно глаза.
— Ты исполнительный, не ленивый. На тебя положиться можно! Это дорогого стоит. Так что не слушай папашу, слушай меня. Твои услуги очень дорого стоят. Ты мог бы и сам наняться к кому угодно. Притом не за тумаки, а за деньги. Кстати, почему ты этого не делаешь?
Мальчишка пожал плечами.
— Но такова воля моей покойной матушки, — ответил он. — Она хотела, чтобы я всегда тут жил.
Так-так.
А это попахивает тем, что таверну-то мать завещала не мужу, не папаше Якобсу, а именно Карлу! Поэтому папаша и не гонит сына отсюда.
— Это была ее таверна?
— Да.
Так-так-так…
— И писать мама твоя умела? Наверняка завещание оставила?
Карл пожал плечами.
— Наверное.
— Но ты его не видел?
— Отец сказал, что оно не для меня написано.
Так-так-так!
Побег отменяется. По крайней мере, до тех пор, пока не найду подтверждение моим догадкам.
Но вот от папаши Якобса избавиться нужно. Если дом и принадлежит Карлу, то купил-то меня папаша. И если он уйдет, то утащит меня за веревку, как козу. Так что сначала свобода, а потом справедливость, равенство и братство!
— Так как мне освободиться?
— Об этом лучше у него самого спросить, — ответил Карл неуверенно. — Я слышал, что можно выкупить самого себя за ту плату, что назначит хозяин. Но я же не знаю, сколько денег он с тебя попросит.
— Что-то рановато на свободу захотела!
Я так и подпрыгнула. Что за манера у этого папаши Якобса — подкрадываться незаметно и говорить подлым змеиным голосом!
Если б метла была не у Карла, ау меня, я б с воплем шарахнула ею подкравшегося хозяина. От неожиданности. А так просто нервно вздрогнула.
Папаша Якобс был доволен.
Кажется, он доел остатки чечевичной похлебки. Его щетинистая физиономия была испачкана оранжево-желтым, словно он ел, опустив лицо в миску. Как свин.
Он чавкал и пальцем отирал остатки супа со стенок миски. А потом отправлял их в рот. Фу.
— Любой человек жаждет вернуть утраченную свободу, — как можно тверже произнесла я, смело глядя на папашу Якобса.
— Я взял тебя не для того, чтоб выпустить волной пташкой в свет! — сердито ответил он, отирая грязную руку об живот. — Ты видишь, что здесь все в упадке? Женской руки тут не хватает! Нужно все отмыть, привести в порядок!
— Отмою, —не моргнув глазом, ответила я.
— Но это еще не все! — желчно продолжил старикашка. — Помимо уборки еще готовка… Ты, стало быть, хорошая стряпуха?
— Лучшая в городе, мастер Якобс, — не моргнув глазом ответила я.
— Значит, деньги не украла, а заработала, гхм, — похоже, паранойя Якобса поутихла. Он отведал моего супа и поверил, что заработать я и вправду могу. — Значит, так. Хочешь на свободу усвистать? Изволь! Кроме ежедневной работы здесь верни мне потраченное на тебя на торгах — пару серебряных. Да содержание твое, еще пару, да кров над головой, да… словом, дюжина серебра!
У меня в глазах потемнело. Дюжина серебряных! Это где ж их взять!
— Ну, еще перемыть тут все, перечистить, — продолжал папаша Якобс. — Ну, чего встала? Быстрее исполнишь все, быстрее освободишься! За работу давай принимайся, лентяйка!
Он обернулся к Карлу, покопался в кармане грязных штанов и вынул пару монеток.
— Живо тащи мне самогону! — рявкнул он на сына, кинув ему деньги. — Да смотрите мне! Ужин погано приготовите — шкуру спущу с обоих!
И, шаркая ногами, побрел в свою комнату.
Вот же жадный старикашка! Уборка, готовка, и прочие услуги
Двенадцать серебряшек, двенадцать! Откуда столько взять?!
Положа руку на сердце, это было чересчур много.
На десять серебряных можно было купить маленький, но приличный домик. На оставшиеся два — корову или пару молочных коз. Молоко продавать, уже с голода не помрешь.
Откуда бы мне, несчастной служанке, столько денег взять?!
И утащить у папаши Якобса не получится. Он прекрасно считал. Он знал, сколько лесорубов к нам заходит, мог посчитать, сколько они денег оставят. Да еще и дрова… по дровам тоже мог определить, сколько гостей заходило.
Вот как тут заработать?!
— Не грусти, — робко ободрил меня Карл. — Я тут подумал… Ты права. Если я устроюсь к кому-то работать, ну, например, на ночь, то мы сможем набрать нужную сумму.
Я обняла Карла, чуть не расплакавшись.
