Жена на продажу, таверна на сдачу

Но до составления списка дело не дошло.

До вечера мы с Карлом честно проспали, до отвала наевшись мяса и по-партизански припрятав остатки.

К часам пяти Карл меня разбудил, весьма по-свойски толкая в бок.

— Скоро лесорубы домой пойдут, — сообщил он мне. — Ну, и к нам зайдут… наверное. Надо перемыть посуду и наварить похлебки.

— А если не зайдут? — я потерла глаза, с трудом встала со стула, на котором проспала весь день. — Куда похлебку денешь?

— Обычно оставлял на утро, — признался Карл грустно. — Но твоя похлебка им понравилась, может, зайдут все же?

М-да, дилемма…

И с окороком как быть? Так, чтоб папаша Якобс не заметил?

— Знаешь что? — решительно произнесла я. — Свари-ка ему отдельно чечевицы. Как я варила. Без мяса. Сможешь? Мы и сливок ему плеснем, чтоб не обидно было. А я сварю гостям гороховый суп с копченостями. Горох-то и картофель у вас есть?

— Конечно! Там же, где и чечевица — в мешках в кладовой.

— Ну, и отлично. Значит, супу быть. И возьму я за него не два, а четыре полена. И гроша четыре за тарелку! Потому что с мясом! Половину папаше твоему отдадим, половину себе оставим.

— Хорошо! — обрадовался Карл.

— Деньги вырученные у себя спрячешь, — сказала я. — Ты-то дом лучше знаешь. Изобретешь тайник?

— Без проблем! — радостно ответил Карл.

И мы принялись за готовку.

Сначала Карл наносил воды и овощей — картофеля, моркови, лука, помидор, — и мы начистили их и приготовили для последующей варки. Замочили крупы перед готовкой.

Карл больше не боялся брать овощи. Да и вообще продукты и дрова.

Я даже заметила, что он выбирает лучшие, а чуть подпортившиеся помидоры выбрасывает. А раньше, небось, и тронуть бы их боялся?

Он как будто стал смелее и увереннее.

И я даже знала, почему. Потому что теперь он знал, что ответить на вопли папаши Якобса. Его раньше не учили готовить, а теперь я ему показала, что к чему. И он схватил на лету.

Это придало ему уверенности в его действиях.

Думаю, что теперь он и огрызающегося папашу просто отодвинул бы локтем. А тот не посмел бы ударить сына, стоящего у плиты, боясь схватить в ответ половником по темени.

Карл с важным видом в небольшом котелке тушил морковь, помидоры и лук. И вид у него был как у лучшего шеф-повара!

А я приступила к готовке супа.

В нашем огромном, начисто отмытом котле на небольшом огне я поставила варить золотой горох. А пока он закипал, я нарезала копченое красноватое мясо с окорока кусками, срезая его с тонкой мозговой косточки.

Впрочем, и кость тоже отправится в котел — для навара. И шкурка — для запаха. Ее я помыла, сполоснула кипятком и поскоблила ножом, чтоб она стала мягче и светлее. Нарезала ее тонкими полосками.

Горох мой меж тем закипел. Варево стал густым, желтоватым.

Карл аккуратно всыпал красную чечевицу в свои тушеные овощи.

А я ссыпала в свой котел мясо и помешала большой деревянной ложкой. Оно ведь не было сырым; а для навара достаточно было немного покипятить суп.

Густой сытный запах поплыл по кухне. Суп мой чуть припахивал дымком и травами — то, что надо.

Расторопный Карл бросился к дверям таверны и распахнул их, чтоб аромат нашей готовки пролился на улицу.

— Пусть окорок приманивает посетителей! — радостно пояснил мне Карл. — Так вкусно пахнет! Они придут обязательно!

— Скажи-ка мне, Карл, — поспешно очищая картофель от кожуры, спросила я. — А что пьют лесорубы?

— Известно что, — спокойно заметил он. — Пиво.

— Ага, — произнесла я, мысленно дополняя свой список для поставщика. — А почему же папаша твой его не варит? Или не покупает у кого? Будь у вас пиво, они бы сюда чаще заглядывали!

