Протокол 317. Начало

Часть первая. Первая дружба

Осенью 1972 года в Ленинградской школе милиции окна ещё не заклеили на зиму. От стекла тянуло, и курсанты, ожидавшие приёма, держались у противоположной стены. На паркете оставались мокрые следы. Уборщица прошла по ним тряпкой, велела следующему вытереть ноги и поставила ведро под подоконник. Над ним висел плакат с призывом к бдительности; от сырости нижний угол отклеился.

Владимир Серов стоял у окна с предписанием о зачислении. Ему было двадцать. Он приехал из деревни под Новгородом и пока не знал, куда девать вещмешок. Дома всё казалось проще: поступить, выучиться, стать похожим на участкового дядю Колю. Тот умел разнять пьяную драку у сельмага, почти не повышая голоса. Володя помнил, как мужики прятали от него бутылки и, ворча, расходились.

Новая форма тянула в плечах, ботинки жали в подъёме. Серов переступил с ноги на ногу и ещё раз посмотрел на дверь, за которой принимали документы.

— Эй, друг!

К нему шёл широкоплечий парень с мокрой фуражкой в руке. На ходу встряхнул её, забрызгав паркет, и виновато оглянулся на уборщицу.

— Не подскажешь, куда бумажки сдавать? — Парень протянул руку. — Я уже на склад попал. Там сказали, мне рано за шваброй.

Серов пожал ему руку. Ладонь была широкой, с твёрдыми мозолями у основания пальцев.

— Направо, потом на второй. Мне так сказали.

— Ну, пошли проверим. Сергей Ковалёв, из Уфы. Училище строительное закончил, три года отработал. Хватит. А ты откуда?

— Володя. Из-под Новгорода.

— Из-под — это откуда именно? У меня на стройке двое новгородских были. Один всё звал в гости, а адреса так и не оставил.

Ковалёв говорил чуть громче, чем требовалось в пустом холле. Серов понял, что тот тоже волнуется, и сразу стало легче. Они поднялись на второй этаж и заняли очередь у таблички «Приём документов». Ковалёв успел спросить у впереди стоящего, где кормят, а у следующего — выдали ли ему простыни.

У двери стояла невысокая девушка с туго собранными тёмно-русыми волосами. Она держала папку под мышкой и проверяла, всё ли убрала со стола. Когда Ковалёв попытался заглянуть в кабинет через её плечо, обернулась.

— Извините, — сказал он. — На заселение здесь?

— Сначала документы сдайте.

— Татьяна Светлова, — представилась она. — Я уже закончила. Проходите.

Ковалёв вошёл. Серов остался у двери. Девушка посмотрела на вещмешок в его руке.

— Владимир Серов, — сказал он. — Из-под Новгорода.

— Я здешняя. Если понадобится дорога, спрашивайте.

— Таня, ты всё? — позвали из коридора.

Подошёл молодой человек в очках с тонкой металлической оправой. Папку он держал обеими руками; пальцы лежали ровно вдоль сгиба. Татьяна кивнула ему.

— Да. Знакомлюсь.

— Леонид Родионов, — сказал он Серову.

Ковалёв вышел из кабинета и подхватил разговор:

— Значит, вместе учиться. Сергей. Володю уже знаешь?

Он хотел хлопнуть Родионова по плечу, но тот отступил, пропуская следующего в дверь.

— Знаю. Тебе что сказали про общежитие?

— Сорок седьмая комната. Володе тоже. А тебе?

— Другая. Завтра увидимся на построении.

Родионов посмотрел на часы. Серов подумал, что тот уже знает расписание, которое им ещё не успели выдать.

Из-за поворота появилась девушка в гражданской куртке. Каштановые волосы растрепались, на щеке осталась капля дождя.

— Тань, нашлись документы! — сказала она. — Лежали в другой папке. А меня второй раз послали справку приносить.

Она перевела дыхание и оглядела незнакомых людей.

— Добрый день! — сказала она. — Я Анна, подруга Тани. Вы ведь тоже на следователей?

Ковалёв назвал себя и Серова. Анна улыбнулась; Володя, приготовившийся пожать ей руку, почему-то передумал и переложил вещмешок в другую.

— Вам далеко ехать было? — спросила она.

— Ночь.

— Я из-за справки дольше бегала. Таня сказала, успею. Вот и успела.

