- -
- 100%
- +
Глава 1
ПРОБУЖДЕНИЕ В БОЛЬНИЦЕ
Моё имя Конрад. Конрад Форт. И, честно говоря, я уже устал его произносить снова и снова. Каждый раз звучит как пароль, который должен открыть мне новую жизнь, а открывает только очередную порцию таблеток и тупые взгляды санитаров.
Я, по ходу, шизанутый.
Проблема в том, что я уже не уверен. Первые месяцы был уверен. Даже спорил с врачами. Кричал, доказывал, объяснял. Кусался. Пытался вырваться. Потом устал.
Потому что если десять человек говорят, что ты псих, а ты один говоришь, что нет. Рано или поздно начинаешь считать. Может, они правы. Может, действительно не бывает голосов. Не бывает теней, которые стоят там, где секунду назад никого не было. Не бывает людей, которых помнишь только ты один. Может, отец никогда не говорил того, что я помню. Может, его последние слова вообще существуют только в моей голове.
Иногда я повторяю слова. Боюсь забыть. А потом понимаю, что уже не уверен, говорил ли он их вообще.
Вот только одна проблема. Каждый раз, когда я почти соглашался с врачами, происходило что-нибудь такое, что снова заставляло сомневаться. И тогда становилось страшно. Потому что если я сумасшедший — меня можно вылечить.
А если нет?
А если говорить официально — значит, пациент клиники по лечению «душевных расстройств». Неофициально — парень, у которого всё так плохо, что даже реальность решила: «Не, брат, дальше ты сам разбирайся».
Эти мысли мой будильник. Просыпаюсь, я слышу в голове голос, который не мой, и думаю: «Ага, всё по расписанию, значит жив». Пока ещё не свихнулся. Продолжаем борьбу.
Есть три правила. Моя «библия разума» в мягких стенах.
Правило первое:голоса в голове — это твои личные тараканы. Не показывай их никому. Особенно людям, которые улыбаются. Весёлые люди самые опасные. Они сразу хотят тебе помочь.
Помочь так сильно, что забываешь, как говорить и думать.
Правило второе:реальность — это то, что видят все вокруг. Если видишь что-то ещё… поздравляю, держи это при себе, иначе тебе добавят «успокоительного».
Правило третье:дали таблетку — глотай. Хочешь жить — притворяйся, что помогает. Иногда они верят. Иногда — нет. В любом случае спорить бесполезно. Тут тот, кто спорит, живёт со своим мнением, но в комнате без окон и кровати.
Воздух пахнет хлоркой и тихим отчаянием. Стены мягкие, чтобы ты не испортил себе товарный вид, если вдруг начнёшь биться головой о правду или попытаешься закончить этот цирк с пациентами и врачами.
Кровать привинчена к полу — видимо, чтобы я не убежал на ней в лучшую жизнь. Я смотрю на потолок. На трещины. Их восемнадцать. Я пересчитываю их каждый день, как священное писание.
Одна похожа на змею. Другая на крест. Третья на звезду.
Я знаю их наизусть. По ним можно сдавать вождение: «Поверните направо на разветвление номер семь». Это мой пейзаж. Мой утренний и вечерний телевизор. Мир, в котором единственная переменная — я. И иногда я не уверен, что всё ещё здесь. Иногда я не уверен, что я — это всё ещё я. Иногда пытаюсь найти девятнадцатую трещину, новую, свежую, надежду. Но её нет.
Есть только восемнадцать линий, проложенных кем-то, кто тоже попытался сбежать, но ушёл не через дверь. Я здесь уже несколько лет… или дней… или десятилетий — честно, время тут сдохло первым.
Когда долго смотришь в потолок, начинаешь замечать странные вещи. Например, что некоторые трещины похожи на карту. Однажды я потратил неделю, пытаясь понять, куда она ведёт. Потом решил, что окончательно поехал крышей. Через месяц обнаружил, что снова ищу этот маршрут глазами. Человеку нужен смысл. Даже если этот смысл нарисован сыростью на потолке психушки.
Дверь скрипнула так, будто кто-то тянул из неё кишки. В палату вошли мои любимые Фор и Брок. В этой клинике они — что-то вроде ангелов-хранителей, только без ангельского и без хранимого.
Пытаются доказать мне каждый день, что ума я лишился. А я пытаюсь им доказать, что они.
