Поэма Исуса об Иисусе

УСЫНОВЛЕННЫЙ

Любимый ученик Иисуса св. Иоанн Богослов был единственным из апостолов, кто не покинул Учителя даже в момент ареста и оставался у подножия распятия в момент страшной казни. Именно к нему обратился Иисус в последний час своей жизни, препоручив заботу о матери; «Се, Матерь твоя», – сказал он, указав на Марию. «Се, сын Твой», – сказал он, препоручая Марии св. Иоанна как сына вместо себя.

Этот обычай и сегодня еще существует в мире людей. Уходя из жизни, нередко обращаются к самым близким друзьям с просьбой взять на себя заботу о тех, кто им дорог. Иисус не просто просит своего любимого ученика взять на себя заботу о Деве Марии. Он поручает ему быть ей сыном.

Что значит это Слово в устах Христа – это надо еще осмыслить. Он не раз называл апостолов Сыновьями Божиими. А в своей молитве о чаше в Гефсиманском саду он прямо называет Бога Отцом. Сегодня мы настолько привыкли к этим словам, что уже не воспринимаем, как неожиданно – для одних, шокирующе – для других и свежо прозвучало откровение Иисуса о том, что Бог усыновил своих людей. Он призывает быть совершенными, как совершенен Отец Небесный, ибо он посылает свои лучи на праведных и неправедных. Себя Иисус называл и Сыном Божиим, и Сыном Человеческим. Нечто подобное он завещает любимому ученику – св. Иоанну, называя его сыном св. Марии. Вот почему Апокалипсис начинается такими словами: «Откровение Иисуса Христа, которое дал Ему Бог…» Автор Апокалипсиса св. Иоанн говорит о своем пророчестве, как об Откровении Иисуса, данном ему Богом. Будучи наречен на Голгофе сыном Марии, он принимает и понимает это усыновление во всей полноте. Отныне все происходящее с ним в духовном плане он воспринимает, как происходящее с Иисусом.

Усыновление словом – весьма распространенное явление на Древнем Востоке. Нареченный сын ничем не отличался от детей по крови. Средняя продолжительность жизни, не выходившая за пределы 35 лет, оставляла множество сирот. Однако в реальности почти все дети были усыновлены или удочерены. Дети в патриархальных обществах – величайшая ценность, гораздо большая, чем в современном мире. Вспомним, каким проклятием для Авраама была бездетность Сары. Благодать Божия – это прежде всего обильное потомство. Обещание умножить род, как песок морской, пронизывает всю Библию.

Сам Иисус был нареченным сыном св. Иосифа, с которым была обручена Дева Мария. Раньше считалось, что совершенно невозможно понять человеческим разумом, что такое непорочное зачатие. Действительно, духовная сущность этого единственного в мире события не может быть исчерпана земным умом. Однако замысел Бога на земле часто осуществляется по вполне природным законам. Прообраз непорочного зачатия – партеногенез – существует у шелкопряда. Правда, рождаются только женские особи. Но, скажем, у ящериц-амазонок, которые в основном размножаются партеногенетически, перед различными природными катаклизмами начинают рождаться самцы. Так что чисто теоретически в природе нет запрета на появление таким же образом особи мужской. Не вдаваясь в глубины великой биологической науки генетики, отметим лишь, что партеногенез в человеческом мире ни разу научно не наблюдался. Рождение Иисуса – случай единственный. Он Богочеловек не только в духовном, но и в биологическом смысле этого слова. Понадобилось вмешательство Высших Небесных Сил в структуру генетического кода Девы Марии, чтобы произошло непорочное зачатие.

Разумеется, это не просто партеногенез. Сам Бог, сотворивший Адама и Еву и весь мир, воплотился – полностью передал свою информацию в генетический код св. Девы Марии.

Хотя Мария была обручена с плотником Иосифом, она не была его женой по плоти. Замечу, что и это явление чрезвычайно распространено в Древнем мире. По самым различным причинам далеко не все браки были телесными. В данном же случае следует помнить, что и Мария, и Иосиф были от колена Давидова. Согласно пророчествам, именно из этого колена и этого рода должен был родиться Мессия, Спаситель, Помазанник. Конечно, никто не знал, с кем именно и когда это произойдет, но все женщины и мужчины Назареи – потомки царя Давида – надеялись, что это может произойти в их семье. Говорилось в пророчествах и о том, что это будет не обычное рождение, а Рождество. Спасителя мира родит Дева.

