Поэма Исуса об Иисусе

ОБРАЗЫ ИИСУСА

В Израиле господствовали две религиозные партии – саддукеи и фарисеи. Фарисеи верили в воскресение мертвых. Саддукеи называли эти верования детскими сказками. Иисуса судили саддукейские первосвященники. Сам он критиковал и саддукеев, и фарисеев, но вера в грядущее воскресение была ему более чем близка. Но понимал ее Иисус по-своему. Ведь он был из рода назареев – потомков царя Давида. Из этого рода должен был прийти Спаситель – Мессия. Иисус, конечно же, знал о том, что Иосиф не являлся его отцом по плоти. Знал он об Ангеле, который явился Марии и возвестил Благую весть о младенце, зачатом во чреве от Духа Святого. Ангел сказал Марии наяву и Иосифу во сне только то, что они могли понять и вместить. Остальное должен был возвестить миру сам Иисус. Однако и ему предстояло пройти в жизни все стадии обучения и духовного созревания, которые уготованы каждому великому человеку. То, что Иисус мог подвергаться обычным человеческим соблазнам, совершенно очевидно явствует из текстов Евангелий. Особенно красноречиво свидетельство об этом – искушение в Пустыне во время сорокадневного поста.

Откуда апостолы знают об этом эпизоде, предшествовавшем проповеди Иисуса? Ведь дело происходило в пустыне, где, кроме Спасителя и Духа Искусителя, не было никого. Разумеется, это рассказ самого Иисуса. Евангелисты, знавшие, что Иисус – Спаситель, Богочеловек, никогда бы не решились приукрашивать его жизнь какими-либо легендами или вставными новеллами из третьих уст. Значит, перед нами рассказ, а правильнее сказать, поэма самого Иисуса.

Прежде всего бросается в глаза сходство с Откровением Иоанна, который учился поэтическому религиозному творчеству у самого Христа. Иоанн «был в духе», Иисус «возведен был Духом в пустыню». Нет ни малейшего сомнения, что это Дух Божий, сошедший на него во время Крещения.

Мы не знаем, как именно постился Иисус, чем он питался, что пил. Все это вынесено за скобки великой поэмы. «И приступил к Нему искуситель» – в этих словах очень ярко видна авторская подлинная индивидуальность Спасителя. Ведь единственная молитва, которую он от первого лица оставил апостолам, заканчивалась словами: «И не введи нас во искушение, но избави нас от лукавого».

Никто никогда до Иисуса не говорил так явно о присутствии лукавого, искусителя на земле. Змий, соблазнивший Еву, все же очень древний образ из «Бытия». Он настолько древен и почти сказочен, что даже несет в себе черты зооморфного чудовища. Он змий. Но говорящий и ходящий. Ползать он станет в наказание за искус.

Искуситель, приступивший к Иисусу в пустыне, наделен только одним человеческим свойством – голосом. Во всем остальном он – Дух, не имеющий никаких телесных очертаний. Здесь существенная разница между Иисусом и его любимым учеником. Откровение Иоанна пронизано очень зримыми, почти телесно осязаемыми образами духовного мира. Образы искушения в пустыне – это эхо великой книги в сердце автора. В Писании, которое Иисус изучал и даже толковал в синагоге с детства, есть такие слова: «Не хлебом одним будет жить человек, но всяким словом, исходящим из уст Божиих». А вот как преломилось это высказывание в поэтическом рассказе Иисуса: «И приступил к Нему искуситель и сказал: если Ты Сын Божий, скажи, чтобы камни сии сделались хлебами». Вот тут-то и прозвучал ветхозаветный ответ Христа: «Не хлебом одним…» Прозвучал и стал стихом, пословицей, поговоркой, а до этого был только книжной мудростью.