Фор — огромный ребенок человеческом теле. Выражение лица такое, как будто всё время ищет одобрения. Улыбка добрая, будто он пришёл поздравить тебя с днём рождения, а не тащить на пытку разговором с доктором Филипсом. Пахнет табаком, усталостью и наивностью.
Он был единственным здесь, кто иногда разговаривал со мной как с человеком. Не пациентом. Не диагнозом. Не проблемой. Просто человеком. Однажды принёс мне кофе из автомата. Отвратительный кофе. Худший в моей жизни. Но я до сих пор помню его вкус. Потому что это был первый нормальный поступок по отношению ко мне за очень долгое время.
Глядя на него, я всегда удивляюсь.Жена его усыновила?Иначе как бы она согласилась жить с ним?
Брок наоборот тощий, скрипучий, нервный. Таких самих надо отправлять на лечение. Глаза бегают, пальцы дёргаются, как будто самого держат на таблетках, но забывают говорить об этом.
Этот опасный. Если этому что-то не понравится, то получишь пару уколов вне очереди. Вечером будешь мочиться в штаны.
Странно, но иногда мне казалось, что Брок ненавидит не меня. Себя. Бывает такой тип людей. Они приходят домой уставшими. Смотрят в зеркало. Видят там неудачника. А потом весь следующий день пытаются найти кого-то ещё хуже. Чтобы хотя бы на его фоне чувствовать себя человеком.
— Вставай, — хрипит Фор. — Доктор сегодня в хорошем настроении. Может, ты наконец-то поедешь домой.
Если бы у меня был дом я бы туда стремился. Но дома давно не было. Бывают места, куда можно вернуться. И бывают места, которые продолжают существовать только в памяти.
Я протянул руки для смирительной рубашки. Ну, знаешь, как другие протягивают руки для объятий. Только мои объятия — специфические. Кожа на запястьях давно превратилась в живые манжеты, мозолистые, сухие, как будто я всю жизнь держался за край пропасти и устал.
Наручники часто были моими украшениями за мой язык. Брок затягивает ремни с такой любовью, будто это единственная радость в жизни. Хоть за счёт меня он самоутверждается. Наручники защелкнулись. Свобода стала иллюзией. Жизнь опять пошла по расписанию.
— Опять ничего не помнишь, да? Будешь снова сказки рассказывать. Может наконец то придумаешь новые. Сказал Брок —. Его лицо опять опустилось слишком близко.
Я сдерживал порыв, чтобы не плюнуть ему в лицо. Но вместо этого смотрю прямо и говорю голосом, который даже мне иногда не принадлежит:
— С вашими таблетками я забываю не то, что помнить… я забываю, зачем рот нужен. Говорить или пускать слюни. Брок хмыкает:
— Опять твои шутки.
Всегда мечтал, чтобы меня оценивали такие гиганты мысли.
Мы выходим в коридор, дверь захлопывается, будто мир рад избавиться от меня. Коридор длинный, холодный, как похмелье. И пациенты — как тени, у которых забрали контуры.
Фор заметил, что я смотрю в окно.
— Дождь пошёл.
Я кивнул.
— Красиво.
— Через решётку всё красиво, — ответил я.
Фор хотел что-то сказать. Но передумал.
Затем они переглянулись:
— Видел Мардж сегодня? — бурчит Брок. — Вся нарядная. И каблуки! Будто не в дурдом пришла, а на свидание.
— Ага, — ржёт Фор. — Свидание у неё с утками и ведром дезинфекции.
Первая шутка за неделю которую я слышал. Хотелось подбодрить его, но сил не осталось.
Они болтают о жизни, как будто это не место, где люди медленно растворяются. Теряют себя.
Мужик бился головой о стену. Медленно. Ритмично. Будто стучал азбукой Морзе. Тук. Тук. Тук. Когда мы проходили мимо, он вдруг остановился. Поднял голову. Посмотрел прямо на меня. Не на санитаров. На меня.
— Он уже рядом, — прошептал он.
— Кто? — автоматически спросил я.
Но мужик уже снова бился головой о стену. Тук. Тук. Тук. Словно разговора не было. Словно мне показалось. Фор и Брок даже не обернулись.
Мимо женщины, которая пеленает куклу. Кукла улыбается, женщина — нет.
Фор рассказывает про робота-трансформера, которого подарил сыну. Про то, как ребёнок счастлив. Как жизнь продолжается. Даже у них есть жизнь. А я пересчитываю трещины. Потому что только они не меняются.
