- -
- 100%
- +
— Сколько ему?
— Семь-восемь, — быстро ответил Маркус.
— Шесть, — тихо, но чётко поправил Пашка, подняв чистый взгляд.
Незнакомец фыркнул, взял Пашку за подбородок, грубо повертел голову.
— Мал. Хил. Работать не сможет. Не товар. — Он развернулся к выходу.
— Стой! Полцены! Отдам за полцены! — почти взмолился Маркус, хватая его за рукав.
Человек в шляпе швырнул ему небольшой холщовый мешочек, звякнувший металлом. Второй незнакомец без слов взял Пашку на руки и понёс к чёрному, заляпанному грязью фургону.
Маркус на мгновение встретился с взглядом Пашки — растерянным, полным немого вопроса и предательства. Он быстро отвернулся, сжимая мешочек.
Незнакомцы грузили в утробный транспортёр ящики и тюки. Человек в шляпе усадил Пашку на холодный металлический пол в кузове.
— Поешь, малец. — Он протянул кусок холодной варёной картошки и ломоть чёрствого хлеба.
Пашка, дрожа, начал есть, заглушая голодом подступающие слёзы. Незнакомец снял шляпу, вытирая пот. Открылся лысый череп в шрамах, левая половина заменена на грубую железную пластину, скрывавшую пустую глазницу. Пашка отшатнулся, подавившись хлебом.
— Не ссы, не укушу, — сипло усмехнулся тот и принялся сверять список в блокноте. — Так… Коля, одинадцать. Самина, восемнадцать. Пашка… семь. — Он цыкнул. — В этот раз привоз слабоватый.
Он постучал по перегородке в кабину. Люк открылся
— Едем. Без остановок. Прямиком на «Мёртвое озеро».
— Понял, — раздался хриплый голос.
С рёвом завелись моторы. Колонна из трёх бронированных транспортеров, похожих на передвижные склепы, тронулась и медленно поползла в сторону глухого леса, увозя Пашку в холодную неизвестность.
Тесная изба в деревне рыбаков гудела, как раскалённый улей. Длинный стол под чистой белой скатертью пестрел золотистыми крошками и пятнами соуса. Румяные птицы, пахнущие дымом и тмином, пластины алой солёной рыбы, корзина с истекающим соком уловом дымились среди глиняных мисок и потёкших кувшинов. Дети, розовощёкие от жара печи, торопливо черпали ложками густую уху. Старшие с мягким скрипом разламывали тёплый хлеб, подливали в кружки взвар, следя, чтобы хватило всем.
Вечерний разговор у озера тянулся медленно, как дым от трубки.
— Я отправил телеграмму в Москву. Теперь жду ответа, — Егоров, глава деревни, сделал вдумчивую затяжку. Густой дым смешался с сизой вечерней прохладой, поднимающейся от воды.
— Значит, этот тигр… он защищал детей до конца? От Змея? — переспросил Егоров, не отрывая взгляда от тлеющего табака.
— Да. Они оба рухнули в скважину. В ту самую, сверхглубокую… — голос Андрея дрогнул, став тише шелеста камыша.
Скачок напряжения в ветхой сети заставил лампочку на веранде болезненно помигать, отбрасывая нервные тени на усталые, обветренные лица.
Егоров и Андрей сидели в тягучей тишине, наблюдая, как багряное солнце тонет в гладкой поверхности озера, окрашивая воду в цвета расплавленного золота, меди и запёкшейся крови.
— Не могу жить без этого вида, — тихо проговорил Егоров, не отрывая взгляда от воды.
— Ладно, с детьми утром разберёмся. Пусть выспятся. Док присмотрит за тем парнем в лазарете. — Он тяжело поднялся, похлопал Андрея по плечу.
— У меня сегодня просмотр «Диалогов о рыбалке». Сваха из Москвы флешку привезла. Хочешь — заходи, — кивнул Егоров к двери.
Андрей слабо улыбнулся.
— Спасибо, в другой раз обязательно. Доброй ночи.
— Доброй.
Дверь закрылась с мягким щелчком, оставив Андрея одного на пустой веранде. Он ещё раз взглянул на тёмное, теперь свинцовое озеро, на первые звёзды в его неподвижной воде, и медленно, ссутулившись, побрёл к себе.
