- -
- 100%
- +
Глава первая. Девочка, которая слушает
Утро в Доме Голоса начиналось с того, что все пытались не наступить на Бургомистра.
Мул дожил до почтенных лет и давно перебрался из конюшни в тёплую кладовую у кухни. Он лежал поперёк прохода, жевал чьё-то забытое одеяло и всем своим видом показывал, что контракт, подписанный восемь лет назад, предусматривал пожизненное содержание. Мара клялась, что так и есть.
— Он не умер от старости, потому что ждёт, пока ему выплатят остаток, — сказала она мне, перешагивая через него с подносом. — У него принципы.
— У него сыр в карманах у всех учеников.
— Это и есть принципы.
Я засмеялась и пошла дальше по коридору. Дом изменился за эти годы. Из мрачной цитадели, где учили молчать, он превратился в шумную, пёструю школу, куда приезжали ученики со всех земель Эльдора. Над дверями висели не серые фонари, а гирлянды из сушёных цветов Мирин. На стенах появились рисунки. В столовой постоянно кто-то пел, не всегда в лад. Бранн и Ожена, давние враги за последнюю булку, три года назад поженились и теперь преподавали вместе: она холод, он огонь, а вместе получалась тёплая вода, которую они гордо называли «методом».
Безмолвие жило в западном крыле, в бывшем зале Очага. Оно не занимало места, не требовало еды и не шумело, но все знали, когда оно рядом: воздух становился мягче, а собственные мысли слышались яснее. Ученики приходили к нему поговорить, как приходят к старому дереву. Оно слушало. Иногда, под вечер, возвращало им услышанное: чью-то смешную песню, чей-то забытый голос. Дети любили это больше всего.
Элару я нашла там, где и ожидала. Она сидела на полу зала Очага, скрестив ноги, и рисовала.
Ей было семь. Тёмные волосы Кайрена, мои серые глаза, упрямый подбородок, в котором мама видела сходство с моим отцом. Она родилась тихой: не кричала при рождении, не плакала. Повитуха побледнела, мама схватилась за стену, а я поняла по лицу Кайрена, что он слышит дочь так ясно, как не слышал никого. Тогда он сказал только: «Она здесь».
Элара говорила редко. Три-четыре слова в день, и те шёпотом, будто берегла голос. Зато рисовала. Все стены её комнаты были покрыты узорами: волнистые линии, спирали, ломаные зигзаги. Кайрен однажды долго смотрел на них и сказал, что это ноты. Не те, которые мы знаем, а какие-то другие.
— Что рисуешь? — спросила я, садясь рядом.
Элара не подняла головы. Карандаш вёл тонкую линию, которая заканчивалась дрожащим клубком, вроде пряжи, которую запутал котёнок.
— Оно, — прошептала она.
— Безмолвие?
Она покачала головой и указала карандашом на клубок.
— Другое.
Я посмотрела на лист. Линии были тёмные, нервные, острые, в отличие от мягких кругов, которые она обычно рисовала, когда слушала Безмолвие. Внутри клубка торчали маленькие зубчики, как у шестерёнки.
— Оно далеко?
Элара кивнула. Потом подняла на меня глаза, и в серой глубине мне почудилось что-то взрослое и очень усталое.
— Ему больно, — сказала она. — Оно громко кричит. А никто не слышит.
Я обняла её, прижала к себе, и она на мгновение уткнулась носом мне в шею.
— Мы услышим, — сказала я. — Обещаю.
Корабль пришёл к полудню.
Я узнала об этом от Лис, которая влетела в зал, размахивая руками.
— Нии, у ворот посол! С юга! Говорит, что у них беда, и что без нас никак. Ещё у неё что-то на ушах, как два котелка, и она вообще ничего не слышит, а читает по губам, поэтому все стоят и произносят слова очень чётко и очень глупо, и Дальхейм уже раскраснелся, потому что кричит по слогам.