— Ладно, пошли, — подталкивает меня Брок. — Доктор Филипс ждать не любит.
И мы идём дальше. Мимо чужих историй, чужой боли, чужих нормальностей. Мимо людей, которых автор забыл дописать. Иногда мне кажется, что мы все здесь — персонажи чьего-то божественного бреда. И каждый ждёт, когда тот вспомнит о нём и решит, чем всё это кончится. А пока… мы просто идём по коридору. Чужие. Сломанные. Но всё ещё живые. Пока ещё живые.
Глава 2
НАСЛЕДИЕ
Кабинет доктора Филлипса был залит мягким светом настольной лампы, выхватывающей из полумрака лишь стол и два кресла. Пыльные шторы приглушали дневной свет, создавая камерную, домашнюю атмосферу.
Ещё бы, такая нечисть нормальный свет не переваривает.
Санитары подводят меня к столу, снимая смирительную рубашку и отходят. Доктор указывает на стул и предлагает присесть.
Ты сегодня добрый. Явно задумал что-то.
На столе между нами — картонная коробка. Обычная коробка для документов. Доктор с удовлетворением похлопывает по ней ладонью.
— Вот, наконец-то дошли материалы, Конрад. Помнишь я просил капитана полиции помочь. Нам нужна полная картина преступления. Для истории болезни, понимаешь? — он улыбается одними уголками губ, профессионально-ободряюще. Улыбка заученная и тренированная. Трудно увидеть фальшь. Нет не трудно!
Прошлая наша встреча закончилась шприцом в плече. Он уже держит его за спиной?
— Думаю, это поможет нам в работе. Нужно убрать барьер, который мешает продолжить лечение. Твоё сознание всё ещё цепляется за бред про ангелов. Но столкновение с фактами даст толчок. Здесь отчёт полиции и вещи твоего отца. — то, что было при нём в момент смерти. Ты готов?
Я молча рассматривал коробку. Никаких кричащих надписей. Только стандартные пометки учреждения и мелкий шрифт на торце: «Дело № 567893-У. Убийство Барри Форта». Выглядит как обычные архивные документы. Обычные для всех кроме меня.
Филлипс двигает коробку ко мне, его лицо выражает деловую заинтересованность. Какой хороший доктор.
— Изучи, хорошо? А потом мы все обсудим. Может, что-то важное всплывет. Обрывки памяти. Крупицы.
Хитрожопый. Не верю! Но вещи отца я давно хотел увидеть.
Он явно не представляет, что на самом деле находится внутри. Для него это просто коробка с вещественными доказательствами и папка с документами. Он думает, что это станет очередным инструментом в работе. Я беру коробку. Руки сами собой сжимают картон чуть крепче, чем нужно. Пододвигаю к себе. Аккуратно.
— Мы давно этого ждали, — продолжает он, в глазах читается искренняя, хоть и выгоревшая, надежда. — Я верю, что работа с артефактами памяти, с реальными предметами… это может помочь прорваться сквозь барьеры, которые построил твой разум. Чтобы наконец отделит правду от… болезненной фантазии.
Я не смотрю на него. Смотрю сквозь него. Сквозь стены.
— Его не просто убил случайный грабитель, — мой голос звучал плоско, безжизненно. Временами переходя на шепот. — Его разорвали на куски. Крылья. Там были крылья.
Филлипс мягко вздохнул, делая пометку в карте. Делал все как положено.
— «Крылья». Да. Ключевой элемент твоей травмы. Итак, как сегодня поживает наша… общая навязчивая идея? Чувствуешь их присутствие? Прямо сейчас? Они в этой комнате?
Были бы мы вдвоем, я тебе быпоказал.
— Они сзади, — говорю я, и голос сам по себе дрогнул. Затем поднимаю глаза в пустой угол. Зрачки расширяются, сердцебиение учащается. Тело верит в это. Разум начинает настраивать тело.
— Они в углу. За твоим плечом. Их трое. Они… шепчут.
— Хорошо, — не оборачиваясь, говорит доктор. Его терпение кажется безграничным. — И что они говорят? Что то важное?
— Что я уже мертв. Это предсмертный бред. Палата, ты, я… мы все еще там, на асфальте. А мой мозг просто пытается осмыслить то, что случилось. И придумывает больницу. Придумывает новую жизнь.