Она коснулась его локтя, пропуская в коридоре курсанта с большим свёртком. Серов отступил вместе с ней, хотя места уже хватало.

— Володя, тебе ещё документы сдавать, — напомнил Ковалёв.

Серов покраснел. Тот сделал вид, что ничего не заметил.

— Ладно, молчу, — сказал Ковалёв, хотя всё ещё улыбался.

Леонид посмотрел на часы и первым пошёл к выходу. Остальные двинулись за ним. Анна рассказывала Татьяне о пропавших документах. Володя шёл рядом, дожидаясь паузы, чтобы спросить её о библиотеке.

На крыльце они остановились под козырьком. Дождь почти кончился. Анна проверила часы и потянула Татьяну за рукав.

— Вы завтра сюда же? — спросила Анна. — Тогда увидимся. Таня, подожди меня.

Они ушли вдвоём. Серов проводил Анну взглядом и задержался на ступеньке, пока Ковалёв не позвал его обратно.

У противоположной стены холла стоял молодой человек в штатском. Он сверился со списком и сделал пометку: «Серов В., Ковалёв С., Родионов Л., Светлова Т. Перспективные. Наблюдение продолжать».

Максиму Ушакову было двадцать три. После окончания Высшей школы КГБ он получил одно из первых заданий и выполнял его старательно. В блокноте не осталось ни шутки Ковалёва, ни смущения Серова. Только фамилии.

Вечером Ушаков переписал наблюдения начисто. В кабинете, где ему выделили стол, было холоднее, чем в школьном холле. Он оставил пиджак на плечах и положил рядом два листа: свой черновик и выданный образец.

В образце не было места для разговора целиком. Требовались сведения, вывод и предложение. Максим несколько раз возвращался к слову «перспективные». Оно выглядело уверенно, но объяснять его пока было нечем.

Старший сотрудник прочитал запись и постучал ногтем по строке.

— Для чего перспективные?

Ушаков перечислил успеваемость, характеристики, поведение.

— Успеваемости ещё нет. Они только пришли.

— По прежним документам.

— Так и пишите.

Максим исправил.

О Ковалёве он отметил общительность. О Родионове — стремление держаться отдельно. Старший спросил, сколько времени он наблюдал. Ушаков назвал.

— За это время человек мог просто торопиться домой.

Максиму не понравилось замечание. Внешне он никак этого не показал, взял ручку и уточнил формулировку.

— А Серов? — спросил сотрудник.

— Поддерживает контакт с группой. Внимателен к Лебедевой.

— И что?

Ушаков замолчал.

— Вы видели молодых людей в коридоре. Не надо по одной улыбке писать биографию.

После его ухода Максим перечитал лист. Уточнения делали текст слабее на вид, хотя точнее по существу. Он поймал себя на желании оставить прежние формулировки в личном блокноте, где никто не станет требовать основания для каждого слова.

Так и сделал.

Внизу, возле фамилии Серова, написал: «Потребность в признании». Подумал и добавил вопросительный знак. Возле Ковалёва оставил короткую заметку о готовности вступать в разговор. Родионов пока не поддавался понятному определению, и это раздражало больше всего.

На следующий день Ушаков увидел их у выхода после занятий. Ковалёв придерживал дверь, пока Серов поправлял ремень сумки. Родионов что-то объяснял Татьяне, она перебила, он с досадой поправил очки. Через минуту оба засмеялись.

Вчерашняя строка об отчуждённости не подходила. Максим исправил её в служебной записи. В личном блокноте оставил: хотел ещё понаблюдать.

Ему было легче считать, что первое впечатление нуждается в подтверждении, чем признать, что оно могло быть неверным. Пока разница касалась нескольких строчек о незнакомых курсантах.

Часть вторая. Общежитие

Общежитие находилось на Петроградской стороне, в старом доме с высокими окнами. На потолке коридора сохранилась лепнина. Ковалёв задрал голову, разглядывая её, и едва не врезался в дежурную, которая несла стопку белья.

В комнате №47 стояли две железные кровати, тумбочки и общий стол под выцветшей клеёнкой. Окно выходило во двор. Кто-то курил внизу, переговаривался с человеком на другом этаже; каждое слово было слышно так, будто говорили за дверью.

В первый вечер они пили чай из алюминиевых кружек. Кипяток набрали из титана в коридоре. Ковалёв достал завёрнутую в газету банку мёда и протянул ложку Серову.

— Башкирский. Из Уфы вёз.