Иисус с детства полюбил Книгу. Еще ребенком он во время ярмарки убежал от родителей в синагогу, где вместе со взрослыми толковал Тору – Пятикнижие. Однако в зрелые годы никто не видит Иисуса со свитком в руке. Он восклицает: «Горе вам, книжники…» Толкование Книги не его занятие. Он не толкует, он воскрешает текст. Так возникла в Израиле новая поэтическая школа. Иисус говорит о Духе и Букве. Толковать Писание надо не буквально, а в Духе. По сути дела, речь уже идет не о толковании, а о поэтическом творчестве.

Совсем не случайно Иоанн назвал Иисуса Логосом – Словом Божиим, облаченным в плоть. Иисус и есть Бог-Слово. Чтобы понимать Слово, надо «быть в Духе». Нужно вдохновение. Понимание Слова Иисуса – это не рабское следование Букве, а свободное творчество. Как Иисус поступал с Писанием, так и мы должны относиться к его словам. Творить и преображать. В результате такого творящего преображения и появилась поэма «Апокалипсис».

Нам неизвестно, слышал ли Иоанн первую, Нагорную, проповедь, или он появился позднее, пленившись другими словами Учителя. Ясно только, что слова Иисуса звучали не в безвоздушном пространстве, а в хоре многих других проповедников Древнего Израиля. В это же время проповедует родственник Иисуса Иоанн Креститель. Его проповедь звучала и в пустыне, и во дворце царя. За ним двигались толпы последователей, уверенных, что это и есть Спаситель-Назарей, который придет из рода Давидова. Несомненно, что Иисус в молодости подражал Иоанну, учился у него огненному слову. Семья и род Иисуса по материнской линии и по линии его нареченного отца Иосифа знали, что от кого-то из них родится Мессия. Правда, никто не предполагал, что Рождество будет столь необычным. Однако Иоанн Креститель тоже родился при особенных обстоятельствах. Его родители считались бесплодными, и только чудом и высшим замыслом природный ход вещей был нарушен, и родился великий Предтеча: «Он не был свет, но был послан, чтобы свидетельствовать о Свете». Иисус слышал его огненную проповедь, принял от него Крещение в водах Иордана, и здесь же произошло сошествие Святого Духа в виде голубя. По словам Иоанна Богослова, об этом так сказал сам Иоанн Предтеча: «Я видел Духа, сходящего с неба, как голубя, и пребывающего на Нем». Сам Предтеча Иисуса не знал, хотя это был его родственник. Иисус же, конечно, много слышал об Иоанне и неслучайно пришел к нему после сорокадневного поста в пустыне.

Обычай Крещения (омовения) в воде не был канонически узаконен в Израиле. Но следует отметить, что от Сирии до Египта существовали сходные по духу религиозные направления, где такой обычай практиковали. Это эссеи, терапевты и кумраниты. Во всех трех религиозных братствах были сильны ожидания скорейшего прихода Мессии. Задолго до Рождества кумраниты пережили и описали в своих текстах смерть основателя движения, Учителя, убитого нечестивым жрецом. Учитель крестил в воде и собирался с двенадцатью учениками на священные трапезы, где ели священный хлеб и пили священное вино. После гибели Учителя трапезы продолжались в память о нем. Иоанн Предтеча по духу своего учения очень близок к кумранитам. Кумраниты называли себя Сынами Света.

Иоанн Богослов так говорит об Иисусе: «Был Свет истинный, который просвещает всякого человека, приходящего в мир. В мире был… и мир Его не познал». За сто с лишним лет до Рождества в Израиле уже существовала религия, чрезвычайно близкая по духу к христианству. И все же это не было христианством.

Самым ярким и неожиданным для современников было учение Иисуса, вернее, его откровение о богоусыновлении. Иоанн Богослов говорит об этом в первых строках своего Евангелия: «А тем, которые приняли Его, верующим во имя Его дал власть быть чадами Божиими, которые не от крови… не от хотения мужа, но от Бога родились. И Слово стало плотию и обитало с нами, полное благодати и истины; и мы видели славу Его, славу, как единородного от Отца».