Кроме библейских пророчеств были еще очень древние зороастрийские предсказания о том, что некая Дева, купаясь в озере Кайосэ, зачнет от Рыбы Спасителя мира. Иносказание это сегодня вполне понятно. Кайосэ – озеро Генисаретское, трансформация звучания здесь незначительная и вполне узнаваемая при переводе с одного языка на другой. Рыба – символ новой эпохи, когда весеннее равноденствие перемещается в созвездие Рыб. Это произошло на рубеже эпох, когда родился Иисус. Поэтому ранние христиане изображали Христа в виде рыбы. Кроме того, слово «рыба» по-гречески содержит начальные буквы словосочетания «Иисус Христос Сын Божий» (ихтиус – Иисус Христос теос Юпитера). Соединение Сатурна (отца) с сыном (Юпитером) произошло в 4 году до Рождества Христова (до новой эры), поэтому многие исследователи полагают, что Иисус родился именно в это время, на четыре года раньше, чем ныне считается. Впрочем, конкретная дата рождения не является вопросом каноническим. Дата Рождества условна. В любом случае редчайшее явление – соединение Сатурна с Юпитером – было истолковано астрологами как зримое воплощение отца в сына на небе, указание на то, что сын и отец – одно существо: единосущное, нераздельное и неслиянное. Это раннее истолкование – еще только шаг к пониманию единой троичности Отца, Сына и Святого Духа, но шаг в правильном направлении.

Неважно, является ли Вифлеемская звезда соединением Сатурна и Юпитера или, как я думаю, это соединение было только предвестием для астрологов, а Вифлеемская звезда зажглась в момент Рождества, возвещая человечеству неслыханное доселе событие. Ясно, что в небесных знамениях астрологи, пророки и тайновидцы прозревали великую тайну усыновления Богом всего человечества.

Разумеется, по происхождению своему мы и так являемся детьми Творца. Не только первочеловек, наш общий предок Адам, но и Ева сотворены самим Богом. При этом со всей ясностью сказано, что Адам сотворен «по подобию Божию». Как бы из того же самого генетического материала. Ева же творится из ребра Адамова, то есть из генетического материала Адама. Это не партеногенез, а нечто отдаленно напоминающее клонирование. При клонировании обычная клетка наделяется свойствами яйцеклетки. Каким путем это происходило, мы, конечно, не знаем, но современная наука все же о многом догадывается. Во всяком случае, многие библейские события сегодня выглядят и звучат намного правдоподобнее, чем в давние времена, когда человечество ничего не знало о генетическом коде.

Неслучайно существование генов – первоатомов жизни – открыл монах Мендель. Забавно, что общий порядок в мире неорганической материи на атомарном уровне навел человек по фамилии Менделеев, открыв свою знаменитую таблицу. Мендель открыл закономерности живого, нащупав тайны генетического кода. Мендель и Менделеев – фамилии одного корня, означающего единство. Теоретически еще философ Лейбниц говорил о монадах, неких материально-духовных первоатомах мироздания. Буддисты называли такие первоатомы дхармами. Современная наука говорит о генах и атомах, хотя гены содержат в себе миллионы атомов, а атомы, в свою очередь, состоят из неких призрачных субстанций, именуемых волны-частицы. Они не волны и не частицы, но на поверхность реальности их можно извлечь либо в виде частицы, либо в виде волны.