Филлипс качает головой со странной смесью печали и одобрения.
— Очень распространенный защитный механизм при тяжелой травме, Конрад. Твой разум создает сложные, даже поэтичные конструкции, лишь бы не признавать жестокую правду.
Случайную и несправедливую правду: был несчастный случай. Ты выжил. Твой отец нет. Виноваты не ангелы, не монстры. Виноваты обстоятельства, вы оказались не в то время не в том месте. Принять это… невыносимо больно. Гораздо легче поверить в крылья. В ангелов у меня над головой.
Я замираю. Его слова, такие логичные, такие здравые, вдруг находят слабину в броне моей уверенности. А вдруг? Вдруг он прав? Вдруг я не мститель, хранящий страшную тайну, а просто… псих? Чей разум сломался и выдумал сказку, чтобы не сойти с ума от горя?
Раньше наше общение этим и заканчивалось. Я спокойно брал конфетку обещал что вылечусь. Заем уходил резвиться в смирительной рубашке. Но теперь на столе лежала коробка.
Коробка… В ней либо доказательство моей правоты. Последняя надежда. Либо… окончательный приговор. Я правда сумасшедший. Все, во что я верил все эти годы, нереально.
Моя рука тянется к ней и замирает в сантиметре. Внезапно все внутри дико боится ее открывать. Потому что, если я псих, то не останется вообще ничего больше. Последняя надежда в жизни разобьется. Совсем. А я окажусь голый и беззащитный перед реальностью, ничего не останется.
— Открывай, Конрад, — мягко, но настойчиво говорит Филлипс. — Давай посмотрим правде в глаза. Вместе. Это единственный способ тебе помочь. Остальное уже не помогает.
Я делаю вдох. Пальцы дрожат, касаясь картона. Затем тянусь к коробке. Движения замедляются. Открываю и кладу крышку в сторону. Заглядываю внутрь и первое что попадается мне под руку это ключи.
Ключи.Беру ключи от квартиры. Металл был ледяной. На ладони лежит тяжелый брелок в форме скрипичного ключа — папина старая шутка. «Чтобы музыка всегда играла в доме», — говорил он, покупая этот дурацкий брелок. И вдруг от этих воспоминании возникает внезапная вспышка.
Вспышка.Не белая и резкая, а теплая, золотистая. Воскресенье. Я стою на табуретке у плиты, помешиваю пахнущий душицей соус. Отец сзади, его подбородок касается моей макушки, он поправляет мою руку, держащую поварешку.
«Не так энергично. А то всю кухню забрызгаешь, мама нам этого не простит». Его смех, низкий и грудной, заполняет всю кухню. От этого смеха становилось тепло и невероятно безопасно. В эти моменты я чувствовал себя в безопасности, как будто укутанный в теплое одеяло.
Вспышка гаснет. Тело начинает дергаться, сильней сжимать ключи в руке. Я начинаю тяжело дышать.
— Реакция есть, — спокойно говорит Филипс. — Продолжай.
Фотография. Старая, с моментального фотоаппарата. С черными полосами сверху и снизу. Мы с отцом стоим на крыше дома. На небе ночь, за спиной — россыпи огней. Он обнял меня за плечи. Я опять щурюсь от вспышки.
Вспышка.Ветер на высоте, пахнет свободой и далекими дождями. Отец указывает рукой на огни аэропорта вдали. «Смотри. Они все там, внизу, бегут по своим делам. А мы с тобой здесь, над этим. Мы — те, кто смотрит на мир с высоты». Он молчал, а потом добавил, уже серьезно: «Никогда не бойся быть выше, сынок. Видеть то, что другие не замечают».
Я переворачиваю фото, будто оно обжигает изнутри. По щекам нехотя бежит слеза. В глубине души затрепетало ощущение глубокого одиночества, которое быстро стало подниматься. Было очень тяжело с каждой новой вещью ощущения усиливались. Я все ярче погружался в воспоминания. Тело сперва радовалось, заливалось теплотой и уютом, когда я вспоминал наши семейные вечера, но затем ужас и холод как будто топором обрубал всякую надежду.
Не смотри! Никогда не видел, как плачут сильные независимые мужчины?
— Что там? — доносится голос Филипса.
— Ничего, — сипло отвечаю я. — Пустота. При этом вытирая слезы, бегущие по щекам. И внезапно опять воспоминания переполняют меня.