Таково поэтическое и религиозное зрение, вернее, прозрение любимого ученика Христа. Позднее в Апокалипсисе появится образ мужа в белых одеждах с обоюдоострым мечом из уст, с волосами белыми, как барашки волн, с ликом, как солнце. И образ Царя, восседающего на троне. И, наконец, в небе появится семирогий Агнец посреди огня всесожжения.

Откуда пришли все эти зримые образы, символы, эмблемы, иконы? Заповедь «не сотвори себе кумира» запрещала любые изображения Господа. Однако запрет не распространялся на слово. Однако и в слове Бог никогда не изображался зримо. В Ветхом Завете Адам, Ева, Ной, Авраам и все праотцы слышат только голос Вседержителя. С голоса начинается сотворение мира. После голоса появляется Свет, сотворенный Словами Господа. Однако и голосу, и Свету предшествует Дух. Триада Дух – Голос – Свет своеобразный эмблематический отсвет тайны Святой Единосущной и Нераздельной Троицы – Отца, Сына и Святого Духа.

В Евангелии от Иоанна Иисус сначала явлен как Логос – Слово, потом как Свет, потом как Единосущный Сын Бога. Потом Иоанн видит духовным зрением, как над Иисусом простирается во время Крещения Святой Дух в виде голубя. А уже на следующий день Иоанн Креститель называет Иисуса Агнцем Божиим. Таким образом происходит неслыханное ранее. Это не было ни у пророков, ни в одной из книг Ветхого Завета. Бог явлен в облике человека Иисуса, в зримом образе ягненка – Агнца и в зримом образе голубя – Святого Духа. Возникает еще одна триада: Человек – Голубь – Ягненок. Заповедь, полученная Моисеем, запрещающая изображения Господа, не отменена, но осмыслена по закону Христа не в Букве, а в духе. На смену языческим кумирам пришел одухотворенный поэтический образ. Когда Иоанн Креститель увидел Святого Духа в виде голубя, человек впервые окинул духовными очами духовное небо, и оно разверзлось.

Через Христа небо сошло на землю, и это только начало. Иисус обещал апостолам, что настанут времена, когда люди воочию увидят Ангелов, служащих Сыну Человеческому. И этот момент настал, когда перед Иоанном Богословом раскрылось небо, и он описал это или, правильнее сказать, засвидетельствовал в Апокалипсисе.

ПОЭМА О СЫНЕ ЧЕЛОВЕЧЕСКОМ – СЫНЕ БОЖИЕМ

Разумеется, юный Иисус знал учение сынов света, кумранитов, о Царстве Божием на земле. Кумраниты пытались воздвигнуть это царство справедливости в пещерах Кумрана. Здесь был возведен целый город, в котором упразднялись собственность, денежная система и запрещалось даже ношение женских украшений. Впрочем, в одном из погребений все же найден скелет молодой женщины с браслетом на ноге. Кумраниты бережно собирали Древние свитки и создавали в подражание им свои новые религиозные поэмы. В этих поэмах предания и легенды тесно сплетались с фактами реальной истории. Сказание о Великом Учителе, которого предал позорной казни некий нечестивый жрец, рассказ о его последней трапезе с двенадцатью апостолами – все это глубоко запало в душу Иисуса, когда он еще не был явлен и известен миру.

Что знал о себе Иисус в ранней молодости? Что он назарей из колена Давидова; что назареями от рода Давидова являются его земные родители; что его нареченный отец Иосиф не является его отцом по плоти; что он был зачат не «от хотения мужа», а по Благовестию Ангела Господня, явившегося его матери Марии, возник в ее чреве от Духа Святого; что предвестием его рождения стала Вифлеемская звезда (соединение Сатурна – Отца с Сыном – Юпитером); что три волхва, астролога, пришли с востока, чтобы положить в его младенческую колыбель царские дары: золото, ладан и смирну; что о его рождении возвестили с неба Ангелы пастухам и те тоже пришли поклониться Спасителю мира.