— Потому что дорого, — ответил Карл. — Ну, и потому что сам все выхлебает.

— Ага, — снова сказала я. — А вот если б мы с тобой продавали им пиво, то, наверное, мы бы ничего не выпили? А гости б заходили чаще?

— Так понятно, — солидно ответил Карл, подсаливая свою почти готовую похлебку. — Раньше они приходили. И музыканты у нас играли. И танцы были. Но…

— Но умерла мама, — подытожила я. — Понятно. Как думаешь, а не попросить ли нам у шкафчика пива?

— Пива? — удивленно переспросил Карл. — Но отец…

— Ты слышишь, — насмешливо перебила его я, — как стены дрожат? Это он храпит. Ничего он не услышит, если будет пить наш самогон. Вся таверна в нашем распоряжении!

— Наверное, можно попробовать! — задорно согласился Карл, дернув себя за ухо. — Ну, если поймает, всего лишь палкой угостит! Что мы, палки не отведывали? Зато денег заработаем много.

Карл управился с похлебкой раньше меня, конечно. Его маленький котелок вскипел быстрее, и чечевица упрела скорее, чем горох в моем огромном котле.

Карл плеснул в варево жирных сливок, помешал, попробовал. И на его физиономии расплылась довольная улыбка.

— Вкусно! — сообщил он мне. — Почти как твоя похлебка!

— Ну, и отлично. Живо тащи ее папаше! — скомандовала я. — За одним посмотри, что он там делает.

Вернулся Карл быстро. И был он очень удивлен.

— Послушай, — произнес он изумленно, — папаша и половины бутылки не выпил, а спит мертвецким сном, словно высадил сразу парочку! Даже не шевельнулся, когда я вошел. Что за пойло ты ему подсунула?

— А я что говорила?! — весело крикнула я, встряхивая сковороду с зажаривающимися луком и морковью. — Он нам не помешает! Ну, хватит вопросов! Давай, сыпь в суп картофель!

Карл проворно сдвинул с котла крышку, и сытный запах наполнил кухню.

Пар, казалось, можно было есть ложкой — такой он был густой и так вкусно он пах.

Мальчишка ловко сыпанул в жирно булькающий суп кубики картофеля и присыпал перцем густой бульон, блестящий кружочками жира от выварившейся мозговой косточки.

Овощи на моей громадной сковороде шкворчали в оранжевом масле. Лук был приятно-коричневого цвета, морковь – золотистой. Я помешивала их деревянной лопаткой, и с каждым мигом они приобретали всё более насыщенный цвет и аромат.

— Открывай! — снова скомандовала я Карлу. Тот опять сдвинул в сторону крышку, и горячее масло с тушеными овощами раскалённой оранжевой лавой потекло в котел.

Какой цвет! А какой запах!

— Ум-м-м, как вкусно! — вскричал Карл, глядя, как я размешиваю суп, и как в нем кипят кусочки мяса.

— Еще как! — подхватила я. — Поищи-ка лавровый лист в шкафчике. Кажется, там он был.

Карл, беспечно насвистывая, вприпрыжку побежал за специями.

Но почти тотчас же вернулся с самым странным выражением лица, на какое был способен.

— Что такое? — спросила я удивленно. — Не нашел?

— Там, — произнес Карл, замявшись. — Там странные гости какие-то. Не лесорубы.

— Ну! В мире полно людей-не лесорубов! — беспечно ответила я. Но Карл был непреклонен.

— Иди и посмотри, — проговорил он с нажимом, чуть склонив голову. Будто забодать меня собрался. — Сама.

— Ну, ладно, ладно! — сдалась я. — За супом только присмотри!

Я передала ему ложку и двинула посмотреть на необычных посетителей.

Ну, было от чего удивиться, скажем прямо.

Лесорубов, угольщиков, дровосеков еще не видно, зато за одним из столов, важно, как званые гости, сидели мамаша с папашей моего бывшего непутевого муженька!

