Лабиринт. Дети тишины

В начале XXII века климат словно сошел с ума. Южное полушарие выгорело под палящим солнцем — дождей там не было годами. Почти всю Северную Америку и половину Европы затопило, а северные земли сковало льдом. И тогда люди двинулись с места — началась Великая миграция.

Народу было много, а земли, где можно выжить, — кот наплакал. И грянула самая кровавая бойня в новой истории — Третья мировая. Борьба не за идеи, а за жизнь. Восемь лет земля пила кровь убитых и замученных. Кое-где хотели рвануть ядерными боеголовками, и только чудо — необъяснимое, дурацкое чудо — остановило их. Когда силы кончились у всех, Координационный Совет, новый орган власти, придумал, как жить дальше. Так родилось одно государство — Тихая Гавань. Туда сошлись представители всех наций и поклялись больше не резать друг друга.

Сегодня Тихая Гавань раскинулась от бывшей Германии до Уральских гор и от юга Скандинавии до того места, где когда-то была Болгария. Внутри — пять земель: Озерный край на западе, Северная земля, Восточный край, Центральный регион и Южный край.

Двадцать лет после войны ушло на то, чтобы человечество смогло встать с колен. Люди жили в жуткой нищете, но вкалывали за двоих — строили новый мир. Иногда вспыхивали стычки, но полиция с армией давили их железной рукой. Шаг за шагом люди учились жить мирно. Города снова росли, технологии ожили. Главной силой стало солнце: на брошенном, выжженном юге построили электростанции — энергии хватало с избытком. А к середине XXIV века сбылась мечта фантастов прошлого — в небо поднялись летающие машины.

Но, как водится, не всем блага цивилизации оказались по карману. Общество снова расслоилось. Бедняки не голодали — на хлеб и одежду хватало, но и только. По-настоящему ценилась в нем лишь жизнь богатых…

Глава 1

Татьяна

Я не знала своих родителей. Все, что от них осталось — крошечный серебряный ключик на цепочке. Я никогда его не снимала, даже спала с ним. Часто я фантазировал о том, кем они могли бы быть. Иногда в своих фантазиях я представляла их преступниками, которые оставили меня, чтобы спасти, иногда – богачами, потратившими все свое состояние и чья жизнь трагически оборвалась.

Все детство я провела в приюте. Он стоял в ста пятидесяти километрах от Новой Москвы, но в самой столице мы ни разу не были. «Там одни богатые и знаменитые, — твердили няньки. — Что нам, простым смертным, там делать?» Городок, где стоял приют, был довольно крупным, но жили в нем в основном бедняки. Внутри всегда — холод и сырость, даже в жару. Дети хватали пневмонию, чахотку и быстро угасали. Врач у нас был, но денег на лекарства почти не водилось, да и лечить нас никто по-настоящему не хотел.

Помню, когда мне стукнуло пять, заболел мой друг — мальчик Вова. Он провалялся больше месяца, часто лежал без сознания, а на последней неделе закашлял кровью. Я часто сидела рядом с ним, и в те минуты, когда он приходил в себя, он даже пытался шутить. Попрощаться я не успела: когда я пришла в его палату в последний раз, его тело уже уносили. После этого я долго ревела. Но именно тогда я решила — я выживу любой ценой.

Большинство детей из приюта ждала только одна дорога — в увеселительные заведения. Сирот не спрашивали. Нас распределяли по «рабочим местам» даже без права выбора. Из таких, как я, делали девчонок из древнейшей профессии, цирковых уродов, ручных зверьков для богатых. Очень редко кому-то везло найти нормальную работу. Самых крепких, правда, отбирали на шахты или заводы, но таких было раз-два и обчелся. Девочки и мальчики были ходовым товаром. Вот почему с нами никто не церемонился. За все годы в приюте я не услышала от воспитателей ни одного доброго слова. Да и кому нас жалеть? За нами приглядывали злые, замученные жизнью няньки, в основном чернокожие. Все их чувства — подзатыльник, пинок или грубое словцо. Теперь я понимаю: они просто боялись привязываться. Знали, что нас ждет, и пытались закалить. Я даже благодарна им. Именно отчасти благодаря им я научилась держать удар. Если бы меня с детства не приучали выживать в аду (а детство мое было именно адом), я бы и дня не прожила в Лабиринте. Но об этом позже.