За восемь лет Лис вытянулась, стала тонкой и быстрой, как весенний ручей. Она больше не повторяла голоса, она их переводила: с языка эмоций на человеческий, с детского на взрослый, с тихого на громкий. Все посольства Эльдора мечтали заполучить её. Она отказывалась и оставалась в Доме, потому что здесь, как говорила, «рядом те, у кого я могу учиться молчать».
Посол ждала во дворе.
Высокая женщина лет сорока, смуглая, в тёмно-синем плаще с серебряной застёжкой в виде волны. Волосы убраны в тугой узел. На ушах у неё действительно было что-то вроде двух плотных наушников из воска и войлока. Она стояла очень прямо и смотрела на губы каждого, кто говорил.
— Меня зовут Сайрен Дахль, — сказала она ровным, чуть слишком громким голосом. — Я посол королевства Ауртис. Я приплыла просить о помощи.
— Говорите, — сказал Кайрен, выходя вперёд. Он давно научился говорить медленно и ясно, даже не думая об этом. — Мы слушаем.
Сайрен посмотрела ему в лицо и слегка улыбнулась. Должно быть, давно никто не говорил с ней так спокойно.
— Тогда я скажу правду, — ответила она. — У нас в Ауртисе есть место, где люди сходят с ума. Мы зовём это Гулом. Оно живёт в скалах у моря. Сначала мы думали, что это ветер. Потом, что это болезнь. Потом поняли, что это голос.
— Чей? — спросила я.
— Не знаю. — Она сняла один из наушников. Под ним, на коже за ухом, был старый шрам. — Я слышала его одну ночь. Пятнадцать лет назад. Оглохла на левое ухо, а правое берегу.
Она снова надела наушник.
— Теперь оно растёт. Люди в прибрежных кварталах не спят, не едят, бьются головой о стены. Мы затыкаем уши воском, но это только откладывает. Наши учёные сказали, что звук идёт не снаружи, а изнутри мира. Один старик в нашей библиотеке нашёл упоминание о Безмолвии и о доме, где поют. Мы думали, что это легенда.
Она посмотрела на нас с тяжёлой, усталой надеждой.
— Я приплыла проверить, правда ли это.
Во дворе стало очень тихо. И в этой тишине, откуда-то из-за моей спины, прозвучал тонкий детский голос:
— Оно плачет.
Я обернулась. Элара стояла на ступенях, босая, в синем платье, с карандашом в кулаке. Она смотрела не на посла, а куда-то далеко, за стены Дома, за горы, туда, где был юг.
— Оно очень давно плачет, — повторила она. — И никто не отвечает.
Сайрен не слышала, но видела губы. Она побледнела.
— Откуда она знает?
Я взяла дочь за руку. Её пальцы были холодными.
— Не знаю, — сказала я. — Но, кажется, мы собираемся выяснить.
Глава вторая. Совет
Совет мы собрали в тот же вечер, в круглом зале, где восемь лет назад решалась судьба Барьера.
Дальхейм, теперь седой, сутулый, с палкой, которой он, впрочем, пользовался только для эффекта, сидел во главе стола. Рядом с ним Лейна, которая стала главой Совета Тайн и умудрялась запугивать даже его. Мама с отцом пришли вместе. Отец, Ровен, поседел за последние годы, но держался прямо и по-прежнему молча слушал, когда другие спорили. Мирин и Тарен сидели рядом, и на коленях у Мирин спал их сын Лео, трёхлетний, золотоволосый, с лохматой головой Тарена и серьёзными глазами матери. Огонь вокруг него вспыхивал, когда ему снились яркие сны, и Мирин уже привыкла прикрывать его ладонью.
Орвен пришёл последним. Старик почти не выходил из зала Очага с тех пор, как поселился в Доме, но сейчас сидел, сцепив руки на коленях, и смотрел на Сайрен так, как смотрят на человека, принёсшего очень давнюю и очень плохую новость.