В груди моей закипело, руки сами уперлись в бока.

— Какими судьбами в наши края? — язвительно поинтересовалась я, подходя ближе к этой парочке. Даже поздороваться позабыла.

Эта пара пиявок хором, не сговариваясь, уставились на меня.

Старик из внутреннего кармана своего черного, унылого одеяния вынул ложку и с противным хлюпаньем ее облизал.

Нет, каковы!

Разоделись как в церковь! В самое лучшее и нарядное.

Бабка нацепила чепец с оборками и лентами, на плечи натянула нарядную шаль. Под дряблым подбородком, на груди, у нее поблескивала дорогая брошь.

Старик за воротник заправил белую салфетку и расправил ее, чтоб не заляпать манишку при еде.

Весь их вид с ложками наготове говорил о том, что они собираются вкушать ужин.

— Ужин давай, — весьма нелюбезно ответил дедуган, тоже не здороваясь. — Да поживее.

Я перевела дух, изо всех сил сдерживаясь, чтоб не треснуть этого старого хмыря по голове, например, стулом.

— И не дерзи нам тут, милочка! — строго проскрипела старуха, глядя на меня своими сердитыми глазками. — Я не терплю дерзости! А будешь с нами невежлива — расскажу твоему хозяину, и он как следует поколотит тебя!

Я от злости только зубы стиснула. Ну, эти могут наябедничать и просто так, лишь бы нагадить и посмотреть, как папаша Якобс будет считать мне ребра… Небось, ради этого шоу и притащились?

— Так чего желаете? — как можно вежливей произнесла я, желая только одного: чтоб мой взгляд прожег их насквозь!

— Тебе же сказали, — так же сердито ответила бабка. — Изволь подать нам ужин, да поскорее!

Она передернула плечами, словно ей было зябко.

Или очень противно, будто она вляпалась рукой в соплю на заборе.

— Какая же тупая, — словно размышляя вслух, произнесла старуха. — Голова что решето… Сколько ж раз нужно повторить, чтобы она хоть что-то запомнила! И как сынок жил с нею! Маялся, небось, бедный…

— Да, — поддакнул старик серьезно. — Все беды в его жизни от баб. Говорил я ему, не женись. К чему хорошему привела эта женитьба? С такой женой немудрено загулять.

Старуха плаксиво скривила рот.

— Ах, — выкрикнула она, выдавливая из глаз пару слезинок, — это от отчаяния! Это все от горя, от безысходности и от отчаяния! Когда дома беда, разве будет в жизни что-то ладиться?!

Старик, утешая, погладил ее по плечу и зло зыркнул на меня.

— Поломала жизнь нашему сыну! — злобно рыкнул он.

— Исчадие ада, — всхлипывала притворно старушонка.

Господи, удержи меня от смертоубийства! Я уже хотела вцепиться в ее цыплячью тощую шейку! И трясти до тех пор, пока ее голова, похожая на растрепанный капустный кочан, не отвалится!

— Что там у вас подают сегодня? — проскрипел старикашка. — Мне двойную порцию! Я зверски голоден.

— Сегодня у нас гороховый суп с копченостями, — ответила я. — Миска будет вам стоить четыре медных монеты, потому что в нем мясо, и много! Наливать?

Старик даже ложкой от злости по столу треснул. А бабка оскалилась приветливой улыбкой людоедки.

— Милочка, твоей наглости нет предела! — сказала она ядовитым сладким голоском. — Что значит — «будет нам стоить»? Мы что, пришли сюда для того, чтоб тебе деньги просто так платить? Нет уж! Деньги надо заработать!

— Именно это я и пытаюсь сделать, — миролюбиво ответила я. — Готовлю и продаю похлебку. А желающие поесть за это платят. Так что деньги вперед; не то никакого супа вы не получите!

Лицо бабки так исказилось от злости, что я невольно подумала о восстании мертвецов и зомби.

Казалось, эта старая ведьма сейчас бросится и выкусит мне мозг.

— Ах ты, негодная мерзавка! — прошипела старуха, стискивая свою ложку с такой злостью, будто ею собиралась мне сердце вырезать. — Да как ты смеешь мне перечить?! Мой сын — твой муж, и ты обязана относиться ко мне с почтением!

— Бывший муж, шляпа, — грубо ответила я, отступая от стола. Потому что ничем хорошим эта встреча кончиться не могла. — Он меня продал! Вы даже денег получили от этой сделки. И с той самой минуты я вам больше не принадлежу! А значит, и недолжна вам ничего!

— Ты жила в нашем доме! — шипела старуха, наступая на меня и тыча в мою сторону своей ложкой. Ложка, к слову, костяная, дорогая, крепкая. — И мы тебя не вышвырнули на улицу, а пристроили, дали возможность работать! Ты нам по гроб жизни обязана!

— Может быть, может быть, — я ловко отпрыгнула от опасной старухи. — Только вот в этом доме мне ничего не принадлежит. Тут все хозяйское. Не мое. И на добро папаши Якобса вы прав никаких не имеете!

— Хозяйское! — взвился старикан с лавки, как ужаленный. И завопил тонким голосом. — Так он должен платить тебе за работу! Вот эти деньги ты нам должна отдавать!

Нет, каково?!

— Ничего он мне не платит! Стол и кров — вот моя плата! Могу на ночь уступить кучу золы, поспать! Устроит?!

— Раз так, — скрипел папаша, — то отдавай нам свой обед. Это будет справедливо и правильно. Хоть как-то отплатишь нам за нашу доброту и понесенные убытки.

— А я чем питаться буду?! Вашими молитвами?!

— Работай, значит, лучше, — шипел старик. — Чтоб и самой что-нибудь перепадало! Бездельничать ты любишь, конечно! Но нужно думать и о том, как нас содержать! Так что это не наши заботы, шевелись-ка лучше шустрее!

— Мы нуждаемся, — зло шипела старуха, тыча в меня ложкой. — Кто о нас должен позаботиться?!

— А почему я?! Сына своего просите!

— Нахалка какая! — возмутилась старуха совершенно искренне. — Ты же знаешь, что он вынужден был уехать! А в Белом Городе жизнь дорога, он сам будет едва сводить концы с концами! Так от кого ж нам требовать помощи, как не от тебя?

У меня от возмущения дыхание перехватило.

Белый Город, чудная мечта, сон наяву.

Говорят, его когда-то давно строили эльфы.

С тех пор много веков прошло, эльфа уже не встретишь. А город все стоит, поражая воображение своим великолепием и красотой.

И жизнь там недешева.

— Проигравшийся в пух и прах засранец на самом деле имеет столько денег, что может и в Белом Городе устроиться?! — яростно вскричала я. — А говорил, что содержать меня не сможет! О-о-о, козел!

— Ты кого это козлом назвала?! — завопила старуха, багровея. В этот миг она стала похожа на вареную черепаху. — Ах ты, дочь гадины!

И она вцепилась мне в косы. Я заверещала, бестолково маша руками. Никогда неумела драться, и вот те на.

Старик меж тем решил в нашей драке участия не принимать.

Бочком, бочком, он пробрался к печи, черпанул из котла супа. Ему сразу же попалась мозговая косточка с влажно блестящим сварившимся костным мозгом. Старик мигом обо всем позабыл и принялся ее жадно грызть и трясти, стараясь добраться до лакомства.

Мы же со старухой сцепились не на шутку.

Она все дергала меня за косы, визжала, как циркулярная пила, а я безрезультатно лупила ее по плечам.

И кто знает, чем бы все это кончилось, если б помощь не пришла с самой неожиданной стороны.

— Они бесплатно пожирают мою похлебку! — раздалось с лестницы трагично и драматично. Любой драматический актер обзавидовался бы.

Это мой хозяин вышел посмотреть, что это такое происходит в его таверне, откуда столько шума.

За его плечом маячил перепуганный Карл. Видно, это он позвал отца в поддержку, видя, что численный перевес не на нашей стороне.

А нетрезвый папаша Якобс — это был именно он, — выдержав эффектную паузу, громко икнул и кубарем скатился по ступеням.

Однако, тотчас же подскочил на ноги, как ни в чем не бывало, и накинулся с кулаками на старика.

Тот, не прекращая посасывать голую уже кость, зачем-то горстями хватал горох из стоящего рядом с печью мешка и сыпал себе по карманам.

Нападение папаши Якобса заставило его отказаться от этого увлекательного занятия и обратить все силы в оборону. Тем более, что папаша Якобс оказался не дурак подраться. Он принялся так мутузить старика, что ворованный горох брызнул в разные стороны.

— Мое добро-о-о! — визжал тенорным фальцетом папаша Якобс, кулаками выколачивая пыль из спины старика. — Мой горох, моя чечевица! Ме-еня обворовывать!..

— Не обворовывать, — пыхтел старик, кое-как защищаясь от крепких кулаков папаши Якобса. — А только лишь забрать причитающееся нам!

— Тут все мое! — ревел Якобс.

— Купил девку по дешевке! — завопила ему в ответ злая старушонка, выпуская мои волосы из своих цепких ручонок. — Да она стоит в несколько раз дороже! Отдавай то, что не додал!

Она так пихнула меня, что я кубарем покатилась по полу. А старая мегера накинулась на Якобса и повисла на его спине.

Тут и Карл подключился.

Схватив метлу, он принялся колошматить ею прицепившуюся к отцу бабку. Якобс воодушевленно тузил старика.

Я сидела в ужасе.

И неизвестно, чем бы кончилась потасовка, если б папаша Якобс не начал побеждать.

Старик рвался из его рук, оставляя клочья своей одежды. Та расползалась по швам с сочным хрустом. В руках папаши Якобса осталась уже пара черных клочков от парадного сюртучка старика.

Бабка, наполучав метлой, съехала со спины Якобса на пол и сидела, громко охая.

И тогда старикашка предпринял отчаянную попытку победить.

У стола он оставил свою трость; за ней-то он ринулся в великолепном прыжке.

И ею же нанес сокрушительный удар папаше Якобсу прямо по темени, отчего тот рухнул, как подкошенный. Полилась кровь, пропитывая редкие волосы и колпак Якобса.

— Убили-и-и, — хрипел он. Его глаза совершали неторопливый обход глазниц независимо друг от друга.

Карл бросился к отцу — вот добрая душа!

Старуха, увидев такой поворот, ползком двинула на выход, притом весьма шустро. А старик, нервно одернув рваный сюртук, попытался придать себе гордый вид. Неспешно направился на выход, но не удержался — в пару прыжков вернулся к мешку с горохом и ухватил еще пару горстей.

— Вон! — прокричал Якобс. Он кое-как уселся и запустил свой тяжелый башмак в старика, как в нашкодившего кота.

Башмак прилетел точно старику по горбу, и тот прыснул, как испуганный курёнок.

А папаша Якобс внезапно повеселел.

— Хы-хы-хы, — рассмеялся он, рассматривая то, что было зажато в его руке.

Вместе с тканью сюртука он вырвал у старика и карман. В нем оказался кошелек, набитый медяками. Убытки и легкие телесные окупились с лихвой.

— Молодец, девка, — сурово похвали меня Якобс. — Не отдала хозяйского добра ворью!

Он почесал побитое темя и застонал. Видимо, удар был все же нешуточный. Папаша Якобс все никак не мог подняться, и нам с Карлом пришлось тащит его наверх под руки.

Там он повалился на свою кровать, прижимая к сердцу добытый в драке кошелек. Ему сделалось худо, и пришлось делать примочки из самогона и теплой воды.

А он метался и стонал, словно и в самом деле помирал.

Но денег из рук не выпускал.

Жуть!

Через полчаса, вроде, ему стало получше. И он прогнал нас, хлебнув как следует самогона и громко захрапев.

Мы с Карлом перевели дух и переглянулись.

— Ну, — произнес он. — Теперь идем кормить ужином лесорубов!