Дальняя работа. Волга за спиной

Глава 1. Приказ на берег

Промоина за откосом была сухая и глубокая по грудь. Пахло гарью, хотя на этом берегу гореть было нечему: горело за водой и доставало сюда. Песок выбили до твёрдости, следов в нём стояло столько, что отдельного следа уже не прочесть, и все они шли в одну сторону — вниз, к воде.

Илья сидел у стенки и держал карту на колене, не разворачивая. Мимо, поверху, давно шли люди. Их не считали и не строили; они шли, пока было куда идти, и останавливались там, где останавливались передние.

— Берестов. К ротному.

Ветров сказал это сверху, не спускаясь, и пошёл дальше по краю промоины: звал он не одного Илью.

Малинин ждал у обрыва. Он был выше всех, кто стоял рядом, и не садился; вниз он тоже не спустился. Из левого нагрудного кармана Малинин достал лист, сложенный вчетверо, развернул его до половины и дальше разворачивать не стал.

— С девятнадцати ноль-ноль дивизия числится в шестьдесят второй армии, — сказал он. — Переправа ночью.

— Полком? — спросил Ветров.

— К пяти ноль-ноль на той стороне — не меньше двух полков.

— Мы в этих двух?

— Нет.

Малинин сложил лист по прежним сгибам, убрал в карман и застегнул карман.

— Первыми идут не мы. Мы — когда очередь.

Снизу, от воды, доносилось железо: что-то тащили и роняли, потом тащили снова. Звук повторялся так часто, что на него уже не оборачивались.

— Кто нам к берегу придан? — спросил Ветров.

— Никто. — Малинин сказал это без нажима, как говорят о том, что от них не зависит. — Людей мне не добавят, места у воды не прибавится. Что есть, с тем и пойдёте.

— Задача моя?

— Участок — от промоины до воды. Время — с темнотой. Результат — люди в очереди и целые. — Малинин повёл ладонью поперёк, отсекая всё остальное. — Так и доложите. Другого мне не докладывайте.

Он посмотрел на Илью — коротко, как смотрят на исполнителя. Глаза у него были синие, и в уходящем свете они не потемнели вместе со всем прочим.

— Отделение ваше?

— Моё, товарищ старший лейтенант.

— Доведёте.

Малинин ушёл вдоль обрыва, не оглядываясь на них и не ускоряя шага. Ветров подождал, пока он отойдёт, и повернулся.

— Подымай людей. Ночью на ту сторону.

— Порядок какой?

— Такой: к воде и на ту сторону.

— Это не порядок, товарищ лейтенант.

Шрам над правой бровью у Ветрова был короткий и белый. Бровь поднялась, шрам остался на месте.

— Тогда назови сам. Исполнитель?

— Я.

— Срок?

— К полной темноте отделение под откосом, у второй промоины.

— Почему не раньше?

— Раньше — это стоять у воды. У воды нам стоять незачем.

— Точка сбора?

— Вторая промоина. Дам своим две приметы, чтобы нашли её без меня.

— Без тебя — это как?

— Это когда темно.

Ветров смотрел на него ещё немного, будто ждал, что Илья добавит про себя что-нибудь лишнее. Илья не добавил.

— А если у второй промоины будет занято?

— Тогда встану выше по откосу, приметы останутся те же. Промоина — сбор. Приметы к ней выводят.

— Кто ведёт голову?

— Я. Замыкает Зимин.

— Кто вас вызовет к воде?

— Не знаю. Поэтому людей соберу заранее, а к воде поведу только по команде.

— Отставшие будут?

— Постараюсь, чтобы не было.

— Не старайся. Скажи, что сделаешь.

— Отставший идёт к промоине по приметам и ждёт там. Забирать его буду я, а не взвод.

— Взвод и не пойдёт, — сказал Ветров. — Взводу некогда.

— Что взвод с этого имеет?

— Ночью вы нас не ищете, — сказал Илья. — И в проходе мы не стоим.

Ветров протянул руку. Илья отдал карту. Тот нашёл берег, повернул лист и загнул угол внутрь — всё, что было за водой, ушло под сгиб и легло изнанкой кверху.

— Сюда пока не смотри.

— Я и не смотрю.

— Смотришь. — Ветров вернул карту. — Все смотрят.

Ветров больше ничего не добавил. Он пошёл вдоль промоины дальше, а Илья остался с картой, у которой один угол теперь лежал не так, как остальные, и не давал ей складываться ровно. Илья прижал загнутый угол большим пальцем. Стоило отпустить, лист снова расходился на сгибе.