Можно ли назвать Адама сыном Бога по плоти? Конечно же, нет. Бог есть Дух. Этот Дух жизни он вдохнул в плоть, и она ожила. Это означает, что сам по себе генетический код не работает. Генетики до сих пор не знают, почему функционируют гены, считывая информацию друг у друга. Но Библия совершенно четко говорит, что и творение мира, и сотворение человека совершается Словом: «В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог». Именно в Евангелии от Иоанна открыта великая тайна сыновней природы Слова. Слово – Логос, которое в начале и которым все творится и все начало быть, является Иисусом Христом Сыном Божиим. Только зная эту тайну и чувствуя себя усыновленным самим Иисусом, Иоанн смог продиктовать своему ученику Прохору текст Откровения Святого Иоанна Богослова, или Апокалипсис. На Голгофе свершилась великая мистерия. Иисус своим словом нарек Иоанна сыном Девы Марии и тем самым наделил его благодатью Богоусыновления. Иоанн стал Сыном Божиим, конечно, не в том смысле, в каком был им сам Христос, а в том, в каком он называл апостолов Сынами Божиими. Своим отцовством Бог творил мир и человека, а своей сыновней ипостасью он воплотился и вочеловечился, родившись от Девы Марии. Таким образом, человеческая плоть смогла полностью и без остатка вместить в себя всю божественную природу. Иисус не только Бог, не только Человек, он Богочеловек. Он одновременно Бог-Сын, Бог-Отец, Бог – Дух Святой.

Как можно быть одновременно отцом и сыном? Генетический прообраз такого чуда – клон, а духовный – Слово. Вот что говорит Иоанн в самом начале Апокалипсиса о Слове: «Откровение Иисуса Христа, которое дал Ему Бог… И Он показал, послав оное чрез Ангела Своего рабу Своему Иоанну, который свидетельствовал Слово Божие и свидетельство Иисуса Христа…»

СВИДЕТЕЛЬ

Иоанн в Апокалипсисе «свидетельствует свидетельство». Он становится Божиим оком, прозревающим вместе с Иисусом будущую судьбу всего мира. Все, что он видит, он сначала слышит, как Слово Божие. Зрительные образы являются истолкованием Слова. Это очень напоминает сотворение Богом мира и человека. Все, что возникло, Бог творит Словом, но изначальное Слово – это еще и Логос, Сын Божий, Иисус Христос. Иисус является не только Богом-Отцом и Святым Духом, первотворящей причиной мира, но и Сыном Божиим, воплощенным Богочеловеком. Но это только в земном времени. Он воплотился в первом веке, был распят Пилатом Понтийским и воскрес в третий день. По другому, вселенскому, отсчету все это было и будет «прежде всех век», поскольку Бог предшествует самому времени. Он его сотворил вместе со всей вселенной. Поэтому Иоанн говорит не о предсказании будущего, а о свидетельстве Иисуса. Бог видит одновременно прошлое, будущее и настоящее. Слово «свидетельство» есть и в начале Евангелия от Иоанна. Там Иоанн Богослов говорит об Иоанне Крестителе, что он не был Свет, но «свидетельствовал о Свете». Подобным же образом Иоанн Богослов сам не является свидетелем будущего. Он «свидетельствует свидетельство» Иисуса. Иисус передал Иоанну Богослову свое свидетельство о будущем мира, как до этого передал ему свое сыновство, препоручив ему быть сыном Девы Марии.

Когда Бог общался с Моисеем, он был невидим для его глаз. Моисей слышал только голос. После воплощения по земному времени произошло чудо. «И Слово стало плотию и обитало с нами, полное благодати и истины». После вознесения Иисус перестал быть видимым для человеческого ока. Теперь общение с ним осуществлялось через Святого Духа Утешителя. Святой Дух сошел на апостолов в виде огненных языков, и они заговорили на разных языках. Иоанн не видит своего Учителя воочию, как это было при жизни Иисуса на земле. Теперь он, как Моисей, только слышит голоса Ангелов. Поэтому в Апокалипсисе так часто звучит древняя шумерская пословица: «Имеющий уши да слышит». Однако 90% информации проходит через зрение. «Лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать». Апокалипсис – книга зрения, вернее, прозрения. Иоанн Богослов был уже в преклонном возрасте. Его земное зрение было уже притуплено. Апокалипсис он не пишет, а диктует своему ученику св. Прохору. Значит, все зрительные образы книги открываются прежде всего духовному взору. Иоанн свидетельствует в Духе и Истине.