Всего этого вполне достаточно, чтобы не помышлять о какой-то обычной земной судьбе, а думать лишь о своей божественной миссии. Никакие сверхъестественные явления не вторгались в детство, юность и молодость Иисуса. Иначе он рассказал бы об этом апостолам, как поведал им об искушении в пустыне. Но как рассказать о чуде? Это может быть в форме бесстрастного рассказа или в виде поэмы. О чуде нельзя поведать языком документальной прозы.

Чудо требует образа. В земном смысле этого слова Христос был поэтом, но истинная поэзия всегда неземная. И уж тем более поэма всемирного гения и Богочеловека.

«Царство Мое не от мира сего», – говорит он. И уже одной этой фразой высоко воспарил над теми же кумранитами, которые строили Царство Божие на земле.

«Царство Божие внутри вас есть», – говорит Иисус. И с этого момента ход мировой истории перевернут. Все «Илиады» и «Одиссеи», которые протекали вовне, теперь переместились вовнутрь, в сердце человека. Кумраниты, они теперь и близко, и далеко. Они строят Царство Божие на земле, а Иисус возводит стены нового, Небесного Иерусалима в человеке. Вот он обращает свой взор к главной святыне Израиля, к храму Соломона и, предсказывая и его грядущее разрушение, и свою гибель, и свое трехдневное воскресение, восклицает: «Разрушьте храм сей и Я в три дня воздвигну его». Иудеи комментируют: «Он говорил о храме Тела Своего».

Итак, вот образы Иисуса:

Царство Божие не вовне, не на небе, а внутри человека, в его душе; храм не на горе и не на площади, а в человеке, вернее, само тело человека как храм; «церковь не в бревнах, а в ребрах», – гласит русская поговорка, продолжающая эту метафору.

Прекрасны метафоры о размерах Царства Небесного, о его незримом присутствии во всем. Царство Небесное подобно «закваске», дрожжам, они невидимы в тесте, но они делают тесто хлебным. Царство Небесное подобно горчичному зерну (имеется в виду размолотая мельчайшая частица горчицы), оно почти невидимо, но придает вкус всей пище.

Иисус – поэт, видящий великое в малом, невидимое в видимом. Его главный образ – словесная икона Бога-Отца. Бог-Отец подобен солнцу, он пылает лучами своей милости на праведных и неправедных. Будьте совершенны, как Отец ваш Небесный!

Учение о подражании Отцу Небесному – самая радостная часть Евангелий. У Иисуса нет земного отца по плоти. Есть только нареченный отец Иосиф Обручник, обрученный с Марией. Все его помыслы с детства устремлены к Отцу Небесному. Когда родители, потеряв мальчика на ярмарке, находят его в синагоге среди толкующих Писание, они укоряют его в том, что Иисус не думает о близких. И тут из уст Иисуса исходят слова, где уже заключена основа его нового откровения. Он называет синагогу своим домом, а Бога своим Отцом. Только в этом контексте можно правильно понять два других эпизода. В одном из них Иисусу сообщают, что его мать и братья не могут пробиться к нему сквозь толпу. «Кто матерь Моя, и кто братья Мои?» – отвечает Спаситель. В другом апостол просит Иисуса повременить, дабы, прежде чем следовать за Учителем, успеть похоронить умершего отца. «Предоставь мертвым погребать своих мертвецов», – говорит Христос. Так что же, отменяется заповедь «чти отца твоего и матерь твою»? Нет, конечно. Просто не должно быть препятствий на пути от жизни земной к жизни небесной, от отца земного к Отцу Небесному.

Тут следует понять, насколько новым и неожиданным было прозрение Иисуса о небесном усыновлении. Только в этом контексте можно понять великую притчу о блудном сыне. Блудный сын – все люди Израиля, забывшие о своем Небесном Отце. Здесь нужно вспомнить, как необычно выглядит возвращение сына. Возвратившись, он живет тайно в доме отца, питается свиными помоями. Когда же отец узнает своего сына среди слуг, в нищенских лохмотьях, он радуется его возвращению больше, чем всем своим детям, не уходившим из дома. Блудному сыну уготованы лучшие одежды и лучшее место за столом.