Беда была не только в няньках. Сверстники вечно смеялись надо мной, ведь я была самой мелкой и невзрачной среди детей. А две гадины вообще регулярно меня лупили. Месяцами я терпела травлю и побои, но однажды чаша переполнилась. Когда эти две подружки особенно достали меня своими издевками, я взбесилась и набросилась на главную обидчицу — отлупила ее как следует и здорово прокусила ей щеку. За это меня на месяц засадили в карцер. Зато после этого все стали меня бояться. Никто больше не смел лезть. Мои главные враги, когда я проходила мимо, теперь смотрели на меня со страхом. Я могла бы начать их терроризировать в отместку, но не стала.

Мы часто недоедали, так что приходилось воровать деньги у случайных прохожих, в магазинах еду. Проще всего было воровать на вокзале – там всегда было много куда-то спешащих людей. Несколько раз меня и других детей за это ловили полицейские и тащили в участок, а потом разъяренные няньки выбивали из нас дух. Арестовать нас не могли — детей наказывали только с двенадцати лет.

Когда мне исполнилось шестнадцать, пришла пора прощаться с приютом. Меня ждало распределение, а после него — верная дорога в какой-нибудь «Дом забав мадам Ви». Но мне несказанно повезло — в приют приехала богатая пара в поисках служанки и по какой-то причине выбрали меня. Что заставило богачей искать прислугу среди отбросов общества — ума не приложу, но судьба сделала мне щедрый подарок.

Я забрала свои жалкие пожитки и уехала. За мной прикатил красивый черный автомобиль с личным водителем. Когда мы стали подъезжать к Москве, у меня перехватило дыхание от вида небоскребов. Как завороженная, я смотрела в окно на улицы, полные спешащих, смеющихся, живущих полной жизнью людей — они выходили из кафе и магазинов, переговаривались, смеялись…

Моих новых хозяев звали Андре и Мелисса Болен. Не думаю, что это настоящая фамилия — скорее, они просто взяли себе пафосную, как тогда было модно. Андре оказался толстым мужиком с несколькими подбородками. Мелисса — обтянутом кожей скелетом в дорогой одежде. Андре занимал какой-то важный пост в Правительстве, но я так и не поняла, какой именно. Мелисса же целыми днями ничего не делала. Вернее, она делала вид, что занята: строчила жутко скучные мемуары (я пыталась читать — не осилила и десяти страниц), которые издатели печатали со страху перед ее мужем, таскалась по магазинам и дорогим ресторанам с такими же бездельницами, как она сама. Короче, она мастерски тратила деньги мужа.

Жили они в самом престижном районе Новой Москвы — в шикарном особняке, похожем на замок. Вокруг — прекрасный сад, а в саду даже лабиринт из кустов, где подвыпившие гости любили играть в догонялки. Сам особняк поражал не только размерами, но и убранством: лучшие картины, люстры, мебель от лучших мастеров на заказ.

Кроме меня, хозяевам прислуживало еще человек пятьдесят: горничные, лакеи, садовники, повара, конюхи, водители. Все мы жили в отдельном домике — тоже немаленьком — и там было все, что нужно человеку. А главное, там были отопление и горячая вода. Я наконец-то приняла ванну. До этого я никогда по-настоящему не мылась. Это было блаженство.

Подружилась я только с садовником Ласло и поварихой Розалией — пухлой, розовощекой добрячкой. Розалия сразу взяла меня под крыло, помогала освоиться, все время подкармливала. Она стала первым человеком, который отнесся ко мне по-настоящему тепло и без фальши.

Хозяева же смотрели на меня как на мебель. Я даже не уверена, запомнили ли они мое имя. В основном я прислуживала на банкетах, которые господа Болен закатывали чуть ли не каждую неделю. Я разносила пьяным гостям выпивку, убирала за ними мусор, подавала одежду и терпела пошлые шуточки. Большинство из них меня даже не замечали, но однажды один гость попытался меня изнасиловать, но он был так пьян, что я просто сбежала. После этого меня накрыла истерика, и Розалия отпаивала меня хозяйским коньяком.

— А если они узнают? — спросила я.

— Детка, они и не заметят, — усмехнулась она. — Ты видела их погреба? Там бутылок на сто лет вперед. Да и где они найдут такого мастера, как я?