Это обстоятельство и смутило исследователей. Почему в Откровении автор говорит о своем Учителе какими-то абстрактными образами? Было даже высказано предположение, что на самом деле Апокалипсис написан раньше, когда Иисуса ждали, но он еще не появился в историческом времени. Однако, как всегда, право оказалось церковное предание. Откровение Иоанна – действительно последняя книга Нового Завета и самый поздний труд любимого ученика Христа. Он был сослан на отдаленный остров Патмос и «был в духе в день воскресный и слышал позади себя громкий голос, как бы трубный, который говорил: Я есмь Альфа и Омега, первый и последний; то, что видишь, напиши в книгу…»

Иоанн не просто говорит о голосе, который слышал, но даже дает вполне конкретное описание, как звучал этот голос, сравнивая его со звуком трубы.

Это замечание очень важно. Автор тем самым указывает, что для него это не просто мысленный образ, а вполне конкретное, поразившее его слух звучание. Дело происходит в Средиземноморье, в ареале древнегреческой культуры, где существовала давняя традиция общения с будущим именно через посредничество голоса. Был знаменитый Дельфийский оракул, где голос звучал из расщелины скалы и тоже отличался протяжной гулкостью. Голос звучит на распространенном в Средиземноморье диалекте греческого языка койе. Буквы греческого алфавита альфа и омега не оставляют в этом ни малейшего сомнения. Альфа – первая, омега – последняя буквы алфавита.

Сам алфавит символизирует полноту времен, вечность, которая замыкается по кругу буквами альфа и омега.

Дело в том, что греческий алфавит, как и все древние алфавиты, создавался из зодиакального круга. Буква альфа – это созвездие Тельца, сохранившее свои очертания в написании. Омега – созвездие Овна, примыкающее к Тельцу. Деление зодиакального круга носит чисто условный характер. Его можно разделить на любое количество секторов в соответствии с количеством букв в данном алфавите.

Обернувшись на голос, прозвучавший за спиной, Иоанн увидел семь золотых светильников и самого говорящего, подобно Сыну Человеческому, облеченного в подир – одежду священников и царей. Однако похожесть на человека вовсе не означает, что это был человек. Некое подобное человеку огненно-белое существо: «Глаза Его и волосы белы, как белая волна, как снег; и очи Его – как пламень огненный; и ноги Его подобны халколивану, как раскаленные в печи; и голос Его – как шум вод многих; Он держал в деснице Своей семь звезд, и из уст Его выходил острый с обеих сторон меч; и лицо Его – как солнце, сияющее в силе своей».

Трудно отказаться от мысли, что перед нами некий инопланетный посланец. Однако это был не кто иной, как сам Иисус Христос. Вот его слова, обращенные к Иоанну, не оставляющие ни малейшего сомнения: «Не бойся; Я есмь первый и последний. И живый; и был мертв, и се, жив во веки веков, аминь; и имею ключи от ада и смерти».

Множество художников не раз пытались изобразить того, кого увидел на Патмосе автор Откровения. Лицо в виде солнца с человеческим ликом, натуральный обоюдоострый меч, исходящий из уст, ноги в виде двух огненных столбов, похожих на солнечные лучи. Это видение отозвалось даже в футуристической поэзии Маяковского; «Ко мне, раскинув луч-шаги, шагает солнце в поле». Существует изображение Христа в царских одеждах, восседающего на огненном троне, с мечом, исходящим из уст. Однако следует помнить, что Иоанн «был в духе». Следовательно, вперед нами не столько внешнее изображение, сколько мысленная символическая икона. Это не космический пришелец и не солнце в лучах заката, а новый вселенский образ Христа. Более того, это его первое словесное изображение, данное апостолом. Первое и последнее.