Вся земная, устоявшаяся иерархия здесь перевернута. «Последние будут первыми». Заблудшей овце пастух и хозяин радуются больше, чем всему стаду, которое никуда не уходило. Все это можно понять лишь в должном поэтическом контексте. Обратите внимание, что Бог-Отец страдает от разлуки с любимым сыном, пожалуй, даже больше, чем сын. В притче о блудном сыне слышно нечто ранее немыслимое – сострадание к Богу.

Учение Христа о небесном богоотцовстве шокирует окружающих. «Разве мы не рождены от Авраама и Исаака?» Ответ Иисуса снова повергает в шок: «Бог может из камней сих воздвигнуть детей Аврааму». Трудно представить себе более яркую метафору усыновленного Богом мира. Если даже камни могут стать детьми Божиими, равными потомкам Авраама, то что же говорить о людях…

А теперь о людях. Перед нами еще одна поэма о Сынах Божиих, Сынах Человеческих. Заметим, что оба звания для Иисуса тождественны. Сынами Божиими и Сынами Человеческими Иисус называет всех, кто считает Бога своим отцом. Но это речь идет о многих и званных: «Много званных, а мало избранных». Чтобы стать усыновленным Господу по Духу, надо родиться заново. Об этом Иисус говорит ночью Никодиму во время тайной беседы. Поскольку Иоанн Богослов дал описание этой встречи в своем Евангелии, мы видим здесь двойную поэму о двух рождениях. Одна принадлежит самому Господу Иисусу Христу, другая же любимому ученику, когда он излагает слова Учителя. Автор Апокалипсиса чувствовал двойной огонь вдохновения. Один – от слов Иисуса, сказанных Никодиму, другой – от него же через Духа Святого, когда писалась эта глава.

«Между фарисеями был некто, именем Никодим, один из начальников Иудейских». Напомню, что фарисеи были оппозиционной партией и верили, в отличие от саддукеев, находившихся в то время у власти, в грядущее воскресение мертвых. Это отчасти сближало Никодима с Иисусом. Никодим приходит ночью. Это значит, что уже тогда Иисус и его ученики подвергались гонениям.

В первых же словах, обращенных к Никодиму, Спаситель открывает ему великую тайну. «Если кто не родится свыше, не может увидеть Царствия Божия». Сколько открытий в этих словах! Во-первых, должно родиться второй раз, то есть свыше. Во-вторых, родившиеся свыше могут увидеть Царствие Божие, что и произошло позднее с Иоанном, когда он воочию увидел Небесный Иерусалим.

Далее следует дивный диалог Никодима с Иисусом.

Никодим: «Как может человек родиться, будучи стар? Неужели может он в другой раз войти в утробу матери своей и родиться?»

Иисус: «Если кто не родится от воды и Духа, не может войти в Царствие Божие».

И далее следует гимн Духу, который сам по себе есть великий стих:

Как не узнать в этих стихах грядущих событий? Когда Иоанн будет сослан на остров Патмос, и, «будучи в духе», услышит голос, и будет возведен к небу.

Удивленный Никодим в смятении спрашивает: «Как это может быть?» – и в ответ слышит новый стих о земном и небесном:

Надо хоть немного, но быть поэтом, чтобы понять последние четыре строки. На небо восходит только с него сошедший, Сын Человеческий, вечно пребывающий (сущий) на небесах. Он на небе. Но он сошел с небес. Он сошел с небес, но вечно пребывает на небесах. Но ведь и небеса – это не купол над головой, а образ Царствия Божия, которое внутри вас.

И как бы завершая поэму о Святом Духе, Иоанн Богослов приводит в конце той же главы слова Иоанна Крестителя:

Бесконечный, безмерный Святой Дух воцаряется на земле в образе Сына Божия, Сына Человеческого, Богочеловека Иисуса Христа, рожденного от воды и Духа в момент Крещения. И, уподобляясь Ему, многие будут отныне усыновлены свыше.