— Добрый ты человек! — прошептала я. — Но ты итак устаешь. Не нужно еще больше тянуть из себя жилы. Нет; я что-нибудь придумаю.
— Да что ж тут придумаешь, — произнес Карл, тяжело вздохнув.
— Моя забота! — ответила я. — Ну, беги за самогоном! Нам бы отдохнуть немного, а потом ужин готовить. И лучше бы чтоб папаша твой не стоял у меня над душой!
Карл ушел, а я налила в ведро воды погорячей, взяла щетку и принялась убираться.
Ведь лучше всего мне думалось, когда я работаю. Тогда излишняя энергия, подогревающая мне котелок до состояния закипания, уходила в движения. И думалось продуктивнее.
Таверна, и верно, была закопчена и засалена донельзя. Я яростно терла и терла стены, собирала грязную воду, текущую по дереву, и снова принималась шоркать щеткой.
Вымела всех невинных пауков вместе с их паутинами из углов — извините, ребята, вам тут не место!
Отскоблила столы и лавки, окатила их кипятком. Миски и чашки замочила в бадье со щелоком. С пола отскребла грязь, яростно работая щеткой. Да так, что на мокрых досках ни песчинки не осталось.
Словом, к обеду я отмыла зал. С меня сошло семь потов. В таверне пахло чистотой и влажным деревом. Чистая, словно новая посуда, была расставлена по полкам.
А я так и не придумала, что делать.
Признаюсь, меня охватило отчаяние.
Я очень устала, спать хотелось, руки тряслись. Если я так буду каждый день урабатываться, то о какой подработке может идти речь? Нет, не смогу…
От отчаяния и злости перешла снова на кухню, принялась драить шкафчики и всякие банки из-под специй.
Вот ведь тоже задачка! Сливки эти!
— А что, — робко предложила я, — если шкаф желания выполняет? Ну, вот со сливками же сработало! Шкаф, дай мне денег, что ли!
Я открыла дверцу.
Ничего там не было. Мокрые полки и рядок стеклянных банок.
— Ну, ладно, — проворчала я, закрывая дверцу. — Не просто денег! Двенадцать серебряных мне надо! Давай!
Я зажмурилась, досчитала до ста, открыла глаза, распахнула дверцу, и…
Ничего.
Пусто.
— Ну, я же не сумасшедшая, — чуть не плача, пробормотала я. — Сливки были, это точно! Я помню, как лила их в котел, как размешивала! Ну, что тебе стоит, шкаф?!
Нет, может, я все же чокнулась? Стою, со шкафом разговариваю… Денег у него прошу…
Даже банкомат так просто денег не даст! Там карта нужна.
А тут шкаф с дохлыми мухами.
Я захлопнула дверцу шкафа, прислонилась к нему пылающим лбом и задумалась.
Неужто нет выхода, и придется воспользоваться щедрым предложением Карла? Заставить мальчишку надрываться на двух работах? Нет, конечно, я б его прикрыла тут, в таверне. Все дела б за него делала. Дрова вон рубила б! Но он, такой худой и хрупкий, долго ли продержится?
Он вечно голоден.
Недоедает, наверное, со смерти матери. А может, папаша его не кормил и во время ее болезни. Как давно Карл видел мясо?
Наверное, очень давно.
Нет, если б он регулярно хорошо питался, тогда силенок у него было б побольше. И тогда можно было б принять его помощь. И не стыдно. Но его надо откармливать полгода, прежде чем он хотя б на человека станет похож.
И то — одним только чистым мясом.
Например, окороком. С хлебом и с теми же самыми сливками.
Воображение тотчас нарисовало мне морозный парок в холодильнике, где на огромной фарфоровой тарелке лежал копченый свиной окорок, перетянутый крепкими нитками.
Он соблазнительно пах копченостями, дымком и травами. Шкурка у него была темно-коричневая, жёсткая. Под ней — тонкая прослойка нежного сальца, кое-где сварившегося до холодца.
А само мясо, сочное, со слезой, розоватое к середине, прозрачное, если его нарезать тонко-тонко, пахнет неповторимым запахом коптильни, дыма, чеснока. Его можно разобрать по волокнышку, тоньше нити. И бутерброд с ним будет такой вкусный...
В лоб мне пахнуло холодом, и я даже вздрогнула.
— Что за черт? — пробормотала я, отчетливо уловив характерный запах холодильника и услышав звук работающего компрессора.
Распахнув шкаф, я не поверила своим глазам.
За деревянными дверцами шкафа действительно был холодильник.
И посередине него стояла тарелка с окороком!
А на боковой полке опять-таки нужные мне сливки…
За моей спиной раздался грохот.
То Карл уронил на пол принесенный бутыль с самогоном, увидев разверстые врата рая — холодильника.
Разумеется, бутыль он разбил.
Но изумление его было столь велико, что он даже не испугался гнева отца.