Все четыре Евангелия ничего не говорят о внешности Иисуса. Древнеизраильская традиция избегает любых попыток словесного портрета, поскольку одна из десяти заповедей запрещает изображение Бога. «Не сотвори себе кумира» – это принципиальный отказ от видимого образа Бога и приход к невидимому. Однако заповедь, полученная Моисеем, запрещает изображать Бога в камне, в глине, но отнюдь не в слове. Марк и Лука никогда не видели Иисуса, но Матфей и Иоанн общались с ним при жизни. Иоанн был настолько любим Учителем, что даже возлежал у него на груди во время трапезы. И тем не менее в Евангелии от Иоанна нет даже намека на портретный образ. И вот в первых же строках Апокалипсиса появляется первый словесный образ Христа воскресшего и вознесшегося. Иоанн здесь чрезвычайно далек и от израильской, и от греческой традиций. Тело Иисуса, если здесь можно говорить о теле, вылеплено из стихий воды и огня. Волосы белы, как волны и снег. Очи, как пламя, лицо, как солнце, ноги, как раскаленные в печи. Здесь нет и намека на греческий или римский скульптурный реализм. Такой образ Христа мог бы написать разве что Сальвадор Дали. Но ведь это спустя две тысячи лет. Иоанн же видел Иисуса воочию, стоял у подножия креста в часы распятия, но Христос никогда не был для него просто в человеческом облике. Не человек, а Богочеловек, Бог – Слово. В космическом портрете Иисуса, который впервые дан в Апокалипсисе, Иоанн предстает перед нами не только как апостол и свидетель, но и как величайший художник, опередивший все эпохи. Перед нами гений, создавший словесный портрет, икону сверхгения Богочеловека Иисуса Христа.

ДВЕРЬ, ОТВЕРСТАЯ НА НЕБЕ

«Я есмь дверь», – говорит о себе Иисус. Иоанн – его истинный ученик, в полноте унаследовавший образное небесное зрение Великого Учителя. Духовным взором он прозревает дверь, отверстую на небе. Сегодня не прекращаются споры о том, каким виделось небо Иоанну. Было ли оно для него твердым, хрустальным, состоящим из множества сфер с прикрепленными к ним звездами и планетами? Или Иоанн знал о бесконечной прозрачной воздушной бездне? Споры эти бессмысленны, поскольку астрология и астрономия вместе с космологией не интересовали Христа и его апостолов. Они знали, что вселенная – это Иисус, что Царство Божие внутри человека, а отнюдь не снаружи. Любые внешние проявления мира – всего лишь символы духовной, вечной реальности. Для Иоанна небо – это прозрачная граница между видимым земным и невидимым небесным мирами. Ему не нужны ракеты или телескопы, чтобы туда проникнуть. Вполне достаточно «быть в духе»: «После сего я взглянул, и вот дверь отверста на небе».

Что же нужно, чтобы войти в эту дверь? «И вот, престол стоял на небе, и на престоле был Сидящий; и Сей Сидящий видом был подобен камню яспису и сардису; и радуга вокруг престола, видом подобная смарагду».

Это вторая словесная икона Христа, восседающего на престоле в окружении 24 старцев в белых одеждах и золотых венцах. Все это очень напоминает восточный придворный ритуал. Царь-солнце восседает на троне в окружении звезд и планет. Вспомним пушкинскую обработку мистической зороастрийской притчи о царе-солнце (Салтане), где «весь сияя в злате,/ царь Салтан сидит в палате / на престоле и в венце / с грустной думой на лице».

Уже древние египтяне смутно догадывались, что единственный зримый образ Бога на небе – это солнце. Позднее святой Василий Великий назвал солнце ликом Христа. Но и ночное небо именовалось зримым раем. Двадцать четыре старца в белых одеждах – это созвездия, плывущие по зодиакальному кругу вокруг солнца. Вернее, созвездия и солнце – это символы незримого Христа. Символ появляется в тот момент, когда земное зрение не может окинуть взором бесконечность. Не удивляйтесь, что Иоанн Богослов, не отходивший от Иисуса до последнего часа, видевший его и в славе, и в земной немощи, поруганного, полунагого, исполосованного бичами, бездыханного, мертвого, только в конце жизни находит образы и символы, дающие возможность увидеть Христа в космической славе. Для этого надо «быть в духе». Слова «я был в духе» означают вдохновение. Именно тут, в Апокалипсисе, и родилось это слово. Вдохновение – дверь, отверстая на небе. Нет никакого сомнения, что Богочеловек Иисус был величайшим поэтом и совсем не случайно его любимым учеником стал гениальный поэт Иоанн Богослов.

Многие астрономы и астрологи не раз пытались истолковать Апокалипсис как астрологический трактат. На самом деле астрологические символы и астрономические реальности присутствуют в этой великой поэме только как образы и метафоры.

Метафора и образ – это словесная икона, позволяющая в зримых символах представить невидимое. В Катехизисе говорится, что Бога никто видеть нигде не может. Однако было же исключение, когда Христос родился и жил на земле, скажет иной человек. И ошибется. Люди видели Иисуса как человека. Увидеть Богочеловека не удалось никому. Апокалипсис – первая попытка сделать зримым незримое. Иоанн Богослов впервые увидел Иисуса-Богочеловека не на земле, а именно на небе, когда пришло вдохновение. Мы привыкли к иконному образу Христа, забывая, что в первом веке никто из очевидцев апостолов не проронил ни единого слова о том, как выглядел Иисус при жизни на земле.

Заповедь, запрещающая любые изображения Бога в дереве, в камне, в глине, не позволяла апостолам стремиться к созданию икон или фресок с изображением Спасителя. Иисус изображается чаще всего в образе жертвенного агнца, каким, кстати, увидел его на небе автор Откровения. Слово «откровенно» пришло к нам из Откровения Иоанна Богослова. Откровенность – это полная искренность в сочетании с вдохновением. Надо быть искренним и «быть в духе», чтобы пророчествовать. Автор не стремится что-либо зашифровать или скрыть. Наоборот, он предельно открыт и стремится рассказать, почти взахлеб, обо всем, что увидел, засвидетельствовал, но ему самому далеко не все ясно. Тут надо вспомнить признание поэта: «Не знаю сам, что буду петь, но только песня зреет». Это сказал Фет в девятнадцатом веке. Но и в первом веке Законы поэзии были те же. Апокалипсис не просто поэзия, но поэзия боговдохновенная. Впрочем, поэзия всегда боговдохновенна, иначе она не поэзия.

Когда Иоанн Богослов писал свое Откровение, еще не сложился церковный канон. Из самого текста поэмы мы видим, что существуют целых семь церквей, каждая из которых в чем-нибудь заблуждается. Дело в том, что для Иоанна, привыкшего все проблемы духа свободно обсуждать с Иисусом, не могло быть одного, единственно правильного решения. Утверждение другого апостола, что «надлежит быть меж вами спорам, дабы выявились искуснейшие», лучше всего передает атмосферу полного свободомыслия в кругу Иисуса. Другое дело, что это свободомыслие единомышленников, горстки избранных в море заблуждающихся и просто язычников. «Много званных, а мало избранных» – таков закон раннехристианского посвящения. Но именно таков закон поэзии.

В Древнем Израиле не было такого понятия – поэзия. Человек, родившийся поэтом, мог творить только в системе устоявшейся религиозной традиции и символики. Мы говорим «поэт», а израильтяне говорили «пророк». Об этом исконном значении данного слова вспомнил Пушкин, когда написал своего «Пророка». Религия и поэзия не одно и то же, но без поэзии нет религии. Все великие священные книги создавались прежде всего поэтами. У древних греков не было Библии. Их Моисей именовался Гомер, их Библия – «Илиада» и «Одиссея». И то и другое создавалось в ареале Средиземноморья, прародины всей современной европейской культуры. Древнегреческий бог Аполлон был поэтом, а Орфей, поэт и певец, значил для древних греков ничуть не меньше, чем Аполлон. Орфические мистерии стали по сути древнегреческой литургией. Одним словом, и для греков, и для древних евреев поэзия – священное дело.

Израиль по образу жизни, при всех отличиях, был все же неотъемлемой частью Римской империи. Не меньшее влияние оказывал на него Египет. Египет притянул к себе даже такого гиганта, как Юлий Цезарь. Именно он придал Риму облик, который сохранился до нынешних дней. И сделал это Цезарь под влиянием Клеопатры, которую полюбил в прямом смысле больше жизни. За эту любовь ему пришлось отдать жизнь. В Александрийской библиотеке, которую сожгли солдаты Цезаря, хранились многие книги, по которым обучался Иисус. Ведь детство его прошло не в Израиле, не в Назарете, откуда он родом, а в Египте, куда бежали от гнева Ирода Мария с Иосифом.