Илья раскрыл блокнот поперёк и записал подряд: участок, время, результат. Под ними — своё: вторая промоина, полная темнота, две приметы. Писать на колене было неудобно, буквы выходили крупнее, чем он хотел, и это было к лучшему: в темноте мелкое не читается.

Свет уходил быстро, и уходил он неровно — сначала со дна промоины, потом с песка, и дольше всего держался на воде.

* * *

Отделение сидело под откосом в отрытых наспех ямах, и ямы были плохие: неглубокие, с осыпающимся краем; Илья не стал их углублять, потому что углублять яму, из которой скоро выходить, — работа для спокойствия, а не для дела.

Винтовку он снял с плеча и положил поперёк колен; ремень был растянут. Под левой ключицей у Ильи оставался старый рубец, и ремень всё время находил его, будто был для этого сделан. Илья подтянул ремень, перекинул на другое плечо и проверил крепления. Затвор вынул, обтёр насухо и поставил обратно, слушая, как он идёт; ствол протёр, затем поднял винтовку к свету, которого уже почти не было, а по-настоящему проверял не глазом, а тем, как шла ветошь. Подсумки перевесил вперёд, чтобы не били по бедру на спуске.

Блокнот у него был маленький и раскрывался поперёк — так удобнее, когда пишешь стоя и держишь одной рукой. До этого дня в нём стояли только его отметки: цифры, слово, иногда стрелка — где промерено, где сошлось, где не сошлось и почему; он никому его не показывал, потому что записи делались для себя и понятны были ему одному.

Он перевернул страницу и провёл поперёк неё черту: слева — примета, справа — время.

Карту он складывал не пополам, а гармошкой, узкими полосами, чтобы наружу выходил один рабочий кусок, а остальное лежало под ним. Так приучали на дорожной съёмке в Белоруссии: развернуть целиком было негде, стола не было, было колено, и карта должна была открываться по частям; руки помнили порядок сгибов лучше, чем он сам.

Илья прошёл вдоль своих, считая не людей, а руки и ремни: что у кого на себе, что придётся нести вдвоём, кто уже перекладывал вещмешок и кто не перекладывал ни разу. Один сидел с размотанной обмоткой и мотал её заново, торопясь; Илья постоял над ним, пока тот не домотал и не перемотал ещё раз, ровно. Другой спал сидя, уронив голову на мешок, и его Илья тронул за плечо.

— Не сейчас.

— Я на минуту.

— Не сейчас.

Илья присел у края ям.

— Что на себе — то и пойдёт. Всё, что придерживаете руками, перевесить сейчас. На спуске руки нужны.

— Товарищ младший сержант, а на той стороне что?

— Не знаю.

— Совсем не знаете?

— Совсем. — Илья не стал смягчать ответ. — Знаю участок до воды. Дальше начнётся, когда начнётся.

Спросивший помолчал и перевесил флягу с левого боку на правый, хотя ему этого не говорили.

Он взял у ближнего винтовку, не спрашивая, открыл затвор и увидел в нём песок.

— Сейчас сделаю.

— Не сейчас. Сначала это, потом всё остальное.

Боец сел на дно ямы и стал протирать; Илья пошёл дальше, а на обратном пути посмотрел ещё раз — теперь затвор был чистый.

Бойцы взялись за вещмешок с общим имуществом с двух концов, как носят по ровному, но Илья их развёл.

— На узкой тропе вдвоём за один конец не возьмётесь. Понесёт один. Другой идёт сзади порожняком и на середине меняет.

— А где середина?

— Где скажу. Кто берёт первым?

Назвали не сразу, и он дождался, пока назовут сами, а не пока назначит он.

Михаил сидел с краю, вытягивал из-под обмотки отрезок проволоки и гнул его, глядя не на проволоку, а на воду. Кончик левого мизинца у него был сломан давно и сросся коротким, и проволоку он держал остальными пальцами; седина у висков в этом свете была заметнее, чем днём.

— Когда выходим? — спросил он.

— С темнотой.

— С какой темнотой? Когда стемнеет или когда скажут?

— Когда скажут.

— Тогда так и говори. — Михаил перегнул проволоку. — «С темнотой» — это не время. Это самочувствие.

— Сбор — к полной темноте. Выход — после команды.

