Третий луч

Глава первая. Письмо из Лимы

Письмо из Лимы

Письмо пришло в апреле тысяча семьсот двадцать девятого года, в день, когда в Париже впервые зацвели каштаны, и Огюстен Мерсье сначала принял его за счёт от переплётчика.

Оно лежало на подносе у привратника, среди прочей почты: серый конверт без печати, помятый, пахнущий дымом и чем-то горьким, похожим на сушёные травы. Адрес был выведен незнакомой рукой, по-французски, с испанскими росчерками: «Господину Мерсье, хранителю кабинета естественной истории при Королевском саду. Лично и без промедления».

Мерсье вскрыл его за столом, не снимая плаща. Внутри лежал лист плотной бумаги, исписанный с обеих сторон, но не словами, а столбцами чисел. Они шли ровными колонками, и в конце каждой стоял знак, который Мерсье знал лучше собственной подписи: маленький кружок.

Он положил письмо на стол и некоторое время смотрел на него, не прикасаясь.

Полчаса спустя в кабинете собрались все, кого Мерсье успел найти.

Блэквуд приехала из Гавра, где готовила «Ласточку» к новому плаванию, и сидела у камина в дорожном плаще, не снимая перчаток. Эдмунд, которому недавно исполнилось шестьдесят шесть, расположился в кресле с высокой спинкой, положив на колени плед, который ему подсунула заботливая хозяйка дома. Он делал вид, что плед ему не нужен. Кремье, склонившийся над письмом с лупой, по привычке касался пером подбородка. А у окна стоял де Мело, приехавший в Париж по поручению Ордена и остановившийся у иезуитов на улице Сен-Антуан. Брат его, Андре, уже год как был свободен и служил в Гоа писцом при коллегии, но иезуит по-прежнему носил на шее маленькую латунную крышку с одиннадцатью лучами, подарок Мерсье на память.

— Это не просто числа, — сказал Кремье, не поднимая головы. — Это шифр. Но странный. Смотрите: каждый столбец кончается кружком, а кружок стоит не там, где положено. Он сдвинут.

— Как в тех таблицах, — сказал Мерсье.

— Именно так. Тот, кто писал, знал про ошибку переноса. И решил использовать её против тех, кто не знает.

Де Мело отошёл от окна и склонился над листом рядом с картографом. Он водил пальцем по строкам, шевеля губами, как делал всегда, когда считал. Прошло четверть часа. Потом иезуит выпрямился и сказал:

— Это письмо на испанском. Зашифровано одиннадцатеричной системой. Я переведу.

Он взял перо и начал писать, а они ждали. Потом прочёл вслух, медленно, стараясь передать интонации:

«Господин Мерсье. Мы не знакомы. Моё имя Эрнандо Вальдес, я картограф канцелярии вице-короля Перу в Лиме. Я пишу это письмо ночью, при закрытых дверях, и отправляю его с купцом, которому доверяю больше, чем вице-королю.

Три месяца назад в Лиму прибыл том ваших таблиц, переплетённый в красную кожу, с тиснением в виде короны. Его привезли из Мадрида по личному приказу короля. С ним приехал адмирал дон Альваро де Сальседо, человек, которого я бы не хотел назвать вам врагом и не могу назвать иначе.

Адмирал показал мне вашу работу. Я прочёл её и понял, что вы нашли способ читать язык, на котором написана половина мира. Я понял также, что у вас есть вторая часть тайны: маршруты станций, места которых не опубликованы. Адмирал это тоже понял.

Он приказал мне расшифровать. Я сделал это, потому что у меня есть дочь, и потому что у него есть люди, умеющие убеждать. Я нашёл вторую станцию, которую вы уже посетили. Нашёл третью. Она лежит в Южном море, в семи тысячах лье от вашего Парижа, там, где на наших картах стоит надпись "Terra incognita".