С Розалией трудно было спорить. Готовила она божественно, хозяева были от нее без ума. Так что, решила я, ничего страшного в том, чтобы позаимствовать одну бутылочку, нет. Они и не заметят, что у них чего-то не хватает.

Конечно, она рисковала. В нашем мире почти не было тюрем — туда сажали только за самые мелкие кражи. Но если человек без роду и племени воровал у богатых, его ждала куда более страшная участь. Несколько раз в год по телевизору показывали шоу, где преступники сражались за жизнь. Гладиаторские бои — выживает только один. «Колесо фортуны» — крутишь рулетку, а там какие-нибудь мерзкие способы умереть, и лишь одно-два поля сулили свободу. Если везло — отпускали. Интеллектуальные игры: проиграл — тебя убивают. А иногда из преступников делали жутких живых экспонатов на выставках, и толпы зевак ходили на них глазеть. Система работала практически безотказно — страх оказаться на арене держал большинство людей в страхе.

Богатые, правда, покупали себе иммунитет. Их деньги всегда спасали. Но они любили азарт — делали ставки, гадали, выживет участник или нет. Тратили огромные суммы просто ради острых ощущений.

Никто уже точно не помнил, откуда пошли эти передачи. Может, какой-то умник начитался старых книг. Может, телеканалы теряли зрителей и придумали кровавое безумие ради рейтингов. А может, еще что-то. Журналисты иногда копались в этом, но в современном мире история никому не нужна — лишь бы было чем себя развлечь. Факт оставался фактом: смертельные шоу были и остаются самыми популярными программами.

Но, как ни крути, моя жизнь в доме Болен стала в сто раз лучше, чем раньше. У меня была крыша над головой, еда, одежда. Мне платили жалованье — пусть грошовое, но платили. Я не мерзла, не голодала. Нашла верных друзей.

Так прошел год. Серый, однообразный. Рутина засосала меня с головой — я работала без выходных, отдыхать было почти некогда. Но мне хотелось большего.

Хотелось не просто жить, а наслаждаться жизнью. Быть как мои хозяева. И однажды я увидела рекламу шоу «Лабиринт».

Ингвар

Семья наша жила в маленькой деревне на самом севере Тихой Гавани. Там почти всегда царил холод, и люди из больших городов туда не заглядывали. Край Земли — так называлось наше село.

Мужчины добывали пропитание охотой, рыбалкой или рубкой леса. Дрова шли на продажу в места побогаче и поцивилизованнее моего дома. Государство нам не помогало — мы существовали сами по себе. Раз в месяц торговцы прилетали к нам на вертолетах, и мы меняли свой товар на то, в чем нуждались.

Мой отец был охотником. И его отец тоже. С самого детства дед и отец учили меня ремеслу: выслеживать дичь, ставить ловушки, метко стрелять. С пяти лет я ходил с ними — правда, поначалу только на мелкую живность, зайцев да песцов. Мужчины нашей семьи много лет считались лучшими охотниками. Мы одни во всей деревне не боялись преследовать самых опасных хищников. Кости и мех таких зверей дорого ценились на рынке. Эти твари — боюсь даже думать, что они не были обычными животными; скорее мутантами, порожденными тем давним переворотом климата — обитали в глухих чащобах, куда никто не осмеливался совать нос.

У нас было железное правило: в чащобу — только с напарником, а лучше с двумя. Смельчаки, рисковавшие уйти без пары, имели все шансы не вернуться.

У отца был лучший друг — Эдмонд. Они вдвоем охотились на хищников и почти никогда не возвращались с пустыми руками. Рискованное это занятие. Иной раз отец приходил домой с рваными ранами от зубов и когтей. Однажды, когда мне исполнилось пятнадцать, он вернулся весь в крови — тварь пропорола ему плечо, оставив глубокие борозды. Удивительно, как он вообще выбрался из леса и дошел до дома — столько крови потерял по дороге. И та боль, наверное, была невыносимой.

Эдмонду повезло меньше. Он не вернулся.

Мать и сестры больше месяца выхаживали отца. Сколько мы ни расспрашивали про тот день, он всегда хмурился и уходил от ответа. Боюсь даже представить, на что они могли нарваться в тех лесах.

Раны зажили, но рука потеряла прежнюю подвижность. Отец больше не мог охотиться.

