Саркис: Сумерки

Глава 2: Активный объект

Пробуждение вышло дёрганым: я села на диване и первым делом схватилась за левое запястье. Шрам. Белый, тонкий, на сантиметр длиннее старого, полученного от стекла в первую неделю работы. Плечо всё ещё ныло, синяк из Пролога расползся желтоватыми разводами, но новых отметин, кажется, не прибавилось. Я встала, подошла к зеркалу ванной, включила воду и долго разглядывала запястье. Кожа вокруг шрама была прохладной, словно метку поставили не багнутые сущности из коллектора, а сам Город — своей ледяной рукой.

— Пятьдесят пять процентов, — пробормотала я, намыливая руки. — И Гавань Теней как призовой уровень. Добро пожаловать, здесь вас убьют чуть позже.

Кофе пила молча, без музыки. Кружка с треснувшей ручкой грела пальцы, но внутри оседал холодок. Обещание Лине — найти Марка — висело надо мной как долговая расписка. «Стражи увели в Гавань». Значит, путь туда неизбежен. И плевать, что я понятия не имею, где искать и как отбиваться. Я знала только одно: невидимый протокол ведёт меня как поезд по рельсам, и сегодняшняя ночь — следующая станция.

Алевтина уже была в мастерской, когда я дёрнула дверь. Колокольчик звякнул, запахло мятой и её чаем с чабрецом. Аля возилась у ресепшена, поливала фиалку «Зиночку», и, как обычно, забыла, что очки висят на шее. Я улыбнулась, но она тут же прищурилась:

— Ты опять не спала, а существовала горизонтально.

— Аля, я выспалась, — соврала я и включила кофе-машину.

— Угу, — она поставила лейку и поправила сиреневый ремешок на поясе. — Тогда отчего у тебя шрам на руке, как будто ты ночью стекло резала? И синяк на плече цветёт, как пион на майские.

— Аля, это производственные травмы. Ножницы острые.

— Ножницы у тебя на плече не оставляют следов, — отрезала она, но развивать тему не стала, лишь пододвинула ко мне чашку с чаем. — Попей. От всего помогает.

Я хмыкнула, но чай взяла. Иногда Аля бесила своей наблюдательностью, а иногда — вот как сейчас — хотелось её обнять и никуда не отпускать.

Около полудня пришла она. Девушка лет двадцати пяти, волосы тёмно-русые, стрижка — асимметричное каре: левая сторона до плеча, правая до скулы. Серые глаза, тонкие губы, нервная привычка трогать мочку уха — дёрнет, отпустит, снова дёрнет. Я мысленно отметила: «серьги нет, но жест въелся».

Я усадила её в среднее кресло, накинула пеньюар. Она попросила «освежить форму, убрать посечённые концы, но длину не трогать». Говорила тихо, слова проглатывала, и всё время смотрела не в зеркало, а куда-то в район моих ножниц.

Я взяла «девочек» — прямые ножницы — и начала работать. Скользнула пальцами по волосам, оценивая структуру: тонкие, мягкие, но посечённые. И вдруг этот жест — она дёрнула мочку — резанул меня как током. Перед глазами вспыхнуло: чьи-то пальцы, тоже трогающие мочку уха, смех, запах хвои, и гулкий голос: «Крис, не крутись, а то уши будут разные». Я замерла. Картинка провалилась, оставив звенящую пустоту. Челка упала на глаза, я сдула её нижней губой и одёрнула себя: «Не сейчас».

— Всё в порядке? — спросила девушка.

— Да, волос хороший. Почти не секутся, — ответила я на автомате.

Но руки дрогнули. Щёлкнула ножницами слишком резко, и прядь ушла на миллиметр короче, чем нужно. Алевтина будто почувствовала — бесшумно подошла и легонько поправила мою кисть. Я сжала челюсти и закончила стрижку, стараясь не смотреть на мочку уха девушки, хотя жест преследовал меня, как заевшая пластинка.

Когда она ушла, я села на подлокотник кресла и потёрла висок. Голова наливалась болью, перед глазами плыли размытые образы: хвоя, смех, пальцы у мочки — и чёрный провал, как обрезанная киноплёнка. Аля подошла, поставила на столик чашку чая и спокойно произнесла:

— Дорого. Понимаю. Но хорошая стрижка живёт дольше, чем обида на цену.

Я не поняла, к чему это, но кивнула. Алевтина продолжила:

— Ты сегодня держала ножницы так, будто это не инструмент, а оружие. И глаза у тебя были не здесь, Крис. Далеко.

— Аля, просто не выспалась.

— И поэтому чуть не снесла девушке пол-уха?

Я промолчала. Аля не давила, лишь добавила:

— У тебя, знаешь, бывает взгляд, как у человека, который ночью проживает вторую жизнь. Я не знаю, где ты там ходишь, но если там нужна помощь — я здесь, и чайник горячий.

Она ушла в подсобку, а я осталась смотреть в зеркало. В нём отражались три кресла, тёплые бра и высокая фигура с белыми волосами, за спиной которой на миг проступил неоновый глаз из Переулка Граффити. Я сморгнула — и всё исчезло.

Остаток дня прошёл как в тумане. Двое мужчин под машинку — простая стрижка «четвёрка». Женщина на окрашивание в рыжий — я работала на автомате, но каждый раз, когда отворачивалась от зеркала, краем глаза ловила движение. В зеркале моечной на миг мелькнула вывеска «Красный шум», а в зеркале туалета — чья-то тень, стоящая за спиной. Я оборачивалась — пусто. Это Город просачивался в реальность, как вода сквозь трещину. Я уже не пугалась — злилась.

Вечером, выключая потолочный свет, я задержалась у узкого вертикального зеркала в коридоре. Амальгама зарябила, и в ней на секунду проступил Переулок Граффити: скамейка, фонарь, мерцающий фиолетовый глаз. И строка, как на терминале: «Прогресс: 55 %». Я приложила ладонь к стеклу — оно было тёплым, почти горячим.

— Ну что ж, Гавань Теней, — прошептала я. — Встречай.

Дома я снова не стала ужинать. Душ, кофе, торшер, диван. Тело стало ватным, непослушным, и я провалилась в холод, пахнущий озоном и гарью.

Переулок Граффити встретил меня тишиной, но она была недоброй. Цифровая морось сыпала чаще обычного, ржавая скамейка блестела от влаги, а на стене горел терминал — тускло, только «55 %», без дополнительных строк. Я вдохнула озон, потёрла шрам на запястье и пошла на запад, к Гавани Теней.

Гавань начиналась резко: только что были обжитые кварталы Мерцающего рынка, а через мост уже потянулись тусклые синие неоновые огни, длинные тени и запах машинного масла, смешанный с озоном. Улицы стали шире, дома ниже, окна заколочены. Редкие фигуры оглядывали меня, но не связывались — чужака здесь чуяли за версту. Где-то вдалеке гудели силовые поля и раздавались глухие удары — будто молотом по металлу.

Я искала лабораторию «Зеркальный шунт», о которой вполголоса говорили на рынке. Там, по слухам, можно достать эмпатическое оружие и информацию, если не жалко потратить слепки или нервы. Ориентиров у меня было два: бар «Красный шум» и грузовые доки на самом краю сектора.

Бар я нашла быстро — ржавая вывеска с бегущей строкой помех. Но не успела пройти мимо, как из проулка за ним донёсся резкий шипящий звук, за ним — вспышка, яркая, с фиолетовым отливом, и чей-то крик, скорее злой, чем испуганный. Я прижалась к стене и выглянула.

В тусклом свете доков шёл бой. Двое Стражей — чёрные глянцевые фигуры без лиц, только матовые забрала — наступали на маленькую группу. Один Страж уже лежал ничком, его броня дымилась. Ещё двое пытались обойти с флангов.

За перевёрнутым контейнером укрывались двое. Мужчина лет сорока, очень прямой, подтянутый, седой ёжик волос, на лице — широкая ухмылка, совершенно неуместная под огнём. Одет в серую футболку, тактический жилет поверх, в руках — эмпатический разрядник, самодельный, с кустарной гравировкой на стволе. Рядом с ним — девушка, совсем молоденькая, короткие фиолетовые волосы, на щеке татуировка-штрихкод. Она ловко перезаряжала какой-то цилиндр, из которого сыпались искры, и орала на мужчину:

— Глеб, слева заходят! Долго мне ещё держать?

— Держи, Шило, держи! — отозвался тот с хохотком. — У нас гости! — он вдруг заметил меня. — О, а вот и белая голова! Эй, Проводница, присоединяйся! Или постоишь, посмотришь, как нас дефрагментируют?

Я выругалась сквозь зубы. Этот седой меня знает? Но раздумывать было некогда: один из Стражей заходил слева прямо на меня. Он вытянул руку, и в ладони засиял холодный белый шар — разрядник подавления. Я нырнула вправо, перекатилась по мокрому асфальту — как в дешёвых боевиках, и, к моему удивлению, вышло удачно. Страж выстрелил — заряд ушёл в стену, разметав цифровую крошку.

— Шило, кинь ей глушилку! — крикнул Глеб.

Девушка метнула в мою сторону небольшой цилиндр с мерцающим синим индикатором. Я поймала его на лету, хотя ладони вспотели. Цилиндр завибрировал, нагрелся, и я швырнула его под ноги Стражу. Раздался низкий гул, фигуру Стража окутала сеть синих разрядов, он замер и рухнул лицом в асфальт. Броня задымилась.

— Неплохо для новенькой! — хохотнул Глеб и двумя выстрелами снял последнего Стража — тот рассыпался снопом чёрных пикселей. Тишина наступила мгновенно, только в ушах звенело.

Я поднялась с асфальта, отряхивая колени. Глеб уже стоял, уперев разрядник в бедро, и разглядывал меня с неприкрытым интересом.

— Кристина, семьсот тридцать четыре-К, Проводник третьего уровня, прогресс пятьдесят пять процентов, — перечислил он как по бумажке. — А я всё думал, когда ты до нас доберёшься. Меня зовут Глеб. Это Шило. — Он кивнул на напарницу, которая уже деловито обшаривала дымящийся труп Стража в поисках годных деталей. — Добро пожаловать в Гавань Теней, белая. Местные зовут этот Город Саркис-13. Не спрашивай, почему тринадцать, — плохая шутка кого-то из основателей. Прошу прощения за бардак, не ждали гостей. Но ты, я смотрю, умеешь вовремя подвернуться.

— Я ищу курьера. Марк Волков, «Меркурий-Экспресс», — выпалила я, всё ещё переводя дыхание. — Говорят, его Стражи увели в Гавань.

Глеб хмыкнул, его весёлые глаза на секунду стали серьёзными.

— Марк... да, знаю такого. Пацан с грузом не по зубам. Заходи, — он кивнул в сторону неприметной двери в стене дока, над которой тускло горела голографическая надпись «Зеркальный шунт». — Поговорим внутри.

Убежище Глеба напоминало скрещение мастерской, склада и кают-компании. Стены были увешаны обломками разрядников, схемами, пачками светящихся кабелей. Пахло озоном, горячим металлом и кофе — настоящим, земным кофе, и я втянула этот запах, почти забыв, зачем пришла. Шило, невысокая, но жилистая, с татуировкой-штрихкодом на левой щеке, плюхнулась в продавленное кресло и принялась разбирать цилиндр глушилки, не обращая на меня внимания. Глеб протёр заляпанный стол, смахнул с него осколки какого-то чипа и облокотился.

— Марка взяли три ночи назад, — начал он без предисловий. — У него был груз — слепок какой-то старой базы данных, не знаю точно. Стражи перехватили его у восточного коллектора. Но парень не дурак: он успел запустить протокол отката, и вместо чистой дефрагментации его зашвырнуло в старый коллектор в Провале. Только там он уже не курьер. Он почти багнутая сущность, Кристина. Цикл сломан, личность расползается. Вытащить его можно только одним способом — провести насильственную дефрагментацию эмпатическим разрядником, пока он окончательно не потерял форму.

— Ты хочешь сказать — прикончить? — тихо спросила я.

— Хочу сказать — освободить, — поправил Глеб спокойно. — По-другому там не выйдет. Он уже не человек, а осколок.

Шило оторвалась от своего цилиндра и буркнула:

— Мы дадим тебе разрядник. В долг. Или отдашь потом слепком, или... ну, если не вернёшься, нам останется твой должок. Без обид.

Я посмотрела на них: седой циник с ухмылкой, юная наглая девица со штрих-кодом. Совершенно чужие люди, которые только что рисковали шкурой. И почему-то я им поверила.

— Хорошо, — сказала я. — Давайте ваш разрядник.

Глеб вытащил из-под стола небольшой прибор, похожий на пистолет, но с изогнутым дулом и прозрачной камерой для заряда. Протянул мне рукоятью вперёд.

— Эмпатический, модель «Глушитель-4». Бьёт по эмоциональному контуру, разрушает баги. Но помни: если попадёшь в человека — сотрёшь один из его слепков. Может и личность повредить. Так что целься хорошо.

Я взвесила оружие в руке. Холодное, чужое, пахло гарью. Но зато теперь у меня было чем встретить Марка.

— Слушай, — добавил Глеб, провожая меня к выходу, — тебя ведь ведут, Проводница. Протокол Лимб, его операторы — они на тебя глаз положили. Я не знаю, что они задумали, но кандидатов вроде тебя обычно доводят до Ядра. И там уже выбор: слияние или смерть. Ты для них — идеальный объект. Так что не расслабляйся.

— Я не расслабляюсь, — отозвалась я. — Разве что в обморок от вашего гостеприимства.

Глеб расхохотался, хлопнул меня по плечу — тому самому, с синяком, я поморщилась, но смолчала.

— Приходи ещё, белая. С тобой весело.

Шило молча кивнула на прощание. Я вышла в синий неон доков и направилась обратно к Переулку Граффити.

На полдороге, у моста, снова попался терминал Лимба. Экран мягко пульсировал. Я подошла. На строке горело: «Объект 734-К. Прогресс: 55 %. Статус: стабильный. Доступ в Гавань Теней подтверждён. Рекомендация: избегать прямого контакта с багнутыми без экипировки».

— Поздновато, — пробормотала я, и пошла дальше, чувствуя, как холодный озноб пробирает до костей.

В Переулке Граффити тени снова задержались при моём появлении. Одна — высокая, женская — сделала шаг вперёд и словно бы приложила палец к губам: «Тише». Я замерла, но она уже отступила. Человек в зеркале не показался, но я ощущала его присутствие где-то совсем близко.

Стена-портал пошла рябью. На амальгаме вспыхнула надпись: «55 %». Я коснулась её ладонью и провалилась в холод.

Пробуждение было резким, ледяным. Запястье саднило, но новых шрамов я не нашла. Зато под левым глазом, прямо на скуле, проступила тонкая веточка венозной сеточки. Ещё одна метка, ещё одно напоминание.

Я встала, налила кофе и долго смотрела в зеркало ванной. На меня глядела усталая девушка с белым каре, тёмными кругами и проступившими венами у глаз. В правой руке я всё ещё чувствовала холод разрядника, хотя он остался в Городе.

— Значит, Марк ещё жив. Или почти жив. А я — активный объект, — сказала я своему отражению. — Посмотрим, насколько активный.

Глава 3: Дефрагментация

Пробуждение вышло ледяным. Я открыла глаза, но тело ещё помнило холод Провала, а левое запястье саднило так, будто шрам пульсировал в такт сердцу. Под левым глазом, прямо на скуле, кожа истончилась, проступила тонкая сеточка вен — ещё одна метка, ещё одно напоминание. Вчерашний бой в Гавани, Глеб, Шило, эмпатический разрядник — всё это прокручивалось в голове как дрянной сериал, который невозможно выключить. Я встала с дивана, накинула плед на плечи и поплелась в ванную.

Зеркало показало мне усталую женщину с белыми волосами, тёмными кругами и венозной сеточкой под глазом. Шрам на запястье побелел окончательно. Я провела по нему пальцем, ощутила холод и подумала: «Метки — как зарубки на прикладе. Только я не солдат. Я парикмахер. И, кажется, я стала спать меньше, а устаю не сильнее. Может, Город что-то переключил в моём теле. А может, просто привычка».

Кофе, как всегда, чёрный, без сахара, из белой кружки с треснувшей ручкой. Я пила стоя у балконной двери, глядя в серый двор-колодец. Где-то там, за гранью реальности, лежал Город, и где-то в его гнилом нутре, в старом коллекторе Провала, ждал меня Марк. Или то, что от него осталось.

— Сегодня, — сказала я вслух, и голос прозвучал глухо. — Сегодня я это закончу.

Колокольчик на Садовой звякнул, и я вошла в мастерскую. Запах мяты, шампуня и лака для волос с вишнёвыми косточками встретил привычным коктейлем, но сегодня он показался приторным. Алевтина уже возилась у ресепшена: поливала фиалку «Зиночку» и напевала что-то из девяностых, забывая слова. Очки болтались на цепочке, она, как обычно, искала их на стойке, и я, как обычно, сказала:

— На шее, Аля.

— Ах, ну да, — она надела очки и прищурилась. — Крис, ты выглядишь так, будто тебя переехал трамвай, а потом сдал назад.

— Спасибо, Аля. Ты умеешь поднять настроение.

— Я умею заваривать чай, — она взяла глиняный чайничек. — Садись.

Я отмахнулась и пошла проверять кресла. Среднее заело сразу, пришлось дёрнуть дважды. Левое скрипнуло обивкой, издав свой обычный вздох. Я похлопала его по подлокотнику, но сегодня разговаривать с ним не стала — не было сил.

Первый клиент пришёл в десять. Мужчина с глубокими залысинами и остатками волос на висках, молчаливый, уткнувшийся в телефон. Стрижка «четвёрка», ничего сложного. Я включила «уродину» — машинку, которая шумит как вертолёт — и принялась за работу. Волосы у него были тонкие, мягкие, с перхотью, и я машинально отметила: «Надо бы порекомендовать шампунь, но ему, кажется, плевать». Он ушёл, буркнув «спасибо», даже не взглянув в зеркало.

Второй клиенткой была женщина лет пятидесяти, та самая капризная дама, что записывалась раз в месяц на окрашивание и укладку. Она вплыла в зал с таким видом, будто владела не только своей жизнью, но и парой соседних. На ней был бежевый плащ, на губах — розовая помада, в руках — клатч с металлической застёжкой, которая щёлкала при каждом движении.

— Кристина, милая! — пропела она, усаживаясь в кресло. — Я сегодня хочу что-то посвежее. Только не коротко. И не длинно. И без рыжины. И не слишком тёмное. Ты понимаешь?

— Понимаю, — соврала я, накидывая пеньюар.

Я расчесала её волосы, взяла кисть и начала наносить краску. В висках стучало, перед глазами плавали размытые пятна. Я встряхнула головой, но легче не стало. В какой-то момент я потянулась за прядью и опрокинула локтем мисочку с краской. Содержимое выплеснулось на пол, забрызгав мои кеды и край пеньюара клиентки.

— Ой! — взвизгнула она. — Это что, краска?! Это же мой плащ?!

— Нет, это мой пол и ваше настроение, — процедила я, нагибаясь за мисочкой.

— Что?!

— Я говорю, всё в порядке. Краска не попала на плащ. Сидите спокойно.

Она поджала губы и уставилась в зеркало с выражением оскорблённой принцессы. Я схватила новую порцию краски, но руки дрожали, и кисть пошла криво. Алевтина возникла рядом бесшумно, как тень.

— Крис, — тихо сказала она, кладя ладонь на моё запястье. — Давай я закончу.

— Я сама.

— Ты уронила две мисочки и чуть не выкрасила клиентке левое ухо в медный, — произнесла она спокойно. — Иди, попей чаю. Я быстро.