Адмирал собирает два корабля и уходит в плавание. Меня он берёт с собой. Я пишу вам не из дружбы и не из корысти, а потому что видел его глаза, когда он читал вашу книгу. Он не ищет знания. Он собирается закрыть станции. Мадрид боится, что открытые таблицы разрушат монополию Испании на навигацию в Южном море. Приказ короля: найти, захватить, запечатать. Или уничтожить.

Если вы поспеете, помешайте ему. Если нет, помните, что я пытался.

Эрнандо Вальдес.

P.S. Мою дочь зовут Инес, ей пятнадцать лет. Я отправил её в Европу с тем же купцом, чтобы адмирал не мог ею воспользоваться. Она будет в Париже у сестёр-урсулинок на улице Сен-Жак. Если со мной что-то случится, прошу вас не оставлять её одну».

Де Мело замолчал. В кабинете стало очень тихо. Где-то на улице пролаяла собака, и сквозь окно донёсся запах цветущих каштанов.

— Когда он ушёл? — спросила Блэквуд.

— Письмо отправлено два месяца назад, — ответил Кремье, разглядывая штемпель. — Из Лимы до Парижа в такое время года шесть, самое быстрое семь недель. Значит, адмирал вышел из Кальяо не позже конца февраля.

— То есть он уже в океане.

— Давно.

Эдмунд, молчавший до сих пор, медленно поднялся, опираясь на подлокотники. Мерсье видел, как он побледнел, как у него дрогнули пальцы.

— Они нашли третью станцию, — сказал старик.

— Нашли, — подтвердил Мерсье.

— И собираются её закрыть.

— Или разрушить.

Эдмунд поднял на него глаза. В них не было ни страха, ни растерянности, только упорная, спокойная решимость человека, который давно знает, что должен сделать.

— Тогда мы идём.

Блэквуд возражала.

Она сделала это тихо, но твёрдо, отведя отца в угол кабинета, где никто не мог слышать. Мерсье всё равно слышал, потому что в маленькой комнате трудно не слышать.

— Отец, это путешествие в семь тысяч лье. Вокруг мыса Горн. Ты не вынесешь.

— Вынесу.

— Ты двенадцать лет прожил под землёй. Тебе шестьдесят шесть. Врач сказал...

— Врач сказал, что у меня слабое сердце и что мне следует отдыхать. — Эдмунд говорил без раздражения, почти ласково. — Элеонор, я провёл одиннадцать лет, ожидая завершения цикла. Я не отдыхал ни одного дня. И знаешь, что я понял?

— Что?

— Что отдых для человека моего склада это не покой, а ожидание. Я устал ждать. Я хочу увидеть третью станцию. Хочу собственными глазами проверить то, что вы с Огюстеном нашли в таблицах. — Он положил руку ей на плечо. — Мне осталось немного. Позволь мне потратить это время так, как я хочу.

Блэквуд долго молчала. Мерсье видел, как она борется с собой: как сжимает губы, как отводит глаза, как медленно разжимает пальцы.

— Хорошо, — сказала она наконец. — Но на борту ты будешь делать то, что скажет врач.

— Какой врач?

— Тот, которого я найму.

Эдмунд засмеялся.

— Договорились.

Через две недели, в Гавре, на борту «Сент-Клэр» шли последние приготовления.

Мерсье стоял на причале рядом с Финчем и смотрел, как грузят ящики. Мальчик (теперь, конечно, молодой человек девятнадцати лет, высокий, загорелый, с новыми морщинками у глаз) держал в руке список и сверял его с подписями на ящиках.

— Сто двадцать бочек воды, — бормотал он. — Двадцать бочек вина, пятнадцать сухарей, шесть ящиков с барометрами... Сударь, а где де Мело?

— Задержался в Париже. Дочь Вальдеса, Инес, вчера ночью ушла из монастыря, и он до сих пор её ищет. Сёстры говорят, что она не раз просила отправить её обратно в Лиму.

— Она одна? В Париже?