А охота была единственным занятием, которое приносило доход не только нашей семье, но и всей деревне. На вырученные деньги мы закупали провизию и лекарства в большом мире. Потеря каждого охотника, а их среди нас было и так немного, била по хозяйству больно. А уж потеря такого профессионала, как отец — особенно. Рыбалка и прочие промыслы не давали и десятой доли той прибыли. Рыбой семью прокормить можно, но выгодно продать ее на рынке и получить что-то действительно ценное — нет.

И тогда я понял: пришло мое время. Я должен сменить отца.

Мать, и ее можно понять, была против. Умоляла подождать еще хоть год, пока я не подрасту. Я видел по ее глазам — она понимает, что так надо, но сердце не выносило даже мысли о том, что я могу не вернуться. После долгих уговоров отец все же помог мне убедить ее. Она согласилась отпустить меня в лес, но только в компании взрослых охотников. И взяла с меня слово, что я не буду уходить глубоко в чащу — первое время буду охотиться вблизи от деревни, где нет крупных хищников и жизнь человека в относительной безопасности.

Я поклялся. И никогда не нарушал эту клятву. Не позволял себе забираться в глухую чащобу, ограничиваясь охотой на оленей и зверя помельче.

Раз в месяц к нам приезжали люди из центральной части Тихой Гавани. Забирали шкуры, а иногда и живых зверей, оставляя взамен другие товары. Торговцы те были еще жуликами — вечно пытались обмануть, сбить цену: «Нынче, мол, мех не в моде, людям подавай что-то необычное».

— Вот, например, — сказал однажды один из них, по имени Фридрих, — люди хотят живых хищников. Лютых. Если бы вы сумели поймать хотя бы одного такого — живьем, — я бы отдал вам многое. Частные коллекционеры платят бешеные деньги за такого зверя. Мало кто видел этих монстров не в зоопарке. Ваша деревня больше бы ни в чем не нуждалась. Может быть, поимка живого хищника могла бы стать новой страницей в истории вашей дыры. Я мог бы и сам нанять солдат в броне с отличным оружием, но вы даже не представляете, сколько это стоит. Я вернусь через месяц. И тогда судьба вашей деревни может перемениться раз и навсегда.

Эта мысль впилась мне в голову, как заноза. Желания разбогатеть, добыть ценного товару — они едва не затмили мне рассудок. Тем более Фридрих был самым богатым из торговцев. За живого зверя он мог дать настоящее состояние.

Но я был человек слова. Я не мог нарушить обещание, данное матери.

Другие мужчины восприняли предложение купца с радостью. Собрали деревенский Совет. Отец, будучи членом Совета, само собой, пошел. А на этот раз взял и меня.

На Совете собрались все взрослые мужчины деревни. Я был самым младшим. Председатель, самый старый человек в наших краях — ему несколько недель назад исполнилось сто два года — молча сидел в своем кресле, покуривая трубку, и ждал, когда все соберутся. Он был стар, но еще бодр и телом, и духом. Из уважения к нему народ сошелся быстро. Расселись полукругом вокруг его кресла.

Старейшина поднял руки. Все смолкли. И он неторопливо начал вступительную речь:

— Друзья мои, сегодня мы собрались неспроста. Все знаем, почему. Один купец пообещал нам богатство в обмен на живого лютого зверя. Но спросите себя — доверяете ли вы его слову? Вспомните, сколько раз он и ему подобные нас обманывали. Так верить ли ему сейчас? И если вы согласитесь отправиться на поимку, подумайте — скольких жизней это будет стоить?

Он сделал паузу. В зале стояла полная тишина. Все в упор смотрели на Старейшину.

— Сегодня среди нас есть тот, кто убил ни одного лютня на своем веку. И мы говорим ему за это спасибо. Бьорн, сын мой, — он указал пальцем на отца, — подойди ко мне. Расскажи всем то, что ты поведал только мне, когда чуть не лишился жизни в чащобах.

Отец медленно встал и, опираясь на палку, подошел к старейшине. В тот день он еще и ногу сильно повредил — наш лекарь сказал, что та уже не восстановится. Все перевели взгляд на отца. В глазах у многих светилось любопытство — ведь каждому было интересно, что же тогда случилось с отцом и Эдмондом.