ПОЭМА О НЕБЕСНОМ ЖЕНИХЕ

Лирика всегда начинается с брачного томления. Библейская Песнь песней полна эротических вожделений невесты к жениху и жениха к невесте. Это Восток, сладостный, томный, страстный. Здесь умирают от любви, едва завидев возлюбленную или возлюбленного. Здесь уже в 12 лет мальчики готовы к продолжению рода, а продолжительность жизни столь мала, что старцы выглядят, как космические пришельцы. Старец уже пророк, выходец из других времен. Но вот что интересно: вопреки демографической ситуации, согласно которой большинство жителей Востока были молоды, в Евангелиях молодые люди отсутствуют. Мир детей и молодых людей считался недостойным описания. Из священной книги почти ничего невозможно узнать о детях и юношах. Именно этим объясняется отсутствие сведений о детстве и юности Иисуса.

Но ведь был он, Иисус-мальчик, Иисус-юноша, Иисус – молодой человек. Эпизод в синагоге, где маленький Иисус толкует вместе со старцами Тору, не оставляет сомнений в его книжных пристрастиях. Мальчик Иисус любил книгу. И конечно же, обладая сверхбожественным даром, он, подражая автору Песни песней, писал поэму о любви, где любовь земная полностью слита с первым чудом Иисуса, который много позже евангелисты запечатлели как реальный исторический эпизод, – брак в Кане Галилейской с превращением воды в вино.

Я хочу здесь поставить все точки над i. Не сомневаюсь ни секунды, что брак в Кане Галилейской и превращение воды в вино – все это было. Но было по заранее готовому поэтическому сценарию, автор которого – молодой Иисус. Чудо Иисус совершил уже в тридцатилетнем возрасте, а поэму с описанием этого чуда в устном виде создал еще в молодые годы. Иисус, как Гомер и Сократ, творил устно. Этим и объясняется, что, приступив к проповеди в тридцать лет после сорокадневного поста в пустыне, он фактически говорит стихами. Все четыре канонических текста Евангелий, написанных четырьмя евангелистами, написаны не ими, а от них. Евангелисты диктуют наизусть, а кто-то записывает их слова. Св. Матфей и св. Иоанн Богослов знали и видели некоторые эпизоды, о которых говорится в Евангелиях. Св. Лука и св. Марк знают события из вторых и третьих уст. Но вот что удивительно: и бывший сборщик податей Матфей, и греческий врач Лука, и историк Марк, и любимый ученик Господа Иоанн изъясняются стихами с такой легкостью, словно все четверо родились поэтами. Между тем несомненным поэтом, наделенным образным видением, был и остается прежде всего св. Иоанн. Он ученик Иисуса не только в богословии, но и в поэзии. Три других евангелиста сияют отраженным светом от поэзии самого Сына Божия. Мы не всегда понимаем, что речь идет еще и о заранее созданном тексте самого Господа. Начало Евангелия от Иоанна много раз истолковано в неоплатоническом духе. И тут все верно. «В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог» надо понимать, как толкует святоотеческое богословие. Однако есть еще и буквальный смысл этого величайшего текста текстов. В нем сообщается, что началу проповеднической деятельности Иисуса предшествует поэма – Слово, где сказано все, что было, и все, что будет. В богословском смысле эта поэма существовала еще до сотворения мира Господом. Она была и будет всегда. Исторически она была написана в конкретном времени и пространстве еще молодым Иисусом. Эта духовная «Илиада» и «Одиссея» формировалась и плавно перетекала от песни к песне, пока не оформилась окончательно в литургический круговорот православных праздников, охвативших все времена.

Если идти по кругу времен, исходя из круга житейского, или, правильнее, житийного, то первый стих, которому все предшествует, поведан нам в первых строках Евангелия от Иоанна. Это восторженный гимн Слову, который, на мой взгляд, создан самим Иисусом и передан нам боговдохновенным его учеником Иоанном Богословом.