Москва
В персональные покои генерала Зимина, скрытые в сердцевине Московского метро, прибыл командир питерского фрегата Арсений Романов. Человек, публично причислявший себя к угасшей династии, хотя в кулуарах поговаривали, что настоящая фамилия его — Блохин, и сменил он её ещё в училище с прицелом на будущее.
Как бы ни сплетничали, Романов и впрямь выглядел так, будто сошёл с парадного портрета: безупречный белый мундир с золотым шитьём, идеально подстриженная эспаньолка, ухоженные усы. Настоящий царь в изгнании, нелепо и величественно явившийся в бетонное подземелье.
— Здравствуй, мой друг! — Зимин широко распахнул объятия. Голос гулко отразился от низких сводов.
— Здравствуй, генерал, — с лёгким наклоном головы, блеснув золотыми аксельбантами, ответил Романов.
— Как твоя вечная борьба с пиратами? Слышал, сына самого Думрика в плен взяли? Заслуженная охота.
— Так точно, — кивнул Арсений. — Попались на старой авантюре — снова ныряли к крыше Эрмитажа. Нелёгкое дело — охранять затопленные святыни от мародёров. Извлекать по крупицам память предков. Будто со дна истории.
— Понимаю. Напомни, какая там глубина до купола Спасителя?
— Пять метров. И с каждым годом ил засасывает глубже.
— Я никогда не доверял глубине, — мрачно заметил Зимин, глядя куда-то мимо гостя. — В ней всегда скрывается то, чему лучше оставаться скрытым.
— Слава Богу, основную часть коллекции эвакуировали до Великого Затопления, — вздохнул Романов.
— Но на дне остаётся ещё целое достояние. Целая погибшая цивилизация.
— За которое коллекционеры готовы платить бесконечно, — усмехнулся Зимин.
— Готовы. У меня на дирижабле кают не хватает — все они, со своими наёмными аквалангистами, так и крутятся, сменяя друг друга, как прожорливые мухи. И ведь меняются «ценители», а запасы подводного золота, кажется, не иссякают.
— Дело, впрочем, нужное, — философски заметил Зимин. — Без наших договорённостей все эти золотые яйца Фаберже давно бы пылились на чёрном рынке в чужих руках. А нам они нужнее — это не просто безделушки. Это наша кровь. Наша история.
— Кстати, о ценностях… — Романов сделал едва заметный знак адъютанту, застывшему у двери. Тот бесшумно поднёс длинный футляр из тёмного дерева.
— Мой скромный подарок. Эта сабля томилась в частной коллекции за Уралом. Мне её вручил один уважаемый гражданин Петербурга в обмен на небольшую услугу. Говорят, она когда-то принадлежала самому Пересвету.
Зимин бережно взял клинок. Металл был холодным и живым. Лезвие украшала тончайшая славянская вязь и гравировка с православными символами, которые, казалось, светились изнутри. Взгляд генерала стал тяжёлым, понимающим: он взвешивал не саблю, а смысл дара.
— Благодарю. Такой дар обязывает открыть лучшую водку. Ту, что хранится для особых случаев.
Он подошёл к потёртому дубовому шкафу, нащупал скрытую пружину. С лёгким щелчком открылась потайная секция. Зимин достал потемневший графин с мутноватой жидкостью и две гранёные рюмки. С соседней полки снял банку с маринованными огурцами.
— Эту водку мне двадцать лет назад подарил мой первый командир, Станислав Георгиевич Громов. На отъезд.
— Я слышал легенды о нём, — почтительно произнёс Романов, принимая рюмку. — Говорят, он с голодным медведем голыми руками мог сойтись и уйти победителем.
— И не просто мог, а сходился, — подметил Зимин, откручивая крышку. Резкий хлебный запах ударил в нос.
— Оттуда у него и шрамы были по всему лицу. Он заложил основу того, что теперь зовётся духом нашей армии. Не кодексом, не уставом — духом. Выпьем за него. За упокой.
Они выпили молча, одним движением, не чокаясь. Огонь прошёл по горлу, смягчившись острой прохладой огурца.
— Арсен, — Зимин опустил рюмку с сухим стуком.
— Ты единственный, кому я могу доверить эту информацию без купюр. Мы стоим на пороге войны. Возможно, последней для того, что ещё зовётся человечеством.
Романов замер, всем видом показывая предельное внимание.
— Архитрон и Уиткоф стёрли с лица земли Вертигорию. Точечными ударами. А тех, кто уцелел, добили в тоннелях при эвакуации.