— Мы с Эдмондом углубились в самую чащу, — начал отец. — Зашли дальше, чем когда-либо. Страшное то место. Там птицы не поют. Воздух такой густой, что слова в нем тонут — говоришь, а человек рядом едва слышит. Встали на привал. Я пошел за дровами, Эдмонд остался в лагере стеречь снаряжение. Но знаете, я привык доверять своим инстинктам. И когда отошел совсем недалеко, вдруг почуял опасность. Подбежал к лагерю — вижу, Эдмонд стоит, встревоженный, к чему-то прислушивается.

— Что там? — спрашиваю.

— Тихо, — отвечает. — Здесь что-то есть.

А дальше я плохо помню. Отвернулся от него лишь на миг. Услышал приглушенный крик. Обернулся — рядом никого. Что-то забрало Эдмонда. И тогда я побежал. Побросал все вещи и побежал как трус. Но мне хотелось жить. Ради семьи. Слышал, как кто-то гонится за мной следом. А потом — дикая боль в плече. Очнулся уже дома, в своей постели… В лесу появилось нечто страшное. Куда страшнее обычных лютней.

В зале повисло молчание. Никто не мог вымолвить ни слова. Я был в шоке.

Тишину нарушил Рубила.

— Так давайте поймаем эту тварь! — крикнул он. — Отомстим за Эдмонда! Денег-то сколько сможем за нее получить!

— Да! — подхватили со всех сторон. — Правильно!

— Стойте, — попытался образумить их Старейшина, — неужели вы не понимаете? Не стоит тревожить зло, которое живет в лесу.

— Добудем эту тварь! — заорал еще кто-то. Радостный гул поддержал его.

Алчность и жажда наживы затмили умы членов Совета. Никто не думал об опасности, о которой говорил Старейшина. Отец стоял рядом, глядя на мужчин нашей деревни с полным отчаянием. Они будто с ума сошли. Даже я понимал — эта затея принесет только смерть. Неужели никто, кроме Старейшины и отца, этого не видел?

Старейшина стукнул посохом.

— Мы не будем ловить эту тварь, — сказал он твердо. — Слишком опасно. Последний раз, когда мы поймали живого лютозверя — это было лет пятнадцать назад, — доставили его в деревню, заперли в клетке. А ночью он выбрался и перебил много народу. Это не обычные звери. Это мутанты. Наши клетки их не держат. А то создание, что в лесу, — в разы сильнее обычных лютней. Вы не посмеете рисковать жизнями и благополучием своих семей ради пустых обещаний торгаша.

После небольшой он продолжи:

— Сейчас я объявлю голосование. Прежде чем голосовать — подумайте, сколько неизвестных тварей обитает в тех лесах. Не забывайте, профессиональных охотников на лютней среди нас совсем мало. Даже если вы сумеете поймать одного — кто знает, удержит ли его клетка и что случится, если он вырвется на свободу?

— Голосуйте, — закончил он.

К счастью, шестнадцать из тридцати членов Совета проголосовали против поимки.

Весь месяц до прилета купцов я думал о своем будущем, о благополучии семьи. И решил: может, у торговцев найдется для меня работа, кто позволит мне обеспечить близких.

Торговец с сожалением посмотрел на нас, когда мы подошли обменивать древесину и шкуры.

— Так и знал, никчемные вы охотники, — сказал он.

Я подошел к нему вплотную.

— Простите, — сказал я, — нет ли у вас для меня работы? Я сделаю все, что прикажете. Даже за самую малую плату.

Фридрих окинул меня надменным взглядом.

— Мальчик, посмотри вокруг. — Он обвел рукой вертолеты, вокруг которых суетились люди. — У меня куча помощников. Мне нет смысла нанимать еще одного.

— Но мне очень нужна работа!

— Брось, я уже сказал — работы для тебя нет.

Во мне вскипело отчаяние.

— Я готов на все! — крикнул я, глядя ему прямо в глаза.

Он замер на секунду. И посмотрел на меня так, что у меня внутри все похолодело. В его взгляде что-то зажглось.

— Ах ты ж настырный какой, — протянул он. И лукаво усмехнулся. — Что ж, есть у меня для тебя отличное деловое предложение.

— Какое? — спросил я с опаской.

— Поехали со мной в Новую Москву. Все, что от тебя потребуется — принять участие в телеигре. Всего-навсего найти выход из лабиринта. Скажу по секрету: продюсеры шоу — мои друзья. Я могу поговорить с ними, чтобы они помогли тебе пройти. Если пройдешь лабиринт — выиграешь десять миллионов орелов.