— Вот теперь одно с другим не спутать. — Он повернул проволоку и посмотрел вдоль неё, как смотрят вдоль рейки. — А очередь у воды сколько стоит?

— Не знаю.

— Плохо. Стоять всегда дольше, чем идти.

Илья повернулся к ямам и подождал, пока замолчат.

— Слушать. Сбор — вторая промоина. Кто отстанет, ищет её по двум приметам, не по одной. Первая — кромка верха откоса там, где она становится ровной. Вторая — куст ниже, на срезе. У нужной промоины куст стоит прямо под концом ровной кромки.

— А если куст не под кромкой? — спросил кто-то из ямы.

— Значит, ты не там. Возвращаешься к верхней линии и ищешь куст заново.

— А если под ней?

— Стоишь. Дальше не идёшь и ждёшь.

— А если не видно ни кромки, ни куста?

— Тогда ты ушёл вниз. Поднимайся, пока не увидишь ровную кромку.

Он заставил повторить; сначала называли один куст, без верхней кромки, а в темноте одна примета выведет не туда. Повторяли, пока каждый не назвал обе и связь между ними.

— Записал? — спросил Михаил.

— Записал.

— Покажи.

Илья повернул блокнот к нему; Михаил прочитал короткую запись и ещё немного смотрел на страницу.

— Понял.

Он снова перегнул проволоку и убрал её обратно под обмотку.

— Это зачем?

— Затем же, зачем тебе бумага.

— У тебя не написано.

— У меня согнуто. Бумага мокнет.

— Мокнет — это ты про воду?

— Это я про воду.

Илья не стал спрашивать, откуда у него такая уверенность насчёт того, что будет на воде, и дописал под порядком выхода ещё строку, жирно подчеркнув: приметы знает Зимин.

Илья сказал в сторону ям, не повышая голоса:

— Если меня не будет, приметы у Зимина. Спрашивать у него.

Ему не ответили; кто-то в яме перевернул мешок другой стороной и лёг обратно.

* * *

До них дошла команда подходить к воде.

К проходу шли не одни они. Сверху, от дороги, спускались чужие — не спеша, но плотно, и чем ближе к воде, тем плотнее.

Проход был один и шёл вниз от сборной промоины к воде. Справа его закрывал обрыв, слева — отвал, а между ними тянулась узкая тропа, вытоптанная до глины. Куст-примета оставался у верхнего входа; у нижнего выхода отвал кончался, и дальше до воды лежала открытая полоса песка. Люди втягивались в проход сверху, а выходили внизу медленнее, чем входили.

Илья смотрел не на людей, а под них. Глина в проходе лежала неровно: у входа она была затёрта ровно, шагом, а ближе к середине начиналась толчея — набитая на месте, каблуками в одну ямку, вглубь, а не вперёд. Там вставали, и вставали не сегодня.

Он сверил набитую ямку в середине прохода с местом, где толпа застыла сейчас. Совпало.

Илья остановил своих у отвала и лёг рядом с Михаилом.

— Смотри на людей, — сказал Михаил. — Не на воду.

— Смотрю.

— Входят и встают. Наберётся столько, что не пройти, — и после этого прилетает.

— Через сколько после?

— Не через сколько. После.

— Ты по чему это взял?

— По стоянию. Считал не разрывы. Считал, сколько стоят перед тем, как прилетит. Разрывы врозь. Стояние всякий раз одно и то же.

Илья поднялся выше по откосу и лёг снова. Отсюда проход был виден весь — от куста у верхнего входа до конца отвала внизу; за ним открывалась песчаная полоса до уреза.

Он проверял не тропу, а то, откуда её видно с той стороны. Справа мешал обрыв, надёжно закрывавший её на всю длину. Слева стоял отвал, за ним — кусты. Открытым оставался один узкий створ, и приходился он ровно на то место, где люди вставали.

Одного положения ему было мало: с высоты всякая щель кажется шире, чем она есть. Илья спустился ниже отвала, лёг и посмотрел ту же тропу с другой точки. Створ не закрылся и не поехал в сторону. Он остался там же и той же ширины — значит, дело было не в том, откуда смотрит Илья, а в том, как стоят обрыв и отвал.

По месту выходило, что через узкий створ виден весь проход.

По времени — что огонь приходит не по часам. Илья лежал и считал про себя, не спрашивая Михаила, и ложилось неровно: то часто, то с долгим перерывом — дольше, чем требовалось для прохода. Если бы клали по часам, такого провала не было бы.

Он сполз обратно к отвалу и не стал выбирать из двух то, что удобнее. После нижнего выхода можно было держаться у самой воды, но узкое место всё равно приходилось проходить.

— После разрыва войдём все разом. Выйдем — низом, у самой воды, — сказал он.

— Низом — согласен. Разом — нет.

— Почему?

— Потому что ты идёшь по их часам. — Михаил показал согнутой проволокой на тропу. — У них не часы. На разъезде состав пропускают не по расписанию, а когда путь свободен. Освободился — пошёл следующий. Тут наоборот: набилось — и прилетело.

— А если я ошибаюсь и это просто пристреляно? Тогда часы есть.

— Тогда ты всё равно не должен стоять в проходе. — Михаил не отвёл проволоку. — Если там человек, не даём ему скопления. Если место пристреляно заранее, не ждём на нём следующего разрыва. В любом случае стоять нельзя.

Илья ещё раз посмотрел на створ. За ним, на той стороне, мог сидеть человек и смотреть сюда, а мог не сидеть никто, и тропа могла быть пристреляна заранее, и тогда кладут по ней на звук и на скопление. Отсюда это не проверялось ничем: с этого берега человека за створом не увидишь, а по разрывам его не отличишь от заранее записанного рубежа. Но и то и другое требовало от него одного и того же, и дальше он думать не стал.

— Идём небольшими группами, — сказал он. — Между группами — не бегом, а шагом. Чтобы задним было видно, куда делись передние.

— Голову кто?

— Ты.

Михаил повернул голову.

— Ты Ветрову другое сказал.

— Сказал.

— Скажешь заново?

— Сам скажу.

— Скажи сегодня. Не завтра.

— Скажу сегодня.

Михаил помолчал, затем убрал проволоку.

— А ты где?

— Последним. Затор разбивают сзади. Спереди он не разбивается — спереди его только уговаривают.

— Считать выходящих?

— Считай. Кто вышел — у тебя. Кто не вышел — у меня.

— А если не выйдет никто?

— Тогда ты стоишь за концом отвала у нижнего выхода и назад не идёшь. Назад пойду я один.

— Это ты сейчас придумал?

— Это я сейчас решил.

Илья записал поперёк страницы порядок групп — кто за кем — и прочёл вслух. Заставил повторить и это. Один назвал себя не с теми, и Илья прочёл ещё раз, медленнее, а потом переспросил его отдельно.

* * *

Тропа впереди начала пустеть.

Пошли, когда проход заметно поредел.

Михаил повёл переднюю группу через проход и встал за концом отвала у нижнего выхода, лицом назад.

Следующая группа вошла в проход.

Из-за отвала в тропу втянулись чужие — сразу много и плотно, потому что оттуда, откуда они шли, их тоже кто-то торопил. Тропа встала.

— Не стоять, — сказал Илья в спину переднему. — Идти.

Боец не пошёл. Впереди стояли, и идти было некуда.

Прилетело левее, в отвал. Песок ударил сбоку и сверху, набился за воротник, и в рот попала глина. Следом легло ближе, у самой тропы. Проход рассыпался: люди пошли назад и вверх, на откос, потому что вверх — это не туда, куда падает.

Один из его пошёл со всеми, назад и вверх.

Илья взял его за ремень и развернул к себе. Тот рванулся. Илья держал.

— Верх откоса и куст! — сказал он ему в ухо. — Сойдутся — стой!

Тот перестал рваться и пошёл вниз, к воде, спотыкаясь, но вниз.

Илья толкнул в спину следующего. Потом ещё одного. Потом чужого, который сел на тропе и не вставал: этого он поднял под мышки, вывел со сбитой тропы, дальше тот пошёл сам.

Тропа освободилась рывком: поднятый боец пошёл, за ним сдвинулись остальные.

Он вышел из прохода последним, миновал конец отвала и увёл оставшихся ниже, к полосе песка у самой воды. Вода шла рядом, вровень с песком, не давала никакого звука и от этого казалась ближе, чем была.

У нижнего выхода стоял Михаил.

— Все, — сказал он.

— Точно все?

— Все. Я считал выходящих.

— Пересчитай ещё раз. Я считал входящих.

Михаил пересчитал. Сошлось.

— Долго вышло, — сказал Илья.

— Долго. Разом было бы быстрее.

— Разом мы бы сейчас сидели наверху, на откосе.