— Сам покупал?

— Воспитательница передала. Я перед отъездом к ней заходил. Говорит, от вашей сырости поможет.

Серов положил немного в чай. Запах напомнил о доме. Мать на вокзале всё поправляла ему воротник и спрашивала, положил ли он тёплые носки. Сейчас он не помнил, в какой карман их сунул.

— Спасибо. А я только книги взял. И бельё.

— Бельё не еда, — сказал Ковалёв. — Тут ещё сухари есть. Доставай, если захочешь.

Он помолчал, вращая кружку на столе.

— Я ведь не только от стройки устал.

Серов подождал. Ковалёв больше не улыбался.

— Рассказывай, — сказал он просто.

Тот придвинул к себе банку, но ложку не взял.

— Брат у меня был. Петька. Младший. Ему шестнадцать, мне двадцать. Возвращался с танцев с Люсей. Трое привязались. Его избили. Её... тоже. Она потом показания давала. Петька умер.

Серов поставил кружку. Не знал, что сказать, и побоялся произнести что-нибудь ненужное.

— Один из комсомольских, второй с роднёй в райкоме, третий — сын прокурора. Люся их назвала. Потом в деле оказались другие. Я стоял в суде и слушал. Всё вроде про Петьку, а люди не те.

Ковалёв поднёс чай ко рту и тут же отставил.

— Ты поэтому в милицию?

— А куда ещё? Снаружи стоять и ждать, пока скажут: разберёмся?

Серов посмотрел на свои бумаги, сложенные у стены. Утром ему казалось, что поступить — уже половина дела.

Ковалёв встал и достал из вещмешка конверт.

— Вот. Чтобы не думал, будто я себе придумал.

На любительской фотографии стояли трое парней с бутылками пива. Один прикрывал лицо от объектива, двое улыбались. Серов посмотрел на оборот: фамилии были подписаны карандашом.

— Найду, — сказал Ковалёв, забирая снимок. — Не сейчас. Когда смогу.

Он спрятал фотографию обратно и задумался. Тишину нарушал только ветер за окном да редкие голоса из коридора.

— Слушай, а ты веришь, что мы сможем что-то изменить? — спросил Ковалёв. — Что не станем винтиками в системе?

— Попробовать надо, — ответил Серов. — Иначе зачем приехали?

Разговаривали до полуночи. Ковалёв разложил на столе карту Ленинграда, но дороги так и не посмотрели. Когда легли, он вдруг сказал:

— Обычно я это не рассказываю.

— Спи, — ответил Серов. — В шесть поднимут.

— Не напоминай.

Ковалёв затих почти сразу. Серов ещё лежал, прислушиваясь к голосам во дворе. Потом проверил, где будильник, и повернулся к стене.

Часть третья. Первое утро

— Подъём! Построение через десять минут!

Ковалёв накрыл голову подушкой.

— На стройке и то позже вставал.

— Вставай, — сказал Серов, натягивая брюки.

В умывальной толпились курсанты. Вода была ледяная. Через несколько минут они стояли во дворе, ещё не привыкшие к своей форме и месту в строю. Начальник школы, полковник Громов, обошёл ряды.

— Здесь будете учиться. И отвечать за то, что сделали. Запомните с первого дня.

После завтрака начались занятия. Подполковник Смирнов объяснял состав преступления. Ковалёв нарисовал на полях тетради человека с огромными очками и показал Серову.

— Узнаёшь?

Серов спрятал улыбку за ладонью.

На перемене он увидел Анну у окна. Она читала Блока и загнула угол страницы, заметив его.

— Как первое утро?

— Короткое. Только лёг, уже подняли.

Ковалёв прошёл мимо, успев толкнуть Серова плечом.

Анна рассмеялась и показала раскрытую книгу. Они поговорили о стихах, потом о городе: она советовала места, куда можно дойти в свободный день. Когда прозвенел звонок, Серов не сразу двинулся с места.

— Иди, — сказала она. — Ещё опоздаешь из-за меня.

Вечером Ковалёв застал его над раскрытой тетрадью: записано было только число.

— Всё об Анне?

— Тебе какое дело?

— Да никакого. Только спросил.

Серов повернул страницу, будто собирался писать дальше.

В дверь постучали. На пороге стояла Татьяна.

— Можно на минуту?

Она вошла, оглядела комнату и остановилась у стола. Её взгляд упал на Серова.