— А если нет? — спросил я, хотя и так знал ответ.

— Не думай об этом. У тебя есть время до завтрашнего утра. Опоздаешь к моему отлету — упустишь шанс всей жизни стать героем для деревни. Принести достаток в свою семью. Улетаем мы в пять утра.

— А вам-то что с того? — как бы невзначай спросил я. Я слишком хорошо знал жуликоватый нрав Фридриха.

Он коротко хохотнул.

— О, а ты смышленый. Моя выгода, конечно, в деньгах. Поделим твой приз. Скажем, мне тридцать процентов. Семь миллионов — это куча денег. Подумай хорошенько.

И он махнул мне рукой — мол, проваливай. В следующую секунду он уже орал на помощника, который уронил коробку с товаром.

Я отходил от него в полной растерянности, не зная, что делать.

Виктор

Моросил мелкий, надоедливый дождь. Погода была точно под стать моему настроению.

Сегодня я прощался с любимой девушкой, которая навсегда покинула этот мир. Мы прожили вместе семь лет. Пять из них — как в чудесной сказке. Но два года назад у Ариадны нашли рак мозга. Она боролась два года. Вся трагедия в том, что лекарство от рака изобрели еще несколько веков назад — детям делают прививку прямо при рождении. Но иногда оно не срабатывает. В таких случаях рак лечат, но из-за особенностей организма Ари лекарства оказались бесполезны.

Я был рядом до самого конца. Долго готовил себя к тому, что скоро ее не станет, но когда это случилось, понял, что готов не был ни капли.

Она умерла на больничной койке. Я не плакал. Внутри была пустота, но глаза оставались сухими. Я смотрел на лицо Ари. Казалось, что в смерти она наконец обрела покой — столько всего перенесла на своем пути.

А сегодня я стоял у края могилы, в которую только что опустили гроб. Я бросил первую горсть земли.

Проститься пришло много народу — родственники, друзья, коллеги. Все подходили ко мне и к родителям Ари с соболезнованиями. Родителям было в тысячу раз тяжелее, чем мне. Мы долго не говорили им, что Ари умирает, — не хотели тревожить раньше времени. Они узнали, что дочь обречена, всего полгода назад. Шок был страшный. Сейчас и мать, и отец еле держались на ногах, словно разом постарев на десяток лет. Смерть любимой дочери подкосила их. Я пытался поддерживать, но моей помощи было мало. Мы все слишком любили ее, чтобы смириться.

С того дня время перестало для меня существовать. Каждое утро было испытанием. Я чувствовал себя живым только во сне — там Ари была рядом, здоровая, веселая, и ничто не напоминало о болезни.

Не заметил, как пролетел месяц после похорон. Жизнь катилась под откос. Апатия накрыла меня с головой — как разбушевавшийся океан захлестывает одинокую лодку. Я ушел в работу с головой, по пятнадцать часов в сутки. В свободное время много курил и пил, но алкоголь не приносил облегчения. Я спивался.

Одной из ночей, когда я как всегда думал о своей девушки, мне в голову пришел чудесный стих, который я тут же записал на первом попавшемся клочке бумаги.

Не показывал никому — даже родителям Ари. Написал для себя. В этих строках было все, чем она была для всех нас.

Завял бутон, ушла во тьму

С печалью на лице

Та, чью ценили доброту

И так гордились ей.

Дитя любви сгорела в миг,

Невинна и юна.

И ангелы, смотря с небес,

Поют о ней, грустя.

Отец закапывает гроб,

Мать плачет у ручья.

«Еще мы встретимся с тобой,

Любимая моя».

Душа восстала из могилы,

Вернулась в дом родной,

Но только тишина ее

Встречала у ворот.

Та тишина, столь милый друг,

Что стала ей родной

За все те годы,

Что одна лежала под землей.

Та, что сияла и всегда

Была светла как день,

Сегодня прошлого фантом,

Былого счастья тень.

Пуста обитель в темноте,

Камин давно остыл,

И горечь правды сбила с ног:

Все сожжены мосты.

Ни в мире мертвых, ни живых

Нигде ей места нет:

Не упокоилась душа

За столько долгих лет.

Я часто перечитывал эти строки и плакал. Никак не мог взять себя в руки.