Романов молча налил ещё по одной. Звон струи о стекло был единственным звуком.
— Мировое сообщество в лице Совета Гигас уже обвинило во всём Василича. Но, по моей информации, там не всё так однозначно. Слишком много нестыковок.
— Я читал официальный доклад, — хмуро произнёс Романов. — Он… странный. Слишком гладкий, вылизанный. Слишком убедительный, чтобы быть правдой.
— Именно. Мои люди на севере встретили караванщика, одного из первых, кто прибыл на место лагеря выживших. Он утверждает, что там была раненая женщина. Перед смертью она успела сказать, что дети… дети убежали в лес.
Романов медленно поднял бровь. В глазах мелькнул интерес, смешанный с тревогой.
— Но те леса опасны не только мутантами. Там же обитает проклятый Змей. Робот-охотник.
— Обитал, — поправил Зимин.
— Как это?
— Перед твоим прибытием я получил донесение от пристанских рыбаков с Синего озера. Местный грибник с сыном видели, как кибернетический тигр Рябинина бился насмерть со Змеем. И, судя по всему, они оба рухнули в затопленную сверхглубокую скважину. В бездну.
— И самое главное, — генерал пристально посмотрел на гостя. — Этому грибнику удалось спасти из чащи пятерых детей. Одного несли на руках — он был без сознания. И до сих пор не пришёл в себя.
— Интересно… — протянул Романов. В глазах под безупречной маской светского офицера вспыхнул холодный азарт охотника.
— У меня есть все основания полагать, что мальчик-беглец, «вертигорец», которого так яростно ищет Эргополис, сейчас находится среди этих детей. Это меняет всю шахматную доску.
— Нам нужно его спрятать. Не просто укрыть, а стереть с радаров. Осмотреть, изучить. Выяснить, зачем он нужен Эргополису на самом деле. В его лице может быть ключ — оружие или слабость. Ставки невероятно высоки. Наши дозорные на Белых островах передают: Архитрон начал аномальную активность. Зарево и магнитные бури поднимаются над его куполом с того часа, когда пала Вертигория. Это не совпадение. Они что-то задумали.
Тишина стала звенящей, будто воздух перед ударом молнии. Даже приглушённый гул вентиляции метро, казалось, затаил дыхание.
— Что ты предлагаешь? — Романов отставил рюмку, взгляд стал собранным.
— Мне нужно, чтобы ты укрыл мальчика у себя, в Петергофе. Здесь, в Москве, небезопасно. Слишком много чужих глаз и ушей. У тебя, в Питере… твои люди другой закваски. Старая интеллигенция, учёные, хранители. Лишних вопросов не зададут.
— Им и некогда, — усмехнулся Романов.
— Вечно погружены в антикварные аукционы, чайные церемонии и споры об искусстве допотопной эпохи. Хорошо, я укрою его. Но дальше-то какой план?
— Мне нужно время. Время, чтобы найти ответы, собрать улики, подготовиться к неизбежным провокациям. Очное заседание Совета Отказников через месяц. Я намерен выступить там и сказать всё, что думаю. Но для этого мальчик должен быть в безопасности.
Зимин выдвинул ящик стола и достал конверт.
— Пусть все думают, что это новый студент, переведённый из Московского университета. Я подготовил бумаги о запросе на его поступление в Питергофский лицей. Надеюсь, ты не откажешь в зачислении.
— Считай, оно уже подписано, — ответил Романов, не взглянув на документы.
Он снова наполнил рюмки.
Романов тяжко вздохнул.
— Совсем недавно я жаловался супруге, что жизнь стала однообразной, как финская вода в штиль. Спасибо, друг, что сегодня ты убедительно доказал обратное.
— То, как Совет отреагировал на уничтожение Вертигории… Мне это не понравилось. Мы дали «зелёный свет» их докладу и молча признали правоту машин, фактически отдав им на растерзание судьбы выживших.
— Разве не они всегда вершат судьбы в нашем мире? — с горькой иронией заметил Романов.
— Раньше были правила, Арсений! Негласные, но правила! Игра велась по ним! То, что случилось с вертигорцами… это не война. Это бойня. Хладнокровная зачистка. И её публично оправдали.
— Все договорённости рано или поздно нарушаются. Это естественный ход истории.
— Но не в этом случае! Здесь речь о смене парадигмы. Нас либо пытаются окончательно поставить на колени, показав наше истинное место — обслуживающего персонала при вечных хозяевах, либо планомерно лишают права на собственное будущее.