Вспышка.Уже не теплая. Ледяная. Тот самый вечер. Он стоит в дверях, лицо не просто испуганное — оно опустошенное. Перед выходом из дома отец вел себя тревожно «Будь осторожен Конрад, держись меня». И мы вышли на улицу, но вскоре нас настигли.
Его рука тянется ко мне, и в этот момент из-за спины вырастает тень. Белое, бесчеловечное лицо. И звук. Тот самый. Шелест огромных, расправляющихся крыльев.
Воспоминания заняли все место в голове. Слезы давят на глаза, но я не даю им пролиться. Боль от потери смешивается с ужасом от воспоминания. И тут я понимаю. Понял.
Он был моим миром. Моим небом. Крепостью. Они отняли его. Отняли у меня все. И теперь в этой пустоте, в этом хаосе, где нет больше ни музыки, ни звезд, ни смеха на кухне — остался только один ясный, четкий, единственный смысл. Месть.
Затем голова медленно останавливает взгляд на Филипсе. В моих глазах уже нет страха, только холодная стальная решимость. Я твердо и четко решил, что отомщу. Я найду тех, кто это сделал и убью их чего бы это мне ни стоило. Следом я достаю бумажник.
Твердо и четко что то мне это напоминает. Пахнет дефолтом .
Бумажник.Открываю его. Вижу фотографию: мы улыбаемся. И вдруг все поплыло. Лицо отца на фото расплывается, превращаясь в окровавленную маску.
Быстрый, рубленный кадр — падающее тело, хруст костей. Мой голос, громко, панически: «Пап!»
— Ты здесь, Конрад, — говорит доктор. — Ты в безопасности. Это просто память. Вернее, ее отсутствие, которое мозг заполняет сказками.
Вроде отпускает. Сознание снова возвращается в норму. Я роюсь в коробке дальше.
Права отца. Коричневая корочка, потрепанные уголки. Я вглядываюсь в имя: «Барри». Буквы расплываются от напряжения, краем глаза мне чудится иная надпись, проступающая сквозь них. Мозг, привыкший к кошмарам, сам достраивает знакомый кошмар «АНГЕЛ».
Я с силой зажмуриваюсь, пальцы впиваются в глаза и лоб. Это не оно. Это не настоящее. Ты должен это видеть. Ты должен это принять.
Прекрати. Его звали Барри. Он был человеком. Из плоти и крови. Он смеялся, готовил пиццу, читал тебе книги. Его убили, это нелепая случайность, ограбление. Ужасная случайность. Крыльев не бывает. Крыльев не бывает!
Я борюсь с видением. Борюсь с собой. С частью , которая годами цеплялась за чудовищную, но спасительную сказку, потому что правда — о безлюдной дороге и отсутствие людей рядом — была невыносима. Правда означала, что его больше нет, и виновата лишь слепая случайность. А в сказке он был кем-то избранным, его забрали могущественные силы, у смерти был чудовищный, но смысл. Значит, у мести он тоже был.
Следом открываю глаза. Смотрю на права. Просто права. Потрепанные. Человеческие.
На имя: Барри. И впервые за долгие годы эта простая, скучная правда кажется страшнее любого ангела.
Пора смириться. Я болен. Пора лечиться.
Затем пальцы нащупали клочок бумаги сложенный пополам, записка была похожа на чек, поэтому не бросалась в глаза, а тихонько ждала своего часа в закрытом кармане. Столько времени прошло.
Записка.Пальцы нащупывают в тайном отделе бумажника сложенный вчетверо листок. Почти не надеюсь на что-то ценное. Уверен, что это еще одна квитанция, которую мой мозг превратит в кошмар.
Разворачиваю и вижу надпись Конрад. Записка явно была написана почерком отца: Шепчущие тени в углу замирают. Правильно. Помолчите немного.
Комната на мгновение обретает резкость. Искажения пропадают.
Начинаю читать. И звучит его голос — не безумный шепот из головы, а ясный, твердый, реальный.