— Расскажите про Гул ещё раз, — попросил он. — Подробнее.
Сайрен разложила на столе карту. Береговая линия Ауртиса, изрезанная, как кружево, и у южной оконечности мыса чёрная метка.
— Это скалы Шёпота. Они выходят в море на сто метров, под ними пещеры. В нашей истории сказано, что два века назад на этих скалах стоял храм. Его разрушили, а жрецов изгнали. После этого появился Гул.
— Какой именно звук? — спросил Кайрен.
— Это не звук, — тихо сказала она. — Это как сотни голосов, говорящих одновременно. Но слова не разобрать. Они накатывают волной, и в какой-то момент перестаёшь слышать собственные мысли.
Мирин вздрогнула.
— Это как у нас на Празднике, — прошептала она. — Когда Аскарт запустил Хор.
— Нет, — сказал Орвен. — Не так.
Все повернулись к нему.
— Хор Аскарта заглушал. Он делал всех одинаковыми. А Гул, судя по её описанию, не заглушает. Он переполняет. — Старик помолчал. — Это не враг Безмолвия. Это его противоположность.
— Объясни, — сказал Кайрен.
— Когда мы, девятеро, запели Первую Песню, мы разбудили Безмолвие. Но мы не знали, что у любой тишины есть второй полюс. Безмолвие это отсутствие звука. А Гул, видимо, избыток. Все голоса, которые никогда не были услышаны. Все слова, которые остались несказанными. Они не исчезают, они копятся. И где-то собрались вместе.
В зале стало очень тихо.
— То есть он тоже ребёнок? — спросила я. — Как Безмолвие?
— Скорее брат, — ответил Орвен. — Старший или младший, не знаю. Но если один просыпается, второй обязан откликнуться. Я чувствовал это давно, но думал, что ещё есть время.
— Время для чего? — спросил Дальхейм.
— Чтобы их познакомить, — сказал Орвен. — Безмолвие не знает, что такое избыток, а Гул не знает, что такое покой. Каждый из них думает, что один во всём мире. Они оба кричат об этом, один тихо, другой громко.
Лис, сидевшая у окна, медленно подняла голову.
— Вот почему Элара слышит, — сказала она. — Она рождена между ними. Она слышит оба голоса.
Я почувствовала, как внутри что-то холодеет.
— Лис, — сказала я. — Что ты имеешь в виду?
— Нии, она не просто тихая. — Лис смотрела на меня с такой смесью жалости и решимости, что я отвела взгляд. — Она переводчица. Как Лайра. Только лучше. Потому что родилась такой.
— Нет, — сказала я.
— Нии…
— Нет. — Я встала. — Ей семь лет. Она не будет ничем жертвовать. Мы поедем сами, найдём способ, но Элара остаётся в Доме.
— Ниара, — тихо сказал Кайрен.
— Нет, Кайрен. — Я повернулась к нему. Голос сорвался. — Не проси меня об этом. Я не могу.
Он подошёл и взял меня за руки. Кольцо на моём пальце звякнуло.
— Я не прошу, — сказал он. — Я и сам не хочу. Но, Нии, она уже слышит. Её не остановить стенами. Если мы оставим её здесь, она всё равно будет слышать, как Гул зовёт, и некому будет объяснить, что с этим делать.
Я закрыла глаза. Не потому, что он был неправ. Потому что был прав.
— Я не готова, — сказала я.
— Я тоже, — признался он. — Но мы никогда не бываем готовы.
Мама, до этого молчавшая, поднялась и подошла ко мне.
— Нии, — сказала она. — Когда ты решила идти вместо Мирин, я чуть не умерла от страха. Я хотела запереть тебя в доме и не выпускать. Но потом поняла, что любить — значит не защищать от мира, а идти рядом.
— Это не то же самое.
— То же, — сказала мама. — Просто теперь ты по другую сторону.
В зале все молчали. Даже Дальхейм не стучал палкой.
— Хорошо, — наконец сказала я. — Мы поедем. Но с одним условием.
— Каким? — спросил Кайрен.
— Элара остаётся с мамой, пока мы не поймём, что именно нас ждёт. Если опасно, она не поплывёт. Никогда.
— Принято, — сказал он.
Сайрен, которая всё это время наблюдала за нашими губами, тихо произнесла:
— Мы приготовим корабль. Выходим через неделю.
Позже, уже ночью, я сидела на краю кровати Элары и смотрела, как она спит. Рисунки на стенах слабо светились в полутьме, как будто впитали лунный свет. Я погладила дочь по волосам, и она во сне что-то пробормотала.
Одно слово, тихое, но ясное:
— Мама.
Потом ещё одно, уже чужим, непонятным голосом, который никак не мог принадлежать семилетней девочке:
— Приди.
Я не заснула до утра.
Глава третья. Сборы
Неделя на сборы прошла в такой суете, что я почти забыла бояться.
Орвен день и ночь сидел в библиотеке, перебирая старые свитки. Дальхейм писал письма королям и герцогам, объясняя, что экспедиция на юг не нарушает ни одного договора, а если нарушает, то он лично разберётся. Мара торговалась с портовыми купцами за запасы, при этом умудряясь выглядеть так, будто делает им одолжение. Бургомистр, узнав, что едет море, отказался вставать и выходить из кладовой, и Мара, вздохнув, объявила, что мул остаётся в Доме «на хозяйстве».
— Он будет следить за порядком, — сказала она. — Пока меня нет, его принципы никто не нарушит.
— А если нарушит? — спросил Лео, дёргая её за подол.
— Тогда я вернусь, и сыр кончится у всех.
Лео задумчиво кивнул. У него уже сейчас был дар понимать угрозы по существу.
Тарен возился с огнём, придумывая, как защитить корабль от возможной бури. Мирин собирала семена и корни, которые, по её словам, «могут пригодиться, а могут и не пригодиться, но лучше иметь». Лис металась между всеми, передавая сообщения, и в какой-то момент я заметила, что она больше не переводит чужие голоса, а использует их как инструмент, мягко и точно, как музыкант, который знает каждую ноту.
— Ты сильно выросла, — сказала я ей вечером, когда мы вдвоём сидели на стене.
— Я просто научилась слушать быстрее, — ответила она. — Нии, я боюсь.
— Чего?
— Не Гула. Элары.
Я повернулась к ней.
— Почему?
— Потому что она слышит то, что я только догадываюсь. — Лис подтянула колени. — Когда я была маленькой, я слышала чужие голоса и повторяла их, как попугай. Потом, с Лайрой, я начала понимать. Но Элара… она рождена с этим. Она никогда не была «пустой». С первого дня в ней два голоса, и ей приходится выбирать, чей громче.
— Она справляется.
— Пока да. — Лис посмотрела на меня. — Нии, ты знаешь, что она разговаривает с Безмолвием?
Я замерла.
— Что значит «разговаривает»?
— Не словами. — Лис помолчала. — Но когда она рисует, Безмолвие делает так, чтобы в комнате не было других звуков. Оно её бережёт. А когда она слушает Гул, оно, кажется, пытается ей помочь. Они вместе. Но она всё равно ребёнок, а у ребёнка нет защиты от того, что слишком большое.
Я смотрела на горы, на редкие огни в долине, на тёмную полосу леса. И мне вдруг стало до боли ясно, как мало у нас времени. Не на дорогу. На то, чтобы быть матерью.
— Лис, — сказала я. — Пообещай мне одну вещь.
— Любую.
— Если со мной что-нибудь случится, а она останется одна, не позволяй ей остаться голосом без дома.
Лис долго молчала. Потом протянула руку и сжала мою ладонь.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.