— Это… — бормотал он, указывая дрожащим пальцем на свет, исходящий из холодильника. — Это…
— Ты видишь то же, что и я? — осторожно спросила я. И покосилась на окорок.
— Чудо! — прошептал Карл.
Ага. То есть, я не сошла с ума. И сливки мне не привиделись.
Как, впрочем, и сбившая меня машина… К сожалению.
Размышления мои касательно моего попаданства в этот мир и окна в мой собственный прервал рев папаши Якобса. Он явно услыхал шум внизу. Да еще и спирт унюхал наверняка!
— Поганый мальчишка! — раздался сверху рев старика. — Где ты там ходишь?! Я дождусь сегодня свою бутылку?!
Вот тут настало время пугаться нам обоим. И Карлу, и мне. Мальчишка даже побелел, как привидение.
Но я не растерялась.
Четким движением я выхватили и окорок, и сливки из холодильника, сунула их в руки Карлу, и захлопнула дверцу шкафа.
Прижалась лбом к влажному после уборки дереву так, что все узоры древесины, наверное, у меня на лице отпечатались. Крепко зажмурила глаза и изо всех сил пожелала, чтоб там, за дверцами старого шкафа, оказалась бутылка деревенского отменного первача!
Чистого, как слеза.
Процеженного и очищенного. Крепостью градусов в шестьдесят! А то и семьдесят.
Я представила даже опьянение, которое наступает после первого же глотка такого пойла. Помню, был опыт по юности, по неопытности, когда из горячих блюд к этому напитку — только свежесобранная клубника, нагретая солнцем.
В лицо мне снова повеяло холодом, и я с победным криком распахнула дверцы шкафа.
Огромнейшая запотевшая бутыль ледяного самогона была прямо там, на полке!
И рядом надкусанная клубника…
— Ка-а-арл! — вопил сверху в ярости папаша Якобс. — Я сейчас убью тебя, засранец!
Одним четким движением я выхватила самогон из холодильника. Захлопнула дверцу шкафа.
Отняла у онемевшего Карла окорок, сливки и сунула их в печь.
Впихнула ему в руки адское пойло (которое, по моим расчётам, должно было вырубить папашу Якобса намертво на целые сутки), схватила Карла за плечи и развернула лицом к лестнице, на которой уже громыхали тяжелые ботинки старика.
— Где мой самогон?! — вопил разъяренный мой хозяин, появляясь перед нами.
Видок у него был еще тот. То ли недопил, то ли переел. Его штормило и бросало из стороны в сторону, руки так и прыгали, словно он Рахманинова играл. А вот глаза были совершенно трезвыми и очень злыми.
— Так вот же он! — прощебетала я, встав за Карлом и старательно закрывая собой от папаши Якобса осколки бутылки и лужу на полу. — Самый свежий и самый чистый, только для вас!
Бутыль была намного больше той, что разбил Карл. И наполнена чуть не до верху, под самую пробку, скрученную из какой-то коричневой грубой бумаги. Поэтому папаша Якобс так и замер, очумев от размеров сокровища, свалившегося ему в руки.
— Чего это так много? — подозрительно спросил он.
— Так скидка постоянным клиентам! — прощебетала я.
— Чего? — не понял папаша Якобс.
— Подарок вам, — пояснила я. — От хозяина заведения. Вы же постоянно у него покупаете. Вот он и решил вас отблагодарить.
— Дай сюда! — рыкнул старик, выхватив у Карла бутыль. И принюхался. — А чем это тут воняет?!
— Так мылом, щелоком и грязью! — радостно ответила я. — Я тут прибиралась, полы мыла, знаете ли…
— Не смей мне врать! — рявкнул старик. — Пахнет вином!
Он грозно наступал, и у меня сердце в пятки ушло. Если он увидит осколки и лужу, он нас точно убьет! Подумает, что ему две бутылки дали за обычную плату. А мы одну разбили. И тогда нам конец!
Но вместо панических воплей «мы все умрем!» я улыбнулась как можно приветливее и храбро шагнула вперед.
— Конечно, вином! Оно же у вас под носом! — я протянула руку и смело вытащила пробку, свернутую из… газетки «Сельская жизнь»?! — Видите? Пробка промокла, вот и пахнет. Ах, славный самогончик! Ядреный! Так и текут слюнки! Не нацедите мне кружечку?!
— Руки прочь! — рыкнул Якобс. Спиртовые пары ударили ему в нос, а оттуда в мозг. Точнее, в то, что от мозга осталось. И папаша Якобс слегка окосел. И даже слегка утратил бдительность и присел от опьянения.
Ворча и изрыгая проклятья, он развернулся, как стойкий оловянный солдатик, и побрел к себе наверх. А я перевела дух и обернулась к Карлу.
У того глаза были по медному пятаку.