Михаил посмотрел туда, где ещё сидели ушедшие вверх чужие, и ничего не ответил.

— Мешок?

— Мешок остался в проходе. Наш.

Возвращаться Илья не стал. Он сунул руку за отворот и нашёл карту там, где она и была, — сложенная гармошкой, углом внутрь. Угол был на месте. Блокнот лежал под ней, и его он тоже нашёл, не вынимая.

Двое сидели на песке. Тот, кого он разворачивал за ремень, стоял и смотрел на куст, будто ещё сверял.

— Совместились? — спросил Илья.

— Сошлись.

— Тогда садись.

От нижнего выхода к очереди вдоль уреза шли по одному. Очередь не двигалась, и было её не видно ни в начало, ни в конец: видно было только тех, кто ближе. Впереди уходили другие. Кто именно уходил, никто не называл, и спросить было не у кого.

В очереди не разговаривали. Всё, что можно было спросить, спрашивали в промоине; здесь стояли и ждали, когда позовут.

Кто-то впереди спросил, скоро ли. Ему не ответили — не потому, что не хотели, а потому, что отвечать было нечем. Вопрос прошёл по очереди назад, дошёл до них и дальше не пошёл.

Ветров нашёл их с той стороны, откуда его не ждали: он шёл вдоль очереди и считал головы.

— Докладывай.

— Участок пройден. Время — после полной темноты. Результат — отделение в очереди, целое.

— Всё?

— Вещмешок остался в проходе.

— Мешок — не участок, не время и не результат. — Ветров дошёл до конца их куска очереди и вернулся. — Голову вёл кто?

— Зимин.

— Ты говорил — ты.

— Говорил. Поменял перед проходом.

— Почему?

— Затор разбивают сзади.

Ветров не ответил сразу.

— В другой раз говори до того, как поменяешь.

— Не всегда выйдет.

— Тогда говори сразу после, а не когда я сам приду и спрошу. — Он кивнул на карман, где был блокнот. — Что там у тебя?

— Приметы. И порядок.

— На той стороне покажешь взводу. Не мне — взводу.

— Покажу.

Ветров пошёл дальше вдоль очереди, загибая на ходу угол своей карты внутрь; загибал он его не глядя, как застёгивают пуговицу.

Илья сел на песок и раскрыл блокнот. Страница была в песке. Он смахнул её ладонью, и обе приметы читались, только слово «куст» подтёрлось снизу; он обвёл его заново.

Ниже записал поперёк — коротко, крупно, как пишут то, что придётся читать в темноте и чужими руками: в проходе не стоять.

Потом повернул блокнот к Михаилу. Тот прочитал и кивнул, а спустя время достал проволоку и согнул её ещё раз.

Гарь здесь была гуще, чем в промоине, и держалась низко, у самой воды.

Впереди, у уреза, начали считать людей. Очередь подалась вперёд на шаг, и Илья перекинул ремень винтовки на плечо.

Глава 2. Переправа

Было пять часов, и ничего не изменилось.

Илья знал только то, что было сказано вчера: к пяти на той стороне должно быть не меньше двух полков. Кто успел туда к пяти, отсюда не проверялось. Их очередь стояла на прежнем месте, подавалась вперёд короткими рывками и снова стояла, и всё, что можно было из этого вывести, — что они не первые. Это он знал и вчера.

Свет прибывал снизу, от воды. Сначала стало видно урез, потом песок под ногами, потом тот берег проступил узкой полосой, как бумага под карандашом.

Очередь подавалась и стояла. Впереди уходили; кто именно, отсюда не разбиралось — видно было спины, потом воду, дальше ничего. Обратно не шёл никто, и это ничего не значило: возвращаться было незачем.

Илья считал промежутки между подачами очереди. Они выходили разными и не складывались ни в расписание, ни в обещание.

— Что берёшь? — спросил Михаил.

— Верх стены. Чёрный, правее светлого.

— Высоко.

— Потому и беру. Видно с любого места.

— В дыму с любого места ничего не видно. — Михаил вытянул из-под обмотки проволоку и положил её поперёк колена. — Дым идёт снизу и высокое съедает первым. Низ бери.

— Низ с воды не читается.

— С середины — нет. У берега только он и читается.

Илья посмотрел ещё раз. Чёрный верх стены стоял отдельно от всего и держался ровно; глаз ложился на него сам, без работы.