— Вполне возможно, что оба варианта одновременно, — мрачно парировал Романов, глядя на клинок Пересвета.
— Беглец… этот мальчик… Он — живое доказательство. Доказательство того, что в секретных лабораториях Эргополиса до сих пор содержат людей. Непонятно для каких целей. Для экспериментов? В качестве живых архивов? Он — улика.
— И что мы скажем Совету? «Вот он, посмотрите»? — Романов покачал головой. — Это вызовет мгновенный раскол. Эргополис просто выйдет из Организации, сославшись на нарушение суверенитета, и мы потеряем последние рычаги влияния. Ты же понимаешь, это прямой путь к тотальной войне, к которой мы не готовы.
— Война уже идёт. Просто мы, в своих удобных бункерах, отказывались это видеть. Мне нужны неопровержимые доказательства и время, чтобы раскрыть их истинные планы. Мальчик — ключевое звено. Он должен выжить.
Зимин откинулся в кресле, уставившись в копоть на потолке. Наконец выдохнул, и в голосе прозвучала редкая личная нота:
— Арсен, доверься мне в этом.
— Я отправлю за ним проверенный экипаж. Быстроходный, незаметный. Транспорт придёт к рыбакам на озеро через три дня. Я лично переговорю с мальчиком по прибытии в Питергоф. Устроим его в лицее под крылом у Полины Андреевны, она умеет хранить секреты.
— Хорошо. Кроме тебя, Арсен, у меня больше нет людей, кому я мог бы доверить такое дело.
— Пришло время питербуржцам и москвичам наконец-то пожать руки по-настоящему, — с вымученной улыбкой произнёс Романов. И протянул руку.
Зимин взял её. Рукопожатие было крепким, мужским — в нём передалась тяжесть ответственности, взаимное уважение и решимость идти до конца.
Деловая часть встречи была исчерпана. Генерал достал ещё одну бутыль, уже не столь церемониальную, и разговор плавно перетёк в другое русло — в воспоминания о семьях, забавные рассказы о детях, старые армейские байки. Два лидера, несущих на плечах груз остатков цивилизации, на несколько коротких часов позволили себе забыться в иллюзии мирной жизни, находя спасение в тёплых воспоминаниях, пока за стенами бункера тикали часы, отсчитывая время до новой бури.
Глава 2: Тайные связи.
Вергилий заглушил двигатель мотоцикла перед воротами, собранными из ржавых листов металла и искривленной арматуры. Навалившаяся тишина оглушила, став почти осязаемой после долгого рёва дороги. Воздух, неподвижный и тяжёлый, пах раскалённой пылью, горелой соляркой и сладковатой гнилью из-за ограды.
— Крутой вездеход, — лениво окинув взглядом квадроцикл и седока, проговорил охранник. Его глаза, привыкшие к скуке, скользили по пыльным обводам техники.
— Спасибо. Мне бы отдохнуть с дороги. — Голос Вергилия был сух и обрывист, как треск ветки. Усталость тяжёлым грузом вдавливала его в седло, и ныли мышцы спины.
— Здесь лучший отдых. Бар «У Чёрта на Куличках» — самогон и тишина. Но сейчас пропускаем только за плату. Таковы правила. — Охранник выдохнул струйку дыма, наблюдая за реакцией.
— Лишних денег нет, — Вергилий потянулся в потрёпанную сумку. — Но есть это. — Он достал компактный арбалет. Матовый чёрный металл холодно блеснул в тусклом свете. — Почти дозвуковые стрелы. Не мой профиль, так что готов обменяться.
Охранник взял арбалет, почувствовав приятную тяжесть в руках, щёлкнул спуском. Сухой, точный звук механизма заставил его лицо просветлеть.
— Да, модель хорошая. Проезжай. И запомни: в городе запрещена стрельба и демонстрация стволов. Нарушение карается конфискацией. Или смертью. Как карта ляжет.
Вергилий коротко кивнул и въехал в лабиринт из помятой жести, гнилых досок и мутного поликарбоната. Дома-трущобы лепились друг к другу, их тени падали узкими колодцами, а с покосившихся крыш смотрели на мир старые солнечные батареи, покрытые толстым слоем пыли.
— Ого, какой крутой квадрик, дядя! — К технике сбежалась стайка оборвышей, босые ноги поднимали облака рыжей пыли.