— Ты вокруг Анны не ходи так. На неё уже смотрят.

— Как — так? — спросил Серов.

— Она замужем, Володя. У них с Михаилом маленькая Катя. Анна со всеми приветливая. Ты себе чего придумал?

Серов почувствовал, как загорелись уши.

— Ничего я не придумал.

— Тогда хорошо. И не надо решать за неё, от кого её защищать.

Татьяна вышла. Ковалёв посмотрел на дверь, потом на Серова и промолчал.

Володя сел обратно за стол. Ему хотелось рассердиться на Татьяну, но она не сказала ничего, с чем можно было спорить.

— Я и не собирался никуда за ней ходить, — сказал Серов.

Ковалёв кивнул.

— Я понял.

Серов взял ручку. На следующий день ему предстояло учиться рядом с Анной и вести себя так, будто сегодняшний разговор ничего не изменил.

Через неделю Смирнов принёс на занятие лист с описанием короткой ссоры. Прочитал вслух и убрал бумагу. Сказал записать, что произошло.

Ковалёв закончил первым. Откинулся на спинку стула, посмотрел на Серова, который ещё выводил последнюю строку.

— Что там писать столько?

— Не помню, кто подошёл первым.

— Мужик в пальто.

— В рассказе пальто не было, — сказала Татьяна с соседнего ряда.

Ковалёв нахмурился.

Смирнов собрал несколько тетрадей и начал читать ответы без фамилий. В одном появился мужчина в пальто, в другом — пьяный, в третьем — человек с ножом. Ножа он тоже не называл.

— Откуда взялся? — спросил преподаватель.

Никто не ответил.

— Ссора, вечер, кто-то держит руку в кармане. Остальное додумали.

Родионов поднял руку.

— Но человек мог его держать.

— Мог. Что записано у меня?

Леонид посмотрел на свой лист.

— Рука в кармане.

— Вот с этого и начните.

Ковалёв вычеркнул пальто. Серов заметил, что тот нажимает на ручку так, будто виновато само слово.

После занятия спор продолжился в коридоре. Леонид считал, что преподаватель намеренно дал неполное описание. Татьяна ответила, что полные описания существуют только там, где их заранее сочинили.

— А решать всё равно придётся, — сказал Родионов.

— Да. Но можно сначала спросить.

— И все тебе честно ответят.

Серов слушал, не вмешиваясь. Ему казалось, что каждый говорит о своей задаче. Леонид хотел получить порядок, в котором ответ можно вывести. Татьяна — не пропустить то, о чём умолчали. Ковалёв злился, потому что заранее увидел виноватого и теперь должен был признать, что поспешил.

— Я пальто убрал, — сказал он наконец. — Хватит уже меня хоронить.

Анна, подошедшая к ним после разговора с преподавателем, спросила:

— Какое пальто?

Ковалёв посмотрел на остальных и рассмеялся.

— Вот. Сейчас опять появится.

Они вышли во двор. Дождь закончился, на дорожке блестели лужи. Володя задержался, чтобы пропустить Анну вперёд, потом поймал взгляд Татьяны и пошёл рядом с Ковалёвым.

На следующем занятии их попросили разыграть беседу со свидетелем. Серов получил роль человека, у которого пропали часы. Ковалёв должен был задавать вопросы.

— Когда видел последний раз?

— Утром.

— Где оставил?

— На столе.

— Кто входил?

— Сосед.

— Ну вот.

Смирнов поднял голову.

— Что — вот?

Ковалёв замолчал.

Серову хотелось помочь ему. Он сам уже почти поверил, что воображаемый сосед украл воображаемые часы. Но на листке с заданием было написано другое: хозяин не проверил карман пальто, которое вчера надевал.

— Сосед зачем входил? — спросила Анна.

— Соль просил, — прочитал Серов.

— Дал?

— Не помню.

— А часы на руке были, когда искал соль?

Он заглянул в листок и улыбнулся.

Ковалёв заметил улыбку.

— Опять пальто?

Теперь засмеялся и преподаватель.

После занятий Сергей долго молчал. В общежитии достал фотографию людей, которых считал виновными в гибели брата, но показывать её не стал. Убрал обратно, прежде чем Серов успел спросить.

— С часами я дурака свалял, — сказал он.

— Все валяли.

— Не все. Родионов небось сразу понял.

— Он нож придумал.

Ковалёв коротко усмехнулся. Потом сел на кровать.