Сын, если читаешь это то они добрались до меня. Не верь тому, что тебе скажут. Ты не сошел с ума. То, что ты видел — правда. Наш мир лишь тонкая пленка, натянутая над бездной. Тебе предстоит это узнать. Если эта записка у тебя значит я не смог. Я не смог защитить тебя, как когда-то не смог защитить твою маму. Мне жаль, но тебе придется пройти этот путь, мой путь. Как можно долго я отодвигал этот момент, но он все равно пришел. Скоро твоя жизнь изменится. Не противься судьбе, теперь уже ничего не изменишь. Найди мой амулет. Это ключ. Сожми его. Боль будет настоящей. Значит, что ты на правильном пути. Доверься тому, кто придет за тобой. И не забудь: Оборви им крылья. За меня. За нас. И вознеси Маму, она ни в чем не виновата.» Я люблю тебя сын.
Я сижу, не двигаясь. В глазах — не безумие, а шок от обрушившейся ясности. Вся ложная реальность рушится.
Амулет.Почти не глядя нащупываю в коробке холодный металлический диск. Смотрю на него. Это не галлюцинация. Это реальный, тяжелый, холодный объект.
Сжимаю его в ладони. Сквозь таблеточную завесу проступает острая, реальная, режущая боль! По руке течет настоящая кровь.
Я не чувствовал ничего настоящего долгие годы. Только тупые уколы нейролептиков и призрачные видения. Каждый день.
Эта боль единственное, что имеет смысл. Амулет отвечает. Изнутри пробивается тусклый голубой свет, подсвечивая кости пальцев.
Я поднимаю глаза на Филлипса. В моем взгляде не осталось и тени сомнения. Только холодная, обжигающая ярость.
— Ты… знал. Все эти годы… ты знал. В моих глазах — ужас и ненависть. Я сжимал его так яростно, словно вся боль все эти годы копившаяся внутри вырвалась наружу. Все насмешки, издевательства, годы в окружении психов.
При сжатии амулета вылезли острые грани, которые порезали руку, кровь начала капать на пол заряжая его.
— Что вы делаете?! Это лезвие! Откуда вы его достали?! Санитары!
Санитары начинают быстро двигаться в мою сторону, выхватив у меня амулет и бросив его в сторону. Они схватили меня за руки и держали. Опять. Сейчас будут бить а потом обколют.
До завтра меня уже не будет в теле.
Глава 3
ПОБЕГ
Вдруг дверь в кабинет вылетела так, будто её выбил скоростной поезд на полном ходу. С грохотом врезалась в стену, уронив докторские дипломы вместе со штукатуркой. В кабинет ворвались пыль, свет, запах хлорки. Но главное в проеме появилась она. Высокая. Стройная. Нереально красивая.
Женщина в костюме, будто монахиня решила стать киллером.
Странная материя обтягивала каждую линию тела. Каждый изгиб становился изящным. Что это было? Латекс, нет — что-то вроде чёрного нанопластика, созданного одновременно для молитв и убийств. Разработанный в секретной лаборатории исключительно для красивых женщин. Её глаза сияли как ледяные прожекторы. Они скользили по кабинету и остановились на мне.
— Чёрт… — выдохнула она почти неслышно. — Он и правда здесь. Амулет и приложение к нему.
Она двигалась быстро. Идеально. Как ангел, который действительно спустился на землю по делам или за мной. Движения были бесшумные, плавные, но в каждом читалась смертельная точность.
Её рука легла на оружие, напоминающее пистолет. Артефакт из белого полимера, похожего на кость, был пронизан золотыми линиями, которые светились, как живые.
— Нашла, — сказала она в передатчик. — Цель жива. По виду психически нестабильна. Очень не стабильна. Амулет активирован. Активно поглощает энергию носителя. Готовы к эвакуации.
Повторяю. Он выглядит… ненормально. Нам точно нужны такие кадры?
Я открываю рот, но она уже направляет оружие на санитаров и Филлипса. Наконец-то кто-то накажет этих ублюдков.
— ЛИЦОМ В ПОЛ! ВСЕ!
Санитары падают, как мешки с тухлой картошкой. Филлипс пытается подняться — она целится, он моментально снова ложится.
Затем её взгляд переключается на меня. Я замираю — то ли от страха, то ли от удивления. Но приказ лечь мне она не повторяет. Вместо этого смотрит в глаза и видит ярость, кровь, боль, свет амулета.
Что-то в её лице впервые даёт трещину. Не заметную с первого раза.
— Какой-то он всё-таки странный… — бормочет она в передатчик. — Не нравится он мне.
— Забирай, — отвечает голос на том конце передатчика.
— Легко сказать. Он улыбается, как блаженный. И смотрит, как щенок на хозяина.
— Ты… одна из них? — тихо спрашиваю я.