— Тогда две, — сказал он. — Верх стены — пока идём. Излом берега — когда подойдём.

— Излом какой?

— Где берег перестаёт быть ровным и уходит вниз. Другого такого на этом куске нет.

— Виден, пока по нему не положат.

— Под ним останется откос. Откос не убрать.

Михаил согнул проволоку и посмотрел вдоль неё, туда же.

Правее чёрного верха в стене стоял пролом. Он был светлее всего, что рядом: свет проходил насквозь, и было видно, что за ним есть ещё куда идти. Из воды к нему поднималась широкая пологая осыпь; лучшего подъёма на этом куске берега не было.

— Туда все и полезут, — сказал Михаил.

— И мы?

— Это ты скажешь.

— Скажу, когда подойдём.

Он повернулся к своим.

— Слушать. Ориентиров два. Первый — чёрный верх стены, вон он. Второй — излом берега, левее.

— Который левее? Там всё левее.

— Там, где ровное кончается и уходит вниз. Пока идём — держите верх. Не станет верха — держите излом.

— А если и излома не станет?

— Тогда держитесь того, кто рядом, и не лезьте на светлое.

Он велел показать пальцем. Справились не все и не сразу; несколько рук указали на светлое, потому что оно было заметнее всего. Илья поправил направление и заставил каждого удержать чёрный верх.

— Светлое — не наше. Повтори.

— Светлое — не наше.

— Теперь все.

Повторили вразнобой, но повторили.

— Сколько идти? — спросил Михаил.

— Не знаю.

— Плохо. Считать нечем.

— Считай от подачи до подачи. Пойдём — сравнишь с тем, что насчитал.

Михаил согнул проволоку и оставил её согнутой.

Илья раскрыл блокнот и провёл от края страницы линию к воде. Чёрный верх стены лёг у дальнего конца, излом берега — ниже, там, где линия упиралась в урез. Между отметками он оставил чистое место: с воды ещё предстояло понять, где одна перестанет работать и придётся переходить на другую. Рядом записал коротко: светлый пролом не брать.

Он показал страницу Михаилу. Тот приложил проволоку к двум отметкам и сделал сгиб между ними. Сгиб ничего не измерял и направления не хранил; Михаил пометил им только порядок работы: сперва верх стены, после его исчезновения — излом. Илья оставил места на странице, Михаил — последовательность на проволоке.

* * *

Позвали не по фамилии и не по подразделению — рукой, вдоль очереди, и очередь пошла. Кто-то впереди заторопился, и его придержали за плечо, и он перестал торопиться.

На посадку пошли все, до кого дошёл жест; состав уже никто не разбирал. Илья следил за плавучим настилом под ногами, за мокрыми местами и за тем, насколько близко окажется вода.

— Только на себе! — крикнули спереди. — В руках не нести!

Кричали не им и не для них, но относилось это ко всем.

Илья повернулся к своим.

— Что в руках — оставить здесь. Не бросать, а положить у откоса и запомнить где.

— А потом?

— Потом не будет. Забирать сюда никто не пойдёт.

Всё, что ещё не успели убрать на себя, легло на песок под откосом. Последний из замешкавшихся постоял над своей ношей и отошёл не сразу.

— Товарищ младший сержант, а если понадобится?

— Понадобится — обойдёмся.

— Оно ж целое.

— Пока целое. — Илья посмотрел на него и объяснять заново не стал. — Клади к откосу, запоминай место и иди.

Тот положил ношу, посмотрел на откос, перевёл взгляд к воде и вернулся к первой примете. Делал так, как ему говорили ночью. Илья это заметил и ничего не сказал.

— Зимин со мной, — сказал Илья. — Остальные — по вчерашнему порядку. Группа от группы не отходит. Если разведёт — держитесь того, кто рядом, а не того, кого ищете.

— А ориентир?

— Верх стены, чёрный. Правее него светлое — это не наше.

Он поднял голос для чужих, которые садились вместе с ними. Кто-то переспросил про светлое, и Илья ответил ему теми же словами.

Ударило где-то выше по берегу, за откосом, и в очереди присели все разом, а потом так же разом встали. Посадка от этого не остановилась и не ускорилась.

Следующий разрыв лёг ближе, правее посадки, у самого уреза. Очередь качнулась назад, и там, где она шла между откосом и водой, стало плотно.

Илья взял ближнего к себе за плечо и повернул его.

— Здесь не стоять. Проходи вперёд и садись.