— С Петькой я ничего не придумал.

Володя отложил тетрадь.

— Я не говорил, что придумал.

— Знаю. Просто…

Он не закончил. Серов понял, как близко для него лежат учебный листок и та фотография. Разница существовала, но объяснить её товарищу в тот вечер он не сумел.

В свободный день Анна попросила Татьяну помочь донести книги. В библиотеке ей выдали больше, чем помещалось в сумку. Ковалёв услышал разговор и вызвался сам, заодно позвал Серова.

— Вчетвером? — спросила Анна. — Мы не библиотеку перевозим.

— Прогуляемся, — ответил Сергей.

Татьяна посмотрела на Володю. Он сделал вид, что занят ремнём вещевой сумки.

До дома шли пешком. Анна рассказывала, как Катя научилась хватать ткань и теперь не отпускает воротник. При слове «Катя» Серов поначалу вспоминал только сказанное Татьяной: Анна замужем. Потом начал слушать сам рассказ.

Михаил встретил их у двери с ребёнком на руках. Малышка смотрела поверх его плеча, открыв рот. Он попытался забрать у Анны книги свободной рукой.

— Не надо, — сказала она. — Сейчас уронишь кого-нибудь из нас.

Ковалёв подхватил тяжёлую стопку. Михаил отступил, пропуская их в квартиру, и ногой отодвинул маленькую табуретку, которая мешала пройти.

Володя поставил свою часть на стол и представился. Михаил пожал ему руку, насколько позволял ребёнок.

— Аня рассказывала. Вы вместе учитесь.

— Да.

Ничего недоброжелательного в его тоне не было. Серову от этого стало ещё неловче.

Татьяна забрала Катю. Та сначала потянулась к матери, потом заинтересовалась пуговицей на Таниной одежде. Ковалёв наклонился, стал строить рожицу. Ребёнок нахмурился.

— Не понравился, — сказала Анна.

— У неё требования высокие.

Михаил предложил чаю. На кухне не хватало стульев, он принёс табуретку из прихожей и уселся на неё сам. Анна складывала книги, одновременно отвечала Татьяне и прислушивалась к дочери. Здесь она говорила быстрее, иногда не заканчивала фразы, потому что Михаил уже понимал, что нужно сделать.

Володя наблюдал за ними и впервые увидел, сколько жизни не помещалось в короткое «она замужем». Это была не преграда, поставленная лично перед ним. Просто дом, в котором он оказался гостем.

Катя заплакала. Анна поднялась, Михаил уже протянул чистую пелёнку. Татьяна продолжала спорить с Ковалёвым о какой-то прочитанной заметке. Серов заметил, что ему стало легче молчать.

Уходя, он предложил помочь с книгами в следующий раз.

— Спасибо, — сказала Анна. — Если понадобится, попрошу.

На улице Ковалёв некоторое время шёл рядом без обычных поддразниваний.

— Хороший у неё муж, — сказал он.

— Я видел.

— Ну и хорошо.

Володя ответил резче, чем хотел:

— Хватит со мной как с дураком.

Сергей остановился.

— Я не про тебя.

Они пошли дальше. Через квартал Серов извинился. Ковалёв отмахнулся, но некоторое время не говорил.

В общежитии Володя достал письмо из дома. Мать писала о дожде, картошке, соседке, которая просила узнать, далеко ли от школы до её родственников. В конце напоминала ответить дочери.

У Серова уже был короткий брак, о котором здесь он никому не рассказывал. Они с первой женой разъехались до его поступления. Дочь оставалась с матерью в другом городе. Володя отправлял деньги, начинал письма и всё время откладывал те, в которых нужно было написать больше двух строк.

Ковалёв увидел вложенную маленькую фотографию.

— Это кто?

Серов хотел убрать её сразу, но остановился.

— Дочь.

Сергей посмотрел на него.

— У тебя дочь?

— Есть.

— Чего молчал?

— Ты не спрашивал.

Ковалёв сел напротив.

— И жена?

— Мы разошлись.

Некоторое время было слышно, как в соседней комнате двигают кровать.

— Маленькая совсем, — сказал Сергей.

Володя забрал снимок.

— Я знаю.

Ему хотелось объяснить всё за один раз: как они ссорились, почему не сумели договориться, как легко из общих планов получились взаимные требования. Но ни одно объяснение не отвечало на вопрос, почему он не закончил письмо ребёнку.

