Русская агентурная разведка
- -
- 100%
- +
Для этой цели на военного министра было возложено:
1. Принятие мер к ознакомлению наших консулов в Германии и Австро-Венгрии с техникой приведения их вооруженных сил в военное положение.
2. Содержание тайных военных агентов при консулах, пребывающих в наиболее важных в военно-политическом отношении пунктах.
Казалось бы, постановления этого совещания, утвержденные царем, являлись как бы законом для царских чиновников и подлежали немедленному проведению в жизнь. В действительности же дело обстояло совершенно иначе. Вначале военное министерство принялось весьма горячо за создание агентурной сети в пограничных районах соседних государств. Позднее, натолкнувшись на пассивное, а нередко и активное, и даже открытое сопротивление министерства иностранных дел, громадные формальности и канцелярщину, военное министерство охладело и в конце концов махнуло рукой на постановления совещания и на надпись царя «быть по сему». Министерство иностранных дел в течение 12 лет почти регулярно через каждые два-три года запрашивало военное министерство: что сделано военным ведомством для проведения в жизнь постановлений совещания 1892 г.? Каждый такой вопрос неизменно сопровождался критикой слабых мероприятий и нерешительности военного ведомства и сообщением, что «министерство иностранных дел слагает с себя ответственность за могущие быть последствия от неисполнения высочайшей воли».
В первое время военное ведомство аккуратно отвечало на эти запросы министерства иностранных дел, не подозревая, видимо, об их истинном смысле и цели. Но позднее, когда оно поняло, что министерство иностранных дел своими запросами как бы показывает свою громадную заинтересованность в хорошей поставке военной разведки, а с другой стороны, всеми силами тормозит налаживание этого дела, – оно перестало отвечать.
Приведенная выдержка из постановлений указанного совещания показывает также, что военная разведка была поставлена настолько слабо, и военное ведомство было настолько беспомощно, что потребовалось обсуждение вопросов военной разведки в компании министров иностранных и внутренних дел.
Весьма характерный пример из области взаимоотношений министерств военного и иностранных дел приводят в своем дневнике А. А. Половцев[8].
«…Завтракает у нас посланник в Копенгагене Извольский. Рассказывает главные черты своего пребывания посланником в Японии. У него на глазах создавались армия и флот, предназначавшиеся для войны с Россией. О таковых приготовлениях Извольский писал министру иностранных дел Ламздорфу, который не обращал на его донесения внимания, полагая, что это составляет обязанность военного агента, а между тем военным агентом был Ванновский, попавший на эту должность исключительно потому, что он был племянником военного министра. Ванновский ничего не сообщал Извольскому на том основании, что военные приготовления не касаются дипломата, так что Извольскому приходилось собирать эти сведения от военных агентов иностранных государств, преимущественно французского».
Аналогичных примеров имеется бесконечное количество. Они дают убийственную характеристику обоих этих ведомств, не сумевших подняться выше мелких дрязг и склок ради общего дела.
Во исполнение постановлений совещания 1892 года министерство иностранных дел решило провести в жизнь следующие мероприятия:
1. Предпринять некоторые новые назначения пограничных консулов,
2. Поручить своей 1-й экспедиции снабдить всех пограничных консулов в Пруссии и Австрии однообразным шифром для сношений с Берлином и Веной, генерал-губернаторами Варшавы, Вильно и Киева, а также для сношений между собой,
3. Предложить посланникам в Дании и Швеции, а также послу в Лондоне подыскать доверенных лиц, которым консулы могли бы адресовать вышеупомянутые телеграммы,
4. Поручить 1-й экспедиции составить словарь условного языка для открытых телеграмм,
5. Поручить генеральному консулу в Данциге барону Врангелю главный надзор за единством в действиях прочих консулов в Пруссии,
6. Снабдить последнего особым шифром для сношений с Варшавой и Вильно.