— В какой стороне у вас можно перекусить? — спросил Вергилий, чувствуя, как на язык уже налипает пыльный вкус.
— Перекусить? А, ты про бар! — дети переглянулись, в их взгляде мелькнула озорная искорка. — Прямо, вдоль базара, а потом налево. Здание с красной крышей, она вся ржавая!
Один из мальчишек, самый мелкий, отделился от группы и подошёл почти вплотную к колесу.
— Вы стрелять не будете? — прошептал он, вытаращив глаза.
— А что у вас тут небезопасно? — с лёгкой, натянутой улыбкой спросил Вергилий.
— Недавно дядя приезжал на крутом мотоцикле, только на двух колёсах, чёрного цвета. Охранника одного убил, а второму, толстому, яйца отстрелил! — дети, не сдержавшись, захихикали, но смех их был нервным и коротким.
— Весёлые нравы, — одними губами отметил Вергилий.
— Ясно. Жизнь тут кипит.
— У нас всегда кипит! — прокричали ему вдогонку дети, уже разбегаясь по узким улочкам, как испуганные тараканы.
Он двинулся дальше; гудение мотора растворялось в нарастающем гуле. Вергилий остановился у края рынка. Здесь торговали всем — от вздувшихся консервов до перепаянного оружия, разложенного на рваных брезентах. Крики зазывал, ругань, лязг металла и приглушённая музыка из динамиков сливались в один оглушительный, непрерывный рёв.
— Аптечки! Противорадиационные! Самые свежие!
— Мужик, покупай снаряжение, качественное!
Вергилий пробирался сквозь плотную, пропахшую потом и чесноком толпу, когда краем глаза заметил человека в потёртом капюшоне, бесшумно пристроившегося к нему.
— Эй, мистер. Чернуха не интересует? — голос был низким и сиплым.
— Например? — буркнул Вергилий, не замедляя шага и не поворачивая головы.
— Не на улице же говорить. Иди за мной.
Незнакомец ловко, как угорь, нырнул в щель между двумя покосившимися лачугами. Вергилий, движимый давним инстинктом, левой рукой под курткой снял пистолет с предохранителя. Он почувствовал привычную шершавость рукоятки. За спиной в простых ножнах висел короткий меч — последний расчёт. Они вышли в узкий, тёмный проход, заваленный хламом, и упёрлись в неприметную, облезлую дверь в подвал. Незнакомец отстучал условный стук костяшками пальцев. Дверь со скрипом, похожим на стон, приоткрылась, и из щели на них уставилась пара настороженных, блестящих во тьме глаз.
— Заходи, — сипло бросил незнакомец, жестом указывая в чёрную пасть темноты.
Вергилий сделал шаг внутрь. Кожей спины он почувствовал, как дверь захлопывается с глухим, окончательным стуком, отсекая дневной свет и гомон базара. Его сменила давящая, могильная тишина, нарушаемая только тяжёлым дыханием и шёпотом из глубины подвала.
Комната в подвале оказалась неожиданно просторной, будто выгрызенной в глинистой почве. Воздух был густым и вязким от сигарного дыма, который медленно клубился под низким потолком, затягивая лёгкие едкой сладостью. За массивным столом, больше похожим на верстак, грубо сколоченным из досок, сидел здоровенный мужчина в дорогом, но мятом костюме; толстые линзы в его очках увеличивали глаза до неестественных размеров. По бокам, словно изваяния из тёмного полированного камня, замерли два добермана. Их взгляды, жёлтые и немигающие, впились в Вергилия с такой концентрацией, что по спине пробежал холодок.
— Ну, здарова, — сипло бросил человек, выпуская струйку едкого дыма прямо перед собой.
— Добрый день, — нейтрально, ровно ответил Вергилий, оценивая расстояние до выхода и до собак.
— Присядь на диванчик. А ты — свободен, — кивнул он человеку в капюшоне. Тот быстро и бесшумно ретировался, растворившись в тени у двери.
Вергилий опустился на потёртый диван напротив, пружины жалобно скрипнули под ним. Он чувствовал на себе не просто взгляды собак, а их сфокусированное, хищное внимание, готовое в любой миг перейти в движение.
— Меня зовут Бенджамин. Можно просто Беня.
— Вергилий. Рад знакомству.
— Что ж, Вергилий, давай без лишних слов. Я хочу купить твой квадроцикл.
Вергилий едва заметно, одним уголком губ, улыбнулся.
— Вынужден отказаться. Этот «квадрик» стоил мне слишком дорого.
— То, что он дорогой, я и сам вижу. Теперь всё селение им любуется. А это, сам понимаешь, небезопасно. — Беня говорил медленно, растягивая слова, будто пробуя их на вкус.
Вергилий молча смотрел на собеседника, его лицо было непроницаемой маской, ясно давая понять: угрозы здесь не работают.
Беня усмехнулся, показывая ряд жёлтых, неровных зубов. — У меня к тебе деловое предложение. Ты вообще в курсе, куда ты пришёл?
— К сожалению, я здесь впервые.
— Вот именно. А здесь люди завистливые. Могут в лицо улыбаться, а за пазухой нож держать. Только повернёшься — херакс! И всё, конец баллады.
Вергилий продолжал молчать, и Бене, видимо, наскучила его игра в молчанку. Хозяин подвала сделал новую затяжку, пепел упал на стол.
— Я вижу, ты пришёл сюда не просто так. Ты не похож на наёмников или рейдеров. Ты на «Чёрной бирже». И я могу сделать тебе подарок — бесплатно ответить на один вопрос. Второй вопрос будет стоить договора.
Вергилий на секунду задумался, его взгляд стал остекленевшим, будто он отсекал всё лишнее, оставляя лишь суть.
— Южнее был лагерь беженцев из Вертигории. На них напали. Есть ли выжившие?
— А тебе что интереснее — есть ли живые или что там случилось? — переспросил Беня, разминая окурок о железную пепельницу.
— Есть ли живые.
— Есть. Детишки удрали в лес. И светловолосая женщина — сбежала с младенцем на руках.
— Сбежала? От кого? — напряжение, стальная струна, натянулась в голосе Вергилия, выдав его.
— А вот здесь нам уже нужно договариваться, — Беня театрально развёл руками, указывая сигарой на пространство между ними.
— Спрашивай дальше.
— Как мне убедиться, что ты не врёшь?
— Я живу информацией. Если бы я врал, меня бы уже сожрали вместе с моими собаками. — Он похлопал ближайшего добермана по голове. Собака не шелохнулась.
— И, чтобы ты не сомневался, вот тебе бонус.
— В Хламовске несколько дней назад был один малой с той заварушки, Пашка. Его продали на Чёрное озеро.
Вергилий сжал кулаки. Это была Виола. И Пашка. Скорее всего, сын начпрода.
— Что стало с женщиной?
— Предмет разговора — твой квадроцикл, — Беня отрезал, и в его голосе впервые прозвучала сталь, лишённая всякой игривости.
Вергилий, не отводя взгляда, выдохнул:
— Ты его получишь. За полный пакет информации.
— Снаряжение и оружие в сделку не входят, — добавил он.
— Та зачем мне твои побрякушки? Оставь себе.
Вергилий подошёл, чтобы пожать руку. Доберманы мгновенно, как одна тварь, встали в стойку, оглушительно зарычали и обнажили клыки. Звук, наполненный чистой яростью, заполнил комнату.
— Зеля! Рина! Место! — рявкнул Беня. Собаки, не сводя с Вергилия глаз, послушно легли.
— Прости, за хозяина готовы мать родную загрызть.
Их рукопожатие было крепким, сухим и коротким. Вергилий положил на зазубренную поверхность стола ключи, лёгшие с негромким, окончательным лязгом.
Беня нажал скрытую кнопку под столом. В кабинет забежал тот самый человек в сером капюшоне. Беня кинул ему в руки ключи от квадроцикла.
— Запоминай, а лучше записывай, — Беня протянул ему обрывок грязной кальки и короткий, истёртый карандаш. — На лагерь напали головорезы «Кабана». Он тот ещё психопат. Они грабят, насилуют, торгуют рабами. Ту женщину с младенцем позже поймали в лесу и загрузили в транспорт. Увезли на Мёртвое озеро. Там сейчас главный невольничий рынок.
— А дети? Те, что сбежали?
— Исчезли. В тех лесах даже волки срать боятся. Там водится «Амба» — ужасный зверь.
— Что за зверь?
— Тигр-робот. Творение сумасшедшего старика, который живёт в чаще. На реке нашли изодранные в клочья тела рейдеров, но следов детей — нет. Они просто испарились.