Ковалёв подвинул к нему чистый лист.

— Пиши.

— Она ещё сама читать не умеет.

— Прочитают.

— Ты всё так просто решаешь.

— Это правда просто. Лист, ручка. С остальным сам разбирайся.

Серов рассердился, потом взял ручку. Начал с погоды и зачеркнул. Написал, что учится, что у него теперь товарищ из Уфы, который умеет чинить стулья и не умеет тихо смеяться.

— Это неправда, — сказал Ковалёв, заглянув через плечо.

— Не читай.

— Сам про меня пишешь.

Володя закрыл лист рукой. Впервые за вечер улыбнулся.

Письмо получилось коротким. Он не обещал приехать на ближайшие выходные: не знал, сможет ли. Попросил прислать новый снимок и передать дочери, что помнит её.

Ковалёв предложил утром сходить к почтовому ящику вместе. Серов сказал, что сам найдёт. Потом всё-таки дождался товарища.

В октябре они уже знали, где сушить мокрую форму и у кого брать иголку, если потерял свою. Родионов давал конспекты только с условием вернуть к вечеру. Татьяна возвращала раньше, Ковалёв — после напоминания. Анна однажды принесла тетрадь с пятном от детской смеси и так долго извинялась, что Леонид наконец махнул рукой.

— Текст читается.

— Я перепишу.

— Читается же.

Он сказал это сердито, однако больше о пятне не напоминал.

Когда занимались вместе, каждый привыкал к голосам остальных. Ковалёв отвечал слишком быстро, Серов искал точное слово, Татьяна спрашивала о пропущенном, Родионов возвращал разговор к схеме. Анна иногда останавливала спор простым вопросом о человеке, который в этой схеме почти исчезал.

Они ещё могли разойтись после ссоры и на следующий день сесть за один стол. Володя не считал это чем-то редким. Он только начинал понимать, сколько чужих решений теперь зависит от того, умеет ли он слушать.

Часть первая. Жена

Ленинград, 1972 год. Осень. Библиотека на Литейном проспекте.

Родионов пришёл в библиотеку после занятий. В школе милиции он учился всего месяц и ещё выписывал из рекомендательных списков почти всё подряд. Теперь стоял у каталога и пытался разобрать собственную запись. Девушка за стойкой посмотрела на него поверх стопки возвращённых книг.

— Мне Достоевский нужен, — сказал он. — «Преступление и наказание». С комментариями.

— Какое издание?

Леонид показал список. Она придвинула к себе лист и разобрала название раньше него.

— Вот это сейчас на руках, — сказала она. — Другое подойдёт?

— Подойдёт. Но и на это запишите, пожалуйста.

Она нашла книгу на полке и раскрыла формуляр.

— Фамилия?

— Родионов. Леонид.

Он смотрел, как она пишет. Когда та подняла голову, поспешно отвёл глаза.

— А вас как зовут?

— Настя.

— Анастасия?

— Да. Только так редко называют.

Она вписала дату возврата и придвинула книгу.

— Главное — вовремя принесите, Леонид.

Он вышел под дождь и только у остановки заметил, что не убрал книгу под плащ. Промок один угол. Родионов вытер его рукавом и решил, что вернуть нужно непременно вовремя.

Книгу он сушил в комнате, подложив чистые листы. Угол всё равно пошёл волной. Родионов решил заранее объяснить, как получилось, и несколько раз мысленно произнёс одну и ту же фразу. Когда пришёл возвращать, Настя выслушала и посмотрела на повреждённую страницу.

— Дождь?

— Да. Я не сразу убрал.

— Бывает. В следующий раз заверните.

Он ожидал упрёка и поэтому не нашёл, что ответить. Настя закрыла формуляр.

— Дочитали?

— Да.

— И комментарии?

— Не все.

— А вы так на них настаивали.

Леонид смутился. Она улыбнулась, но не так, будто поймала на чём-то постыдном.

В следующий раз он принёс две книги и спросил, что она сама читает. Настя показала небольшой том стихов. Родионов начал говорить о размере, о построении строки, о том, что им объясняли на занятиях.

— Вы всегда сначала разбираете? — спросила она.

— В смысле?

— Я сначала читаю. Потом уже, если хочется, разбираю.

Он хотел возразить, но за его спиной образовалась очередь. Пришлось отойти. Он долго стоял у полки, делая вид, что выбирает книгу, пока очередь не закончилась.