В декабре 1895 года посол в Берлине Остен-Сакен сообщил министру иностранных дел, что из всех указанных выше преднамерений министерства иностранных дел отчасти исполнены лишь первые три пункта, и то не вполне. Так, например, вице-консул в Торне не назначен, несмотря на всю важность этого пункта. Во всей Познанской области, населенной поляками и имеющей с Россией общую границу на сотни верст, не имеется ни одного русского агента. Из трех русских миссий в Германии только один граф Муравьев ответил Остен-Сакену, что требуемая «личность для передачи депеш им отыскана».
Последние же три пункта оставались неисполненными. Генеральный консул барон Врангель никаких письменных приказаний и инструкций «о главном надзоре за единством действий консулов» не получил и даже не знал, «чего он может требовать от них – ему ни в чем не подчиненных, а тем более от военных агентов в Кенигсберге или будущего – в Торне».
Особого шифра для сношений с генерал-губернаторами Варшавы и Вильно Врангель также не получал.
Далее Остен-Сакен указывал, что выбор кандидатов на пограничные консульские посты в Мемеле, Кенигсберге, Торне и Бреславле, а в особенности в Данциге, должен производиться, ввиду трудности и ответственности возлагаемых на них поручений, крайне осмотрительно. При выборе этих лиц такт, знания, опытность и безукоризненное прошлое, по мнению Сакена, «будут играть важную роль». Он отметил, что Прусское правительство зорко следит за русскими пограничными агентами, понимая их значение, и поэтому «мы должны быть вдвойне осторожны в выборе». Но это исполнялось министерством иностранных дел далеко не всегда. Как на пример неудачного подбора консулов Сакен указал на двух бывших консулов – Платона в Бреславле и Эбергарда в Мемеле.
Кроме того, он указывал на желательность выбора консулов на пограничные пункты преимущественно из среды бывших военных, поступающих на службу в министерство иностранных дел…
Остен-Сакен считал, что всем пограничным консулам необходимо назначить штатных секретарей или вице-консулов из числа русских чиновников, ибо «присутствие и службу в их канцеляриях прусско-подданных я считаю неуместными и опасными. Нельзя забывать, что к пограничным консулам беспрестанно командируются с секретными поручениями чиновники и офицеры разных ведомств и что в делопроизводстве находится масса дел самого доверительного характера. Кроме того, в этих консульствах хранятся шифры трех министерств: военного, внутренних и иностранных дел… Ни Германия, ни Франция этого не допускают в своих консульствах. Так, например, в Данциге и Кенигсберге выяснилось, что эти лица состояли на содержании прусской полиции. Эти же иностранцы должны заменять наших пограничных консулов во время их служебных разъезда, отпусков, болезни и принимать секретные депеши и разных чиновников и офицеров, командированных в Пруссию…»
Эти выдержки из доклада Остен-Сакена показывают, как мало было сделано министерствами иностранных и военных дел для организации военно-политической разведки на западе.
Министерство иностранных дел ответило Остен-Сакену, что оно с благодарностью принимает высказанные им мысли, и на этом успокоилось.
Через девять лет, а именно – 13 мая 1904 года, министр иностранных дел писал Остен-Сакену, между прочим, следующее:
«…Имею честь обратиться к вашему сиятельству с покорнейшей просьбой сообщить мне самым доверительным образом ваш отзыв по нижеследующим вопросам:
1. Снабжены ли наши консула в пограничных местностях инструкцией от Главного штаба и необходимыми сведениями о современной организации и расположении германской армии в приграничных провинциях?
2. Имеют ли означенные консула шифр для сношений непосредственно с Главным штабом и воинским начальством русских пограничных округов?
3. Приисканы ли те частные лица, через которых предполагалось совещанием передавать от консулов Главному штабу сведения чрезвычайной важности, и выработан ли словарь условного языка для сношений этих частных лиц?
4. Организован ли и как контроль посольства над означенной деятельностью консулов?
В том случае, если осуществление указанных мероприятий встретило какие-либо затруднения и по каким-либо соображениям не было еще приведено в исполнение в той или другой части, я просил бы ваше сиятельство сообщить мне, равным образом ваше мнение, признаете ли вы ныне современным возбуждение вопроса о пересмотре условий, выработанных совещанием 1892 года, системы собирания военно-политических сведений, поскольку дело относится к подведомственным вам консулам, или полагаете, что современная организация нашей военной агентуры в Германии в достаточной степени обеспечивает собирание предусмотренных совещанием 1892 года данных…»
На это письмо министра иностранных дел Остен-Сакен ответил (21 мая 1904 г.), что возложить требуемые обязанности на пограничные консульства без предварительной реорганизации их состава было бы делом по меньшей мере рискованным, так как обязанности эти носят специальный и доверительный характер и требуют специальных, тщательно выбранных агентов, обладающих, кроме военных познаний, утонченным тактом, испытанностью и добросовестностью.
Применение выработанного секретным совещанием 1892 года проекта, по словам Остен-Сакена, не состоялось, и никаких дальнейших предписаний для осуществления этого проекта получено не было.
Далее Остен-Сакен писал: «Не считая себя компетентным в военном деле, я затрудняюсь ответить на предложенный мне вами вопрос, насколько современная организация нашей военной агентуры достаточно обеспечивает собирание предусмотренных совещанием 1892 г. данных. Скажу только, что при строго добросовестном отношении к своему долгу прусской администрации, добывание секретных сведений предоставляется для наших военных агентов весьма трудным и рискованным делом. К тому же надзор за последними ведется весьма тщательный. Не берусь судить о результате их деятельности, который более известен Главному штабу.
Что же касается до современности пересмотра условий совещания 1892 года, то оно, казалось бы, было в настоящее время нежелательным.
Вряд ли новое устройство собирания сведений военно-политического характера ускользнуло бы от внимания здешнего правительства, что могло бы вызвать весьма нежелательные и даже опасные для нас последствия. Возбуждение подозрения германского правительства против нас ослабило бы добрососедские отношения его к настоящим затруднениям на Дальнем Востоке…»
На этом вопрос о создании агентурной сети на западе согласно постановлениям совещания 1892 года и закончился.
Как видим, дело вперед не подвинулось, и все осталось по-старому, т.е. никакой агентурной сети создано не было…
Глава третья
Агентура военного ведомства
Органы агентурной разведки и их штаты в военном ведомстве. – Отсутствие объединения разведывательной деятельности разных учреждений военного ведомства. – Результаты несогласованности и необъединенности в деле разведки, провалы агентов
Военное ведомство имело специальный орган по ведению военной агентурной разведки в иностранных государствах. Название и подчиненность этого органа менялись соответственно реорганизациям военного ведомства. Например, в 1812 году агентурной разведкой ведал «военно-ученый комитет», непосредственно подчиненный военному министру. В 1815 году этот «комитет» перешел в непосредственное подчинение начальника вновь созданного Главного штаба. При реорганизации центрального военного аппарата в 1903 году «военно-ученый комитет» был упразднен, и вместо него создано VII отделение (статистика иностранных государств) 1-го военно-статистического отдела управления 2-го генерал квартирмейстера Главного штаба.
Согласно приказу по военному ведомству № 133 от 11/IV-1903 г., VII отделение состояло из:
«Начальника отделения (полковник Генштаба) 1.
Столоначальников (штаб, офицеры Генштаба) 8.
Их помощников (обер-офицеры или подполк. генштаба) 8».
Всего, таким образом, было 17 офицеров Генштаба, к которым нужно еще добавить писарей, военных чиновников и прикомандированных офицеров.
Задачи «отделения по военной статистике иностранных государств» в том же приказе (§ 13, п. 2) определены следующим образом:
«Сбор, обработка и издание военно-статистических материалов по иностранным государствам. Переписка по военно-агентурной части. Командирование офицеров с научными целями. Рассмотрение изобретений по военной части».
Как видим, здесь полное смешение добывающих (оперативных) и обрабатывающих функций в одном органе, даже без выделения хотя бы небольшого оперативного аппарата. Понятно, что такая структура крайне вредно отзывалась на работе, вносила в дело путаницу, и работа хороших результатов давать не могла. Это обстоятельство дало себя почувствовать вскоре же после выхода указанного приказа и было учтено VII отделением. Один из сотрудников этого отделения – капитан Никольский – представил доклад по начальству, в котором указал, что «с первых же дней действий новой организации выяснилась необходимость иметь начальнику военного статистического отдела, в непосредственном ведении, Особое делопроизводство по личному составу военных агентов, вместе со всеми делами по негласной агентуре и денежным суммам».
Из дальнейшего доклада капитана Никольского выяснилось, что Особое делопроизводство, не предусмотренное штатами, было создано «домашним способом», посредством возложения этих обязанностей на двух офицеров из числа 17 штатных сотрудников VII отделения. Таким образом, явочным домашним порядком был создан как бы оперативный орган, непосредственно ведавший официальными и тайными военными агентами. Он ведал их назначением, вел им учет, кое-когда давал задания, высылал им деньги, получал от них отчеты, донесения и доклады, вел с ними переписку, – т.е. являлся исполнительным органом начальника военно-статистического отдела.
Таким образом, разделение функций произошло. Но оно ударилось в другую крайность и вылилось в уродливые формы – полной обособленности добывающих и обрабатывающих органов. Настолько ненормальной была эта обособленность, что начальник обрабатывающего органа Михельсон вынужден был писать, что «вопрос по военной агентуре чрезвычайно важен и сложен, но в VII отделении нет многих данных по этому вопросу, так как все сношения с агентами и даже посылка инструкций им для разведки (курсив Михельсона) делалась всегда помимо VII отделения». Другими словами, даже задания вырабатывало Особое делопроизводство без ведома и участия обрабатывающего органа – VII отделения.
Бичом Особого делопроизводства Военно-статистического отдела была весьма частая, ненормальная смена личного состава. Так, за время с 1-го мая 1903 г. по 1-е марта 1905 г. в Особом делопроизводстве переменилось 6 офицеров, т.е. весь его состав переменился три раза. Капитан Никольский объяснил это явление тяжелым материальным положением и полным недостатком получаемого содержания, принуждавшими офицеров искать заработка на стороне, что «сильно вредило успеху всего дела». «При невозможности иметь частную работу, – по словам Никольского, – офицер уходит из Петербурга; невозможность же эта обусловливается частью тем обстоятельством, что занятия, по необходимости, в Особом делопроизводстве оканчиваются позднее, нежели во многих других отделениях Главного штаба. Частые перемены в личном составе делопроизводства крайне нежелательны, так как без надобности посвящают большое число в организацию негласной разведки…»
Местными органами военно-статистического отдела по сбору сведений об иностранных армиях являлись:
1. Официальные военные агенты (атташе),
2. Негласные военные агенты при консульствах, миссиях и посольствах,
3. Офицеры, командировавшиеся заграницу под тем или иным благовидным предлогом и
4. Отчетные отделения штабов военных округов (номинально, ибо они не были подчинены военно-статистическому отделу).
Здесь, однако, необходимо оговорить, что помимо VII отделения и его местных органов, указанных выше, военной разведкой совершенно самостоятельно и независимо занимались также и некоторые другие центральные управления и отделы военного министерства, как, например, искусственное отделение главного инженерного управления, главное артиллерийское управление, главный крепостной комитет, главный морской штаб и т.д.
Никакой координации и объединения разведывательной деятельности этих учреждений не было. Одно учреждение не знало, что делается, что имеется в другом учреждении и что им предпринимается. Сплошь и рядом одна и та же работа проделывалась разными управлениями военного министерства. Так, например, разведчик главного инженерного управления получил сведения о постройке в 1896 году двух фортов в одной из германских крепостей. Разведчики штаба Варшавского военного округа обнаружили эти же форты в 1904 г. Штаб округа, как о чем-то новом, сообщил эти сведения Главному штабу, получившему их уже раньше из главного инженерного управления, тоже случайным путем.
Или следующий пример. Штаб Варшавского военного округа, произведя разведку военных железнодорожных платформ в пограничной полосе Германии, сделал из их расположения свои выводы для отчетной работы. Тоже самое сделал и штаб Виленского округа. Когда же потом в VII отделении свели данные (без выводов) обоих округов, то получилась совершенно разноречивая картина, ускользнувшая от штабов обоих округов благодаря тому, что между ними не было контакта и обмена сведениями.
Очень часто несогласованность в работе разведки вредила делу и приводила к расшифрованию разведывательной работы. Так, например, случилось в отношении русской разведки в Галиции. Галиция была отведена для разведки штабу Московского военного округа, так как именно там должна была развернуться в случае войны формируемая им полевая армия. Но тот же район входил в сферу разведки штабов Киевского и Одесского военных округов, VII отделения Главного штаба и главного инженерного управления, благодаря чему в этом районе получилось большое скопление разведчиков, главным образом офицеров Генштаба, приезжавших под разными предлогами для рекогносцировки этой местности. Понятно, что это не могло не привлечь внимания австрийской контрразведки, в результате чего провал следовал за провалом…
В таком положении центральный орган агентурной разведки находился вплоть до новой реорганизации центрального аппарата военного ведомства, последовавший после Русско-японской войны.
Глава четвертая
Официальные военные агенты (атташе)
Узаконение института военных атташе. – Агентурная работа русского полковника Чернышева. – Запрещение военным агентам заниматься агентурной разведкой. – Подбор военных агентов и его результаты. – Оценка японской армии русскими военными агентами, ген. Куропаткиным и ген. Ивановым. – Посылка во главе русской эскадры во Францию адмирала, не знавшего французского языка, и мотивы этой посылки. – Взаимоотношения военных агентов с послами. – Оценка германской армии русским послом Шуваловым. – Отпуск средств военным агентам на агентурную работу
После узаконения в 1864 году института военных агентов (атташе) в первое время считалось, что они должны все необходимые сведения добывать только совершенно легальным путем, не прибегая к подкупу, т.е. шпионажу. Но история этого вопроса показывает, что изредка все же попадались среди военных агентов люди, решавшиеся ради пользы дела рисковать карьерой и развивавшие работу по разведке шире тех легальных рамок, в какие их желало поставить так называемое международное право. Так, известно, что еще задолго до официального признания института военных агентов, а именно в 1809 г., русский полковник Чернышев, состоявший неофициальным военным агентом при Наполеоне, занимался шпионажем в довольно широком масштабе и доставлял России сведения о самых тайных замыслах Наполеона. Последний это знал, но, не желая преждевременно раскрывать свои карты, лишь в 1812 году под благовидным предлогом (отвоз письма русскому царю) отправил Чернышева в Россию.
Но среди военных агентов России очень редко появлялись «Чернышевы», которые на свой страх и риск, а в большинстве случаев, особенно в первое время, и на свои собственные средства взялись бы создавать агентурную сеть. Почти до самого начала Русско-японской войны Россия не поручала своим официальным военным агентам сбора сведений тайным образом, а если бы даже такое требование и было предъявлено, то навряд ли из этого вышло что-либо положительное. Объясняется это подбором людей, назначавшихся на должности военных агентов России за границей исключительно из среды аристократов и придворных, служивших в гвардии. В военные агенты в то время можно было попасть лишь по высокой и солидной протекции. Одни фамилии военных агентов России в конце девяностых годов весьма красноречиво говорят об этом. Вот для примера несколько из них: флигель-адъютант полковник князь Витгенштейн – в Париже; генерал-майор барон Торнау – в Вене; генерал адъютант Адельберг 3-й – в Берлине и т.д.
Понятно, что аристократам этого сорта было не до разведки, к ней они способны не были. Они умели блестяще вести себя в обществе, ухаживать за дамами, выпивать, танцевать на великосветских и придворных балах и самое большее – купить и выслать в военное ведомство один-другой вышедший из печати литературный труд об армии той страны, в которой они находились. Эти офицеры являлись сливками русского офицерского корпуса не по своим знаниям военного дела и способностям к сбору нужных сведений и к изучению армий соседей, а по своему социальному положению. Поэтому даже самые лучшие из них не могли дать ничего ценного своему главному штабу в вопросе об иностранных армиях.
По словам офицера Генштаба полковника М. Грулева[9], лишь в 1908 г. впервые было введено обязательное командирование капитанов гвардии в офицерскую стрелковую школу. До того времени «для офицеров гвардии наука и знания считались предметами совершенно излишними».
Чтобы выйти из такого нелепого положения, когда в определенную страну назначался свыше военный агент, способный показывать только внешний лоск – парады, балы и т.п., т.е. быть не работником, а лишь представителем своей армии, к некоторым из них в более крупных странах пытались придавать по одному – по два молодых офицера, но тоже обязательно из гвардейских полков. Обычно они рано или поздно заражались настроениями своих шефов и шли по их стопам.
Поэтому неудивительно, если Россия накануне Русско-японской войны имела военным агентом в Японии протеже военного министра Куропаткина, полковника Ванновского, который не стеснялся утверждать, что «при всяком значительном усилии японских солдат у них делается болезнь – опухоль языка[10]».
Характерно, что даже по возвращении в Россию Ванновский считал возможным писать в своем докладе, что «японская армия далеко еще не вышла из состояния внутреннего неустройства, которое неизбежно должна переживать всякая армия, организованная на совершенно чуждых ее народной культуре основаниях, усвоенных с чисто японской слепой аккуратностью и почти исключительно по форме, а отнюдь не по существу, как, впрочем, это замечается и во всех прочих отраслях современной японской жизни. Вот почему, если, с одной стороны, японская армия уже давно не азиатская орда, а аккуратно, педантично организованное по европейскому шаблону более или менее хорошо вооруженное войско, то с другой – это вовсе не настоящая европейская армия, создавшаяся исторически, согласно выработанным собственной культурой принципам.
Пройдут десятки, может быть сотни лет, пока японская армия усвоит себе нравственные основания, на которых зиждется устройство всякого европейского войска, и ей станет по плечу тягаться на равных основаниях хотя бы с одной из самых слабых европейских держав. И это, конечно, в том случае, если страна выдержит тот внутренний разлад, который происходит от слишком быстрого наплыва чуждых ее культуре исторической жизни идей…»
Эта оценка японской армии, видимо, весьма понравилась Куропаткину, и он на этом докладе Ванновского написал: «Читал. Увлечений наших бывших военных агентов японской армией уже нет. Взгляд трезвый[11]».
Еще более «суровый и уничтожающий» отзыв о японской армии дал ген. Иванов – начальник штаба 1-го Сибирского корпуса, присутствовавший в 1901 году на маневрах японской армии.
По словам того же Поливанова (см. выше), дело в конце концов дошло до того, что, помимо Ванновского, для обследования японской армии был командирован полковник Генштаба Адабаш. Но он, однако, ограничился лишь тем, что вошел в контакт с французским военным агентом и пользовался исключительно его сведениями.
Весьма характерный пример того, какие требования предъявлялись офицерам, командировавшимся за границу, передаёт А. В. Богданович[12]:
«…Тобизен говорил, что когда царь решил послать эскадру во Францию, он приказал дать себе список контр-адмиралов, которые хорошо говорят по-французски и которые хуже. Список говорящих похуже царь снова вернул, чтобы написано было, кто говорит по-французски хуже всех. Оказалось – Авелан. Он и был послан, чтобы меньше там болтал»…