— Надеюсь, что ей хватит ума не делать глупостей.

Дюпон, который отказывался уходить в отставку и настоял на том, чтобы вести «Сент-Клэр» «в последний раз», стоял на корме, как всегда, прямой и неподвижный. Он поймал взгляд Мерсье, коротко кивнул и вернулся к бумагам.

Амара должна была присоединиться в Кадисе. Бонвиль писал, что догонит их у Канарских островов, «если, душа моя, не встречу по дороге чего-нибудь более прибыльного». Кремье уже сидел в каюте над картами, и свет его лампы горел до самой ночи.

Мерсье осмотрел причал. Закат золотил мачты, в воздухе кричали чайки, и от воды тянуло прохладой и солью.

— Огюстен, — тихо сказал Финч.

— Да?

— Вам не страшно?

Мерсье подумал.

— Страшно, — признался он. — Ничуть не меньше, чем в первый раз. Но теперь я хотя бы знаю, что страх проходит.

— А если не проходит?

— Тогда идёшь вместе с ним.

Он замолчал. Финч улыбнулся и отвернулся к списку.

А в трюме «Сент-Клэр», в самом дальнем углу, между ящиками с барометрами и бочками с сухарями, кто-то осторожно отодвинул крышку маленького люка и прислушался к шагам над головой. Потом снова закрыл его и затаился, прижав колени к груди.

Это был не крыса. Крыса не дышала бы так тихо.

Глава вторая. Мыс Горн

Мыс Горн

В Кадисе к ним присоединилась Амара, а на Тенерифе, как и обещал, показался Бонвиль, на новом шлюпе, в новой шляпе, с новой серьгой и с таким видом, будто вовсе не отставал, а просто задержался по важному делу. «Королева Бурбона» встала рядом с «Ласточкой», и весь вечер с борта доносился такой хохот, что Дюпон, не любивший шума, дважды выходил на палубу и возвращался хмурым.

Шесть месяцев ушло на то, чтобы пересечь Атлантику, пройти вдоль берегов Бразилии и подняться к пятидесяти пяти градусам южной широты. Мерсье вёл журнал, Кремье чертил карты, де Мело, нагнавший экспедицию в Кадисе с пустыми руками и красными от бессонницы глазами («Инес не нашли, а настоятельница сказала, что надеется на милость Божью»), по ночам определял долготу по спутникам Юпитера. Эдмунд большую часть времени проводил в каюте под присмотром судового врача, молодого бретонца по имени Керрек, который, как оказалось, обожал спорить с пациентами о древних мореходах. Блэквуд ходила мрачнее тучи и никому не говорила, о чём думает.

Мыс Горн они увидели в конце ноября, на закате.

Он вставал из моря чёрной стеной, обрубленной сверху, как топором. Над ним клубились облака цвета свинца, а у подножия, где вода билась о скалы, вздымались белые столбы пены высотой в десять человеческих ростов. Альбатросы, огромные, с размахом крыльев в три сажени, парили над водой неподвижно, как будто их приколотили к небу. Было холодно. Не по-парижски, мокро-сыро, а по-настоящему, до костей, холодно ветром, который шёл с юга, из того места, где кончаются карты.

— Самое страшное море на земле, — сказал Дюпон, стоя у штурвала в шерстяной шапке и двух плащах. — Я проходил его дважды и не хочу в третий.

— Тогда зачем вы здесь, капитан? — спросил Мерсье.

— Потому что я обещал себе дойти до конца. — Дюпон не повернул головы. — И потому что вы без меня сломаете шею.

Шторм начался ночью.

Он пришёл не как тропический: с гулом, с тучами, с предупреждением. Он пришёл с тишины, которая длилась пять минут, а потом на «Сент-Клэр» обрушилась стена воды. Мерсье, спавший в каюте, вылетел с койки на пол, ударился о стол, вскочил, и тут же судно легло на борт так круто, что вся мебель съехала в угол. Он выбрался на палубу, цепляясь за переборки, и увидел то, что описать нельзя.

Волны были высотой с собор. Они шли одна за другой, гладкие, серые, с белыми гребнями, и каждая казалась последней. «Сент-Клэр» взбирался на склон, зависал на гребне и скатывался в провал, где было почти тихо, а потом снова начинался подъём. Ветер рвал паруса, выл в такелаже, швырял в лица ледяную водяную пыль. Матросы, привязанные к фальшборту, работали молча, как автоматы. Фок-мачта трещала, и в какой-то момент Мерсье услышал, как наверху хлопнуло, будто выстрелили из пушки.

— Брам-стеньга! — закричал кто-то.

Обломок рея с рёвом сорвался вниз и ударил в палубу в двух шагах от Мерсье. Он отскочил, поскользнулся, упал. Чья-то рука подхватила его за шиворот и поставила на ноги. Это был Гаспар. Старик стоял, широко расставив ноги, как скала, с лицом, мокрым и спокойным.

— В трюм, сударь! — крикнул он. — Там что-то не так!

В трюме было темно и страшно.

Мерсье спустился по трапу за Гаспаром, держа фонарь над головой. Здесь, в чреве корабля, шторм звучал иначе: глухо, мерно, как удары огромного молота по железной стене. Ящики скрипели, бочки перекатывались, и откуда-то из мрака слышался звук, который он не сразу узнал: человеческий стон.

— Финч! — крикнул Мерсье.

Он увидел его в десяти шагах. Юноша лежал на полу между двумя штабелями ящиков, придавленный огромным бочонком, который при ударе волны сорвался с креплений и прижал ему ногу. Лицо у него было белое, зубы стиснуты. Он пытался сдвинуть бочонок, но тот весил не меньше четырёх пудов.

Мерсье бросился к нему. Вдвоём с Гаспаром они упёрлись в бочонок, но тот только качнулся. Ящики над ними скрипели, грозя обрушиться.

— Рычаг, — прохрипел Финч. — Нужен рычаг.

— Какой рычаг? Тут ничего нет!

— Вот.

Голос раздался из темноты, высокий и неожиданно твёрдый. Из-за штабеля выскользнула тонкая фигура в огромной матросской куртке, перетянутой верёвкой. Мерсье успел разглядеть мокрые чёрные волосы, перехваченные лентой, острый подбородок и огромные тёмные глаза, горевшие на бледном лице. В руках незнакомец держал длинную дубовую слегу.

— Подсуньте под бочку! — скомандовал он. — Вот сюда, под угол! Упритесь в ящик!

Мерсье не думал. Он схватил слегу, подвёл конец под бочонок, упёр другой в соседний ящик. Гаспар навалился на свободный край. Раздался скрип, потом хруст, и бочонок, поддавшись, чуть приподнялся.

— Тяните его!

Финч рванул ногу и выкатился из-под бочонка. Тот грохнул обратно на пол, но Гаспар уже заклинил его двумя клиньями.

Наступила секунда тишины, нарушаемая только воем шторма. Мерсье перевёл дыхание, посмотрел на нежданного спасителя и вдруг понял, что видит перед собой не мальчика, а девочку лет пятнадцати, в чужой куртке, с испачканным сажей лицом и упрямо вздёрнутым подбородком.

— Кто вы? — спросил он.

— Инес Вальдес, — ответила она по-французски, с сильным испанским акцентом. — Дочь Эрнандо Вальдеса, картографа из Лимы. Простите, что я так появилась. Я не планировала.

Гаспар крякнул и отвёл глаза.

Потом выяснилось, что Гаспар знал всё с самого начала.

Он признался на следующее утро, когда шторм утих и над Горном взошло бледное, ледяное солнце. Старик сидел на бочке на палубе, мял в руках трубку и смотрел в воду.

— Я нашёл её через два дня после Гавра, — сказал он. — Она сидела в углу, без воды. Замёрзшая, голодная. Я принёс ей хлеба и одеяло. Потом приносил каждый день.

— Почему вы не сказали? — спросила Блэквуд. Она стояла перед ним со скрещёнными руками, и в голосе её звучала сталь.

— Она попросила не говорить. И я согласился. — Гаспар поднял голову. — Я двенадцать лет молчал о вашем отце, капитан. Научился хранить чужие секреты.

Блэквуд хотела что-то сказать, но промолчала. Мерсье видел, как она борется с собой: сердиться на старика она не могла, а на девчонку, пожалуй, не хотела.

Инес сидела на бухте каната рядом, закутанная в сухое одеяло, и пила горячий отвар, который принёс Финч. Нога у юноши была перевязана, он хромал, но держался бодро, и ни на шаг не отходил от неё.

— Мне пятнадцать, — сказала Инес, не дожидаясь вопросов. — Я не ребёнок. Мой отец у них. Он в плену, на борту флагмана, и его заставляют читать ваши таблицы. Если вы хотите знать, где адмирал, я могу сказать.

Все замолчали.

— Откуда ты знаешь? — спросил Мерсье. Он сам удивился, как естественно перешёл на «ты».

— Отец успел мне рассказать. — Она достала из-за пазухи сложенный листок и протянула ему. — Перед тем как нас разлучили. Мы условились, что если он попадёт в беду, я пойду за вами. Не по почте, нет. Лично.

Мерсье развернул листок. Там был план, нарисованный быстрой рукой: береговая линия Чили, остров, подписанный как «Мас-а-Тьерра», и стрелка, ведущая от него на запад.

— Он остановится у Хуан-Фернандеса, — тихо сказала Инес. — Пополнит воду. Дождётся второй корабль с порохом. Это займёт ещё три недели. Потом пойдёт на запад.

— Три тысячи лье, — пробормотал Кремье, подошедший сзади и заглянувший в листок. — Через пустой океан.

— Да. Отец говорил, что Сальседо идёт по вашим таблицам. По той части, которую вы напечатали. Но он думает, что вы ошибаетесь.

— Ошибаемся?

— Он уверен, что вы всё проверили слишком хорошо. — Инес слабо улыбнулась. — Он ищет подвох. Говорит: «Если эти люди так честны, значит, они что-то скрывают».

Блэквуд коротко засмеялась.

— Умный человек.

— Очень, — сказала Инес. — Поэтому и опасный.

К полудню шторм остался позади, и «Сент-Клэр», обогнув мыс, вошёл в тихие воды Тихого океана.

Тихого, подумал Мерсье, стоя на корме и глядя на тяжёлую зыбь, идущую с запада. Название казалось насмешкой: после того, что они пережили, любая вода должна быть тихой. Но здесь было что-то другое: простор, гигантский, пустой, уходящий за горизонт, и такая глубина неба, что у него закружилась голова.

Рядом стоял де Мело, глядя на карту, разложенную на планшире.

— Мы идём на север вдоль берега, — сказал он. — Сорок лье до Вальпараисо. Там воды, провизии и новостей. Но и там, я подозреваю, нас уже ждут.

— Сальседо?

— Не он сам. Его люди. У адмирала повсюду глаза.

Блэквуд подошла и встала рядом, накинув плащ на плечи. Лицо её было усталым, но решительным.

— Огюстен, — сказала она. — Мы не можем обойти Вальпараисо?

— Не можем. У нас кончается вода.

— Значит, придётся идти туда.

— Придётся.

Она посмотрела на берег, далёкий, зубчатый, окутанный облаками. Потом на Инес, сидевшую на корме рядом с Финчем и что-то быстро объяснявшую ему, чертя пальцем по доскам палубы.

— Эта девочка, — сказала Блэквуд тихо. — Она храбрее, чем я была в её годы.

— Она напоминает мне кого-то, — отозвался Мерсье.

— Кого?

Он улыбнулся.

— Вас.

Блэквуд повернулась к нему, хотела что-то сказать, но вместо этого только качнула головой и отвернулась. На её щеке, над тонким шрамом, мелькнул румянец, и Мерсье счёл за лучшее смотреть на воду.

Глава третья. Сальседо

Обед у губернатора

Вальпараисо встретил их запахом рыбы и дыма.

Город лежал в подкове холмов, на берегу широкой бухты, и казался с воды набором разноцветных кубиков: белые стены, красные крыши, жёлтые церковные колокольни. У причалов теснились суда, от бочек и мешков поднимался пар, и над всем этим стоял гул шумного портового города, где говорят на трёх языках одновременно. «Сент-Клэр» и «Ласточка» бросили якорь на внешнем рейде, а «Королева Бурбона» осталась мористее, за линией береговых батарей: Бонвиль, как он выразился, не любил, когда его пересчитывают.

Порт-капитан, пожилой испанец с усталым лицом, явился на борт через час. Он вежливо проверил бумаги, осведомился о цели визита, выслушал рассказ о научной экспедиции Королевского сада и поклонился.

— Сеньоры, — сказал он, — в вашем распоряжении вода, провизия и наша скромная гостеприимность. Губернатор дон Хосе де Ларраин почтёт за честь принять вас сегодня вечером. Он очень интересуется новостями из Парижа.

Блэквуд, стоявшая у борта, переглянулась с Мерсье.

— Он знает, что мы здесь, — сказала она тихо, когда капитан ушёл.

— Знает с того дня, как мы вошли в бухту.

— Тогда идти нельзя.

— Нельзя не идти. — Мерсье посмотрел на берег. — Если мы откажемся, мы покажем, что боимся. Если пойдём, узнаем, что им известно.

Де Мело, который стоял неподалёку, коротко кашлянул.

— Позвольте добавить. Испанцы чтут гостеприимство. На обеде нас не посмеют тронуть. Они дождутся, пока мы уйдём.

— Вы уверены?

— Я прожил двадцать лет среди португальцев, — ответил иезуит. — Это почти одно и то же.

Обед состоялся в губернаторском доме, на вершине холма, в большом зале с чёрными дубовыми балками и портретами королей на стенах.

Мерсье пришёл в чёрном камзоле, который жал ему в плечах, с кружевными манжетами и тяжёлой шпагой, которой не умел пользоваться. Блэквуд надела платье, первое за много лет, тёмно-синее, простого кроя, и выглядела в нём так, словно его на неё надели против воли. За ними шли де Мело, Финч и худенький паж в бархатном берете и чересчур просторном камзоле, который старательно смотрел в пол. Только Мерсье знал, что паж на самом деле Инес.

Губернатор оказался круглым, лысеющим человеком с громким голосом и неподвижными глазами. Он встретил гостей у дверей, представил жену, дочерей, местного епископа, двух офицеров гарнизона. Потом хлопнул в ладоши, и слуги внесли блюда с рыбой, мясом и фруктами.

— А теперь, — сказал он, улыбаясь, — позвольте представить моего друга. Он только сегодня утром прибыл из Хуан-Фернандеса.

Из тени у камина вышел человек.

Он был высок и сух, лет пятидесяти пяти, в чёрном камзоле без украшений, с белым воротником и маленьким серебряным распятием на груди. Лицо у него было узкое, смуглое, с высоким лбом и впалыми щеками, как на портретах святых кисти Эль Греко. Глаза, тёмные и очень спокойные, смотрели на Мерсье так, как смотрят на редкую и ценную вещь.

— Господин Мерсье, — сказал он по-французски, тихо, правильно, без акцента. — Дон Альваро де Сальседо к вашим услугам. Я читал вашу книгу трижды.

* * *

Они сели за стол, и Мерсье потом много раз вспоминал этот вечер. Не потому что было страшно (страха он почти не чувствовал), а потому что дон Альваро оказался совсем не таким, каким его рисовало воображение.

Он не угрожал. Не хитрил. Не играл. Он ел умеренно, пил воду, говорил мало, и каждое слово его было взвешенным и точным. Он расспрашивал Мерсье о методе перевода знаков, о системе счёта, о приливных таблицах, и вопросы его были умнее вопросов многих парижских академиков.

— Вы знаете, сколько кораблей ежегодно ходит по Тихому океану? — спросил он вдруг.

— Нет, дон Альваро.

— Один. Манильский галеон. Раз в год, в течение двух столетий. Он везёт серебро из Мексики в Азию и шёлк обратно. Маршрут его известен нескольким десяткам человек, и это знание хранится как святыня. — Он положил нож и вилку. — Потеряй мы маршрут, мы потеряем империю. Вы понимаете?

— Понимаю.

— Вы напечатали таблицы. Любой штурман теперь может определить своё положение. Любой пират, любой голландец, любой англичанин. — Голос его не повысился ни на тон. — Вы сделали то, что считаете добром. Но добро, лишённое меры, превращается в разрушение. Я видел это. Мой старший сын погиб в войне за наследство. Он убит из-за карты, которая попала в чужие руки.

В зале стало тихо. Даже губернатор перестал жевать.

— Мне жаль, — сказал Мерсье искренне.

— Не нужно. — Сальседо чуть наклонил голову. — Я говорю не ради сочувствия. Я говорю потому, что хочу, чтобы вы поняли. Я не злодей. Я человек, который боится, что мир, где знание принадлежит всем, не сможет удержаться от хаоса.

— Знание не причина хаоса, дон Альваро, — сказал Мерсье. — Хаос в людях, а не в таблицах.

— Возможно. — Адмирал тонко улыбнулся. — Поэтому мне нужны вы. Присоединяйтесь ко мне. Я могу предложить место при дворе в Мадриде, жалованье, лабораторию, доступ ко всем станциям. Взамен мне нужно только одно: чтобы это знание принадлежало короне. И никому другому.

— А если откажусь?

Сальседо посмотрел на него долго.

— Тогда вы мои гости до утра.

Слова ещё не успели смолкнуть, как двери зала открылись.

Вошли шестеро солдат в синих мундирах с мушкетами на плечах. Они встали у стен, неподвижные, как статуи. Губернатор, побледнев, отвёл глаза. Епископ перекрестился.

— Вы арестованы? — спросила Блэквуд ровным голосом.

— Нет, сеньора. Гостеприимство священно. — Дон Альваро поднялся. — Вы все останетесь на ночь в этом доме. Комнаты приготовлены. Утром мы продолжим разговор.

— Мои люди на кораблях...

— Они тоже наши гости. Порт закрыт с наступления темноты. Утром вы сможете вернуться на борт.

Блэквуд опустила руки. Мерсье видел, как у неё побелели пальцы. Де Мело закрыл глаза, и губы его беззвучно шевелились: то ли молитва, то ли расчёт.

Их развели по комнатам. Мерсье и Блэквуд поместили в соседние покои на втором этаже. Окна выходили в узкий внутренний двор с каменным колодцем. На дверях стояли часовые.

* * *

В полночь Мерсье услышал тихий стук в стену.

Три коротких, один длинный. Он вскочил и приложил ухо к камню. Стук повторился: Блэквуд.

Через минуту над его окном что-то скрипнуло. Мерсье поднял голову. С крыши в окно спустилась верёвка, а по ней, как кошка, соскользнула тонкая фигура в бархатном берете.

— Инес!

— Тише! — прошептала она. — Я вышла через кухню. Никто не ждал, что паж подаст кофе стражникам. Они выпили, теперь спят.

— Что?

— В кофе было немного валерьянки. Финч подсказал. — Она ухмыльнулась. — Идёмте. Все на крыше.