— Ка-ка-как ты то сделала?! — только и смог вымолвить он.
— Да мне-то откуда знать! Это не я! — прошипела я.
И мы оба, не сговариваясь, обернулись к печке.
Окорок был там, соблазнительный, свежий, копченый.
Под ним лежал тоненький кусочек хлеба, свежего, с хрустящей корочкой, с ноздреватым белым мякишем. Кажется, над ним даже еще курился теплый парок. Свежеиспеченная горбушка!
Ну, я же представляла бутерброд.
Но, кажется, передала шкафу слишком сложный мыслеобраз. Поэтому бутерброд оказался… толстоват.
— Откуда это? — потрясенный, произнес Карл. У него слюнки текли, он жадно принюхивался к еде.
— Шкаф дал, — отрезала я. — Давай попробуем, настоящее ли то! А то мне все кажется, что только снится!
Я решительно пластанула кусок мяса потолще, положила его на хлеб. В глиняную кружку плеснула свежих, холодных, жирных сливок и протянула все это Карлу.
— Ешь! — грозно велела я.
Карла два раза упрашивать не пришлось.
Он уселся прямо на кучу поленьев и принялся уписывать лакомство, постанывая от удовольствия.
— Как вкусно! — прошептал он, подняв на меня восторженный взгляд. — Ничего вкуснее никогда не ел!
Тут он вдруг задумался и даже жевать перестал.
— А ведь ел, — сказал он вдруг. — Матушка, бывало, угощала меня сладостями и диковинными фруктами, которые тут не растут…
Аг-га!
— У твоей матушки, верно, был дар? — спросила я.
Карл пожал плечами и вернулся к еде.
— Вот и отец так говорил, — беспечно ответил он. — А матушка смеялась и говорила, что этот дар может освоить любой, у кого доброе сердце. Когда она умерла, отец думал, что дар будет у меня. Но ничего такого не произошло.
— Вот почему твой отец злится на тебя!
— Наверное. А может, я правда недостаточно добр, — задумчиво произнес Карл. — Поэтому матушкин дар не достался мне в наследство. Я ведь иногда сержусь на отца…
— А я что, ангел? — хмыкнула я насмешливо. — Откровенно говоря, твоего батюшку я б оприходовала оглоблей поперек спины! Но мне-то холодильничек открылся! Так что, скорее всего, дело не в том, что ты не добр. А в том, что дар открывается только женщине.
Сказала это — и задумалась.
Ведь папаша Якобс мог подумать точно так же! Специально купил меня, чтоб поэкспериментировать! Надо быть тогда осторожнее. Ведь если он узнает, что мне с первого раза удалось открыть его шкафчик, он меня на цепь посадит!
— А мама твоя всегда только еду доставала? — спросила я.
— Нет, не только. Иногда игрушки чудные. А если хотела порадовать отца, то монеты… золотые монеты со дна моря.
Ну, ясно. Якобсу игрушки-то не нужны, ему денег подавай! И живет он, наверное, на то немногое, что осталось о покойной супруги. А бедолагу Карла не пристукнул только потому, что все еще надеется, что в мальчишке проснется дар.
— Ты вот что, — сказала я Карлу решительно. — Бери окорок целиком и ни слова отцу о том, что видел!
— Но я не съем столько, — удивленно произнес Карл, глядя на огромную по его меркам гору мяса.
— А ты постарайся!
— Но я итак ничего бы ему не сказал! — упрямился Карл.
— Чудак человек, — я даже рассмеялась. — Да я просто хочу, чтоб ты питался хорошо.
— Но он испортится, — с сожалением сказала Карл. — Даже если я его возьму и начну есть, то не съем всего, и он пропадет. А так жаль! Вкусный очень. Нам придется его есть вдвоем…
И Карл уже смелее сам взял нож и отрезал себе кусочек.
— Знаешь что? — произнесла я. — Мы его продадим лесорубам. За отдельную плату. Это ведь наше, не так ли? Не твоего отца? Получается, он ничего не знает об этом мясе. И деньги, вырученные за него, мы сможем оставить себе. И так накопим на мое освобождение.
Глаза у Карла заблестели. В них появилась надежда.
— Ну, а если я научусь обращаться со шкафом твоей матушки так же лихо, как она это делала, то мы и таверну эту выкупим у твоего папаши и заживем припеваючи!
Глава 5. Гости таверны
Я хотела раздобыть хлеба, и загадала его. Но открывшийся холодильник был пуст и грязноват. В нем недавно повесилась мышь, в углу лежала корка чего-то несъедобного.
А посередине холодильника стояла пустая тарелка и на ней записка: «Приходите в другой раз».
— Ага, — повертев записку в руках, пробурчала я. — Значит, просить можно не более трех раз в сутки. Значит, надо бы список составить… Чтоб хотеть грамотно, значит.