- -
- 100%
- +
– Джентльмены из английской Интеллидженс сервис и американцы из службы Даллеса пока относятся к нам весьма прохладно…
– В некоторых случаях реклама вредна.
– Верно, бывают и такие связи, о которых не стоит писать в газетах.
– Вот-вот, – кивнул Боркун. – Самое главное, что в нашей борьбе с Советами мы не одиноки. Над Европой подули новые ветры.
– Вы имеете в виду речь Черчилля в Фултоне?
– Не только ее, хотя эта речь – целая веха в послевоенной истории. Разве не знаменательно, что специальные службы некоторых государств стали выделять даже людей для связи и контактов с нами?
– Об этом вслух не говорят, – приглушил голос Мудрый.
– Не волнуйтесь, здесь нас не услышат. Да, действительно, – задумчиво, будто размышляя вслух, продолжал Боркун, – наши надежды на быстрый успех в вооруженной борьбе потерпели крах. Мы не контролируем события, приходится в этом признаться. По имеющимся сведениям, одиночки там, на украинских землях, еще продолжают сражаться. Но они обречены…
– Мужество героев не пропадет бесследно, – почтительно сказал Мудрый.
– Безусловно. Но мы реалисты – это безысходное мужество. Самоубийцы выбирают обычно самые высокие мосты, чтобы броситься вниз головой. И никому не придет в голову считать их рекордсменами по прыжкам в воду. В лучшем случае их хоронят в укромном месте и без панихиды.
– Не совсем понимаю вас… Не можем же мы прекратить борьбу!
– И не должны. Но вести ее следует новыми методами, а не уподобляться самоубийцам. Сколько вы заслали за последнее время агентов на «земли»? – неожиданно спросил Боркун.
Мудрый замялся. Даже здесь, в укромном ресторане, он предпочитал не говорить о таких вещах.
– Впрочем, я и без вас знаю, – свысока бросил Боркун. – Ушло у вас пять человек. Двое погибли в перестрелке на границе, двое явились с повинной к Советам, один где-то осел так, что сыскать его невозможно. Короче, воспользовался вашими деньгами и документами, чтобы сбежать от своего прошлого, а заодно и от вас…
– От нас… – тихо поправил Мудрый.
– Не имеет значения. Факт остается фактом: из пяти попыток ни одной удачной. Это сейчас самое важное. Остальное – лирика. А мы с вами – люди дела, не так ли?
Мудрый опустил голову. Боркун болтает о вещах, которые знать ему не положено. Для него была составлена рапортичка: пятеро ушли за кордон, двое погибли смертью героев в схватке на границе, трое приступили к выполнению задания. Боркун должен был передать эту цифирь «друзьям», которые дали деньги на операцию.
Мудрый в минуту раздражения называл свою службу «конюшней». Видно, в «конюшне» завелась «серая лошадка». Придется навести порядок.
– Не вздумайте искать мой источник информации, – словно угадав его мысли, проворчал Боркун. – Отобью охоту…
– Мы с вами не из конкурирующих служб, – примирительно улыбнулся Мудрый. – От вас секретов нет… – Он с ненавистью глянул на прилизанный пробор Боркуна, склонившегося над тарелкой, и испугался: вдруг тот заметил его взгляд?
Официант принес отличный бифштекс. В другое время Мудрый с аппетитом поужинал бы – в этом уютном ресторане отлично готовят. Но проклятый выскочка затронул больное место. Мудрого преследовали в последнее время неудачи: курьеры уходили и не подавали о себе вестей. Или надежные люди сообщали об их провалах. Двое не смогли даже перебраться через кордон. Хорошо, хоть отстреливались, это дало возможность положить на стол руководству реляцию о награждении посмертно мужественных борцов за национальную идею. Ластивка и Вир подняли руки, как только добрались до первой советской погранзаставы. Один курьер – казалось, надежный и проверенный – где-то затерялся в безбрежной стране: наверное, как и предполагает Боркун, забился в какую-нибудь дыру, уничтожил снаряжение и живет себе тихо да мирно.
– В нашем деле без риска невозможно, – хмуро сказал Мудрый.
– Речь идет не о риске, а о полной бесперспективности усилий. – Боркун энергично уничтожал бифштекс: казалось, напряженная беседа только разжигает его аппетит. – Ну хорошо, пошлем мы еще пятерых… Что это даст? Где гарантия, что они сумеют прорваться на ту сторону и выполнят задание?
– Несколько наших людей возвратились, – напомнил не без гордости Мудрый.
– С чем? – наседал Боркун. – Что они принесли? Байки о тяжелом положении на Украине? Так им никто не верит. Знаете, что сказал наш общий друг майор Стронг, когда я принес отчеты ваших людей? Он посоветовал оставить себе на память – им эта «липа» не требуется.
Мудрый тоскливо смотрел в сторону, старался не встречаться взглядом с Максимом. Вцепился в него, будто он, Мудрый, во всем виноват. А если разобраться, то его люди выполнили задание пусть не лучше, но и не хуже, чем обычно. Они шли по надежным адресам. Разве их вина, что вместо хорошо законспирированных, как значилось в картотеке СБ, очагов подполья, они никого не нашли? Один из агентов должен был проинструктировать краевой провод, в распоряжении которого якобы имелись значительные силы. Агент спасся чудом: в день, когда чекисты взяли все руководство провода, он пьянствовал у своей давней приятельницы. Вот уж воистину бог дураков любит. И никакие силы за этим проводом не стояли: сотни давно разгромлены, одиночки затерялись в лесах.
– Я знаю ваши обычные задания курьерам, – серьезно сказал Боркун. – Кое-кто в центральном проводе не может расстаться с мыслью, что УПА на «землях» больше не существует – большевики ее уничтожили. Легенда об УПА живет и еще по одной причине: те, кто нам платит, должны видеть, что мы кое-что можем. Вы, Степан, стоите у истоков специальной информации. Скажите, положа руку на сердце: действительно ли имеются у нас на «землях» какие-то силы?
Мудрый сосредоточенно думал. Что ответить? Правду сказать? Понравится ли она, эта правда, одному из руководителей центрального провода? Да знает он ее хорошо и сам. Выпытывает, вызывает на откровенность…
– Борьба продолжается, – вполголоса сказал Мудрый, – и до тех пор, пока жив хоть один человек…
– Бросьте, – поморщился Боркун, – это вы скажете тем, кого пошлете на Украину. Мне нужен другой ответ.
– Какой? – Мудрый впервые за весь разговор поднял на Боркуна бесцветные глаза. И подумал: «Пусть сделает первый ход. Я ему зачем-то нужен. Я ему, а не он мне».
Боркун недолго помолчал – подошел официант, чтобы сменить приборы. Мудрый хорошо знал, что среди официантов бывает немало агентов различных специальных служб. Мелких доносчиков, получающих «за услуги» жалкие гроши. И ему было известно, насколько цепок взгляд такой «разведсошки» и сколько профессионалов имело неприятности из-за неосторожно оброненного и тут же подхваченного слова.
Не любил Мудрый рестораны и официантов. Еще не любил он горничных в отелях, случайных попутчиков в поездах, одиноких, скучающих девиц в барах.
И сейчас он выждал, пока официант, подхлестнутый выразительным жестом, испарился.
– Так какой ответ вам нужен?
– Я хочу знать, – напористо сказал Боркун, – могу ли я рассчитывать на вас в выполнении одной очень важной операции…
Мудрый был доволен собою. Первая карта легла на стол. И у него есть чем ее покрыть – козыри еще не играли.
– Всегда к вашим услугам, – невразумительно пробормотал он.
– Э-э-э, так мы не договоримся, – хмыкнул пренебрежительно Боркун. – Да или нет?
– Так нельзя.
Мудрый решил немного сбить спесь с этого самоуверенного молодыка. Ишь, развалился в кресле, не хватало только, чтобы на манер своих друзей-американцев еще грохнул ноги на стол.
– Я могу вам сказать «да». Ну и что? Это будет пустой ответ: не зная брода, не привык соваться.
– Очень хорошо, – неожиданно одобрил член центрального провода, – именно такое мнение о вас и сложилось. Осмотрительность, осторожность в нашем деде – прекрасные качества.
Вполголоса, так что и Мудрому было еле слышно, Боркун стал излагать суть поручения. Требовалось подобрать очень квалифицированного агента для рейса на «земли». Не простого курьера. Даже не курьера с чрезвычайными полномочиями. Эта сторона деятельности пусть идет, как шла. Нужен человек, который мог бы надолго осесть на Украине, легализоваться, войти в доверие, даже сделать у Советов карьеру. Короче, стать своим у Советов. Хорошо бы, если бы это был интеллигент – задание требует ума и кругозора.
– Вы меня заинтересовали, – решился перебить Мудрый, – с такими качествами – только в руководство всей сетью… Были бы у меня такие люди – не жаловался, бы на судьбу. Вот если потребуется спровадить кого на тот свет – так это пожалуйста, есть проверенные кадры.
Мудрый прикидывался простачком. Этаким недалеким чиновником, все мысли которого сосредоточены на выполнении простых поручений. И всякие там «теории» ни к чему таким, как он. Ни к чему…
– Не прибедняйтесь, Степан, – доброжелательно посоветовал Боркун. – Вам это не к лицу. Я ведь вас знаю не первый день.
– А я всерьез.
– Не верится.
– Известно ли вам, что сделать карьеру у Советов – это не у нас в верхи пробиться? Там ни связи, ни гроши не помогают.
Мудрый опять не удержался, больно кольнул Боркуна: все знают, что вылез тот наверх, к руководству организацией, благодаря влиятельным родственникам, их связям и деньгам.
– Найду других, Мудрый, – гневно повел взглядом Боркун. – Можем обойтись и без вас. И тогда…
Он потянулся к сигарете, и Мудрый услужливо поднес зажигалку. Конечно, курит американские. Американские… А сам ли он разрабатывал операцию? Боркун не будет по собственной воле заниматься черной работой. Этому панку на приемах бы красоваться.
– Я не знаю суть операции, – тихо сказал Мудрый. – Пугать меня не надо, – добавил он вяло. – Я давно пуганный – еще Советами, когда в тридцать девятом срочно оставил в первый раз наш славный Львов. И позже…
– Биографию вашу знаем, – кивнул Боркун. – И пугать не собираюсь. Но рекомендую настоятельно: не переосторожничайте. Я позвал вас, чтобы посоветоваться, хотя мог бы просто приказать.
Конечно, мог бы. Но толку от такого приказа было бы чуть.
Людей знает только он, Мудрый. Можно подобрать такого кандидата, что и кордон перейдет, и на «землях» осядет, а операцию провалит, потому что умеет только одно – на спуск автомата нажимать. А тут работа предстоит тонкая…
Официант опять вертится у стола, неймется ему. Ишь, глаз не поднимает, такой равнодушный к разговору, что сразу видно – старается хоть слово поймать. Нет, рестораны эти не место для деловых разговоров. Он, Мудрый, предпочитает по старинке: проверенная квартира, парочка верных хлопцев в передней. И все-таки не Боркуна это затея – точнее, не только его. Что же, надо помочь: когда идет крупная игра, перепадает и крупье.
– Хорошо. Я вам дам такого человека. Но только после того, как узнаю, что ему предстоит. И второе: я должен знать, кто еще, кроме нас с вами, заинтересован в успехе операции.
– Это деловой разговор. Условия принимаются. Суть операции в следующем… Да не вертитесь вы бога ради, официант – наш человек…
Разговор этот резко повлиял на судьбы нескольких людей.
Еще не представляла, что ей предстоит, Злата Гуляйвитер – «ученица» Мудрого и племянница редактора недавно созданной националистической газетенки «Зоря» Левка Макивчука.
Строила планы на летние каникулы учительница из небольшого украинского городка Олеся Николаевна Чайка – только несколько человек знали, что была в не очень далеком прошлом Леся Чайка курьером бандитского подполья.
По случайному совпадению в этот же день за сотни километров от Мюнхена, в одной из западных областей УССР, старший лейтенант госбезопасности Малеванный загнал остатки сотни Буй-Тура (он же Ластивка, он же Орлик) в глухое урочище и готовился к атаке…
Глава IV
Буй-Тур понимал, что из этого оврага ему не выбраться. От сотни остались рожки да ножки: сперва нарвались на засаду, потом сотню пощипали «ястребки», и, наконец, в нее вцепился со своей группой этот чекист Малеванный. Отчаянное упорство Малеванного известно всем лесовикам, от него не уйти.
Тянулись пятые сутки, как их свинцом гнали по бескрайнему лесу. И негде отсидеться – на хуторах тоже наверняка предупреждены и встретят сотню огнем. Была думка – оторваться от погони и уйти в самую глушь, где и бог не увидит, и черт не достанет. Но разве оторвешься от Малеванного? Идет след в след, огнем пропалывает сотню, осталось уже пятнадцать стрельцов. А у Малеванного, судя по огню, четыре «дегтяря», и на каждом хуторе к нему то один, то два «ястребка» подсоединяются – всем хочется поскорее покончить с ним, Буй-Туром.
Звонко ударил выстрел, и тут же в ответ ему – пулеметная очередь. Трескучая, будто палкой по штакетнику провели.
Буй-Тур склонился над картой. Прижал все-таки его Малеванный, вцепился в хвост, будто шулика[9]. За спиной – болото, через него узенькая топкая стежка, известная только охотникам. И конечно, Малеванному, не такой он дурак, чтобы не знать эту тропу, проводники у него из местных. Справа, километрах в пяти, село. Большое село, через него не прорваться. Да и не выберешься из оврага – хлопцы Малеванного обложили остатки сотни с трех сторон, стерегут каждое движение.
А солнце выперлось на горизонт, будто и не думает садиться. До спасительной темноты часа четыре: вполне достаточно, чтобы Малеванный положил в овраге всех пятнадцать.
Ясно было Буй-Туру, что отсюда никуда не уйдешь. Пришло время казаку сложить голову. Погулял – и хватит, смерть не перехитришь.
Его люди, лихие в налетах на беззащитные села, внезапных и жестоких, как удар ножом, в обороне не выдержат, побегут. А куда бежать? В болото… Не от пули погибнут, так в трясине утонут.
Буй-Тур прислушался: Малеванный недалеко, даже слышны команды. В полуденном лесу голоса далеко разносятся, и сосны вторят им приглушенным эхом. Позвал сотник адъютанта, которого все звали Щупаком. Пожалуй, один Буй-Тур и знал его настоящее имя – Степан Рымар, бывший студент Львовской политехники.
– Что будем делать, Степане?
Щупак, удивленный необычным обращением – давно никто не звал его по имени, все «друже Щупак» да «друже Щупак», – глянул на сотника.
Буй-Тур был невысоким, сухощавым и крепко сбитым. Стоял, прислонившись к светлому сосновому стволу спиной, затянутой в защитный френч. На голове – мазепинка с трезубом, в память о славных днях, когда вручал ему этот символ УПА сам проводник Рен. «Носи с гордостью, отныне ты рыцарь нашей славной неньки – Украины», – напутствовал краевой проводник. Нет Рена – обложили чекисты зимой его схрон, не ушел живым.
За пояс френча – широкий, из добротной кожи – заткнуты две немецкие гранаты с длинными деревянными ручками. Такая цацка летит, будто нехотя, кувыркается, а о землю шлепнется – сеет осколками метров на пятнадцать по кругу. В руках у Буй-Тура ППШ. Почему-то из всех автоматов предпочитал Буй-Тур этот. Хоть он и тяжелее немецкого «шмайссера», зато незаменим в затяжном бою.
Сотник давно не брился, оброс мягкой русой бородкой, низко опустились кончики гайдамацких усов. Усталый, с покрасневшими от бессонницы глазами, выглядел он почти стариком, хотя совсем недавно разменял третий десяток.
– Так какое примем решение?
– Не вырваться нам отсюда, друже сотник, – тоскливо сказал Щупак.
– Это я и сам вижу, – недовольно проворчал Буй-Тур.
Загнали карася в сеть. Осталось погибнуть героями. Но погибать – даже «героями» не хотелось.
Солнце жгло нещадно, и сквозь сукно френча проступил бурыми пятнами соленый пот. Буй-Тур потянулся к фляжке и сплюнул: теплый, вонючий самогон казался отравой.
Боевики укрылись за деревьями, за пнями, лежали, равнодушно поглядывая на склон оврага, по которому пойдут на них в атаку хлопцы Малеванного. И вид у боевиков был угнетенный, даже не матерились, просто упали в густую траву за первым попавшимся укрытием – не все ли равно, за каким пнем голову положить? Не вояки, нет, ждут, чтоб скорее все кончилось.
– Передай по цепи, Щупак, – решился наконец Буй-Тур. – Будем пробиваться через болото.
– Згода, друже сотник.
Щупак, пригнувшись, подошел к одному из боевиков, передал ему приказ, тот повторил соседу. Боевики ожили, задвигались, стали подгонять амуницию, собирать положенные «под руку» для последнего боя гранаты.
«Лучше уж такое решение, чем никакого, – подумал Буй-Тур. – Из ста шансов нет и одного, что на том конце болота не сидит засада».
– Гей, Буй-Туре! – крикнули сверху, с обрыва.
Это было так неожиданно, что Буй-Тур вдруг откликнулся:
– Слухаю!
– Это я, Малеванный! Прикажи своим хлопцам не стрелять, хочу у тебя кое-что спросить.
– В переговоры з ворогами Украины не вступаю! – ответил Буй-Тур.
– Я тоже, – слышно было по голосу, что Малеванный смеется. – Да и на кой бес мне переговоры с тобой? Ты ж не новичок, знаешь, что отсюда, где я, «дегтярями» твое воинство можно в три минуты успокоить.
– Так чего же тянешь?
– Жалко кровь проливать. – Голос у лейтенанта стал строгим. – И так уж земля наша полита кровью, засеяна горем. Ну да ладно, об этом как-нибудь в другой раз, при лучших обстоятельствах. А сейчас… Вижу, ты через болото решил прорываться…
Буй-Тур ошеломленно молчал. Он теперь убедился окончательно, что оттуда, сверху, Малеванному видно каждое движение его недобитой сотни. Лежат они, как дохлые мухи на стекле, осталось лейтенанту только метелочкой пройтись.
– Хочу посоветовать. – Малеванный вышел из-за дерева и стал над обрывом – весь на виду, полоснуть бы очередью до последнего патрона в диске, а потом будь что будет… – Как старому приятелю хочу дать совет…
Буй-Тур скрипнул зубами. Помнит лейтенант и не простит ему той осенней ночи, когда впервые они встретились.
– А что, зажила рана? – зло спросил сотник.
– Ага! – охотно подтвердил Малеванный. – Ты меня тогда только оглушил: мое счастье, что не было у тебя под рукой ножа…
Лейтенант только начинал в те дни службу в этих краях. Пришел с фронта, после госпиталей, и, казалось ему, попал в тишину. И когда пришлось доставить в райцентр схваченного в облаве бандеровца, он совсем мирно сказал: «Поехали, хлопче», – посадил его рядом с собой на бричке. Позади них устроился солдат с трехлинейкой.
Быстро темнело. Они въехали в лесок, когда выглянул из-за тучи молодой рогатый месяц.
Буй-Тур решил бежать. Он видел, что не в пример лейтенанту солдат настороже, не дремлет, но у него трехлинейка; если повезет, с первого раза промажет, а там кустарник, темень…
– Лейтенанте, зупынысь на хвылынку, – попросил Буй-Тур.
– Тпру-у, – тронул вожжи Малеванный. И тоже слез с брички, чтобы размять затекшие от долгого сидения ноги.
Тогда и ударил его Буй-Тур. Двинул зажатым в кулак камнем по затылку, и лейтенант, не вскрикнув, начал оседать на землю. Буй-Тур прыгнул в придорожную канаву и понесся вперед огромными прыжками, рассчитав, что солдат тоже должен спрыгнуть с брички, так как стрелять по нему мешают лошади. Он точно уловил момент выстрела и упал плашмя на землю, пуля только обожгла плечо. А потом – в кусты, через низкорослый подлесок, кто найдет его в лесу ночью? Солдат расстрелял обойму и, чертыхаясь, оглядываясь с опаской на мрачный в ночной темени лес, погрузил лейтенанта на бричку, погнал во всю мочь лошадей.
О чем они говорили тогда, по дороге? Кажется, лейтенант рассказывал, как нравятся ему эти края и что хочет он остаться здесь навсегда.
Об этой «встрече» и напомнил сейчас Малеванный. Он только крикнул Буй-Туру, что с тех пор поумнел, так что пусть не рассчитывает сбежать еще раз.
Люди Буй-Тура прислушивались к их разговору и время от времени вопросительно поглядывали на своего сотника: что решит. Молодые в большинстве своем хлопцы, они не хотели умирать в разгар солнечного, тихого и ласкового дня. И Буй-Тур уловил эти их мысли, зло, с надрывом выкрикнул Малеванному:
– Где расстреливать будете? – Он потянулся к автомату, чтобы разом закончить этот странный разговор.
– Не делай глупостей, – предостерег лейтенант; ему сверху было хорошо видно, как поднимает Буй-Тур автомат, прислоненный к стволу сосны.
– Не стреляй, друже проводник, – неожиданно сказал и Щупак, – мы не хотим умирать.
– Ты… молчи! Или надеешься, что Советы помилуют? – Буй-Тур хотел было еще что-то добавить злое, но вдруг почувствовал, как уткнулся в спину ствол пистолета.
Щупак решил «ускорить» переговоры.
– Зрада! Хлопцы, быйте по зрадныку! – заорал Буй-Тур.
А те поднялись, швыряя подальше от себя автоматы.
По склону шли солдаты Малеванного, шли не торопясь: было ясно, что с бандой покончено.
– Не ожидал от тебя, Степан, – устало сказал Буй-Тур.
– А что делать? – незлобно ответил Щупак. – Жить хочется, друже сотник…
Малеванный подошел к Буй-Туру. Он сильно изменился с той осени, когда видел его бандеровец. Похудел и почернел от жгучего солнца, лесных колючих ветров. Резко выдавались острые скулы на лице, запали глаза. И были они все такими же голубыми и добрыми. Месяцы непрерывного напряжения приучили его к осторожности, к молниеносной реакции на каждое движение врага. Он подошел к Буй-Туру неторопливо и вроде бы без опаски, но проводник видел, каким цепким стал его взгляд, как вздыбились под гимнастеркой мускулы. «От такого уже не сбежать», – подумал проводник.
– Слава героям…[10] – насмешливо сказал Малеванный.
– Здравия желаю, лейтенант! – в хон ему откликнулся Буй-Тур.
– И псам, и гончим, и псарям – слава! – добавил Малеванный, и у Буй-Тура на лицо легла злобная гримаса.
Этот лейтенант причислял его, идейного борца за самостийну, к своре псов и палачей, душителей народной воли, которых «восславил» еще великий Тарас.
– Не издевайся, лейтенант. – Сотник безнадежным жестом расстегнул свой широкий кожаный ремень с гранатами, взвесил на руке и собрался швырнуть в кучу амуниции.
– Отставить! – прикрикнул лейтенант. И – одному из своих солдат: – Кравчук, возьмите у него гранаты.
Кравчук ловко вывернул из гранат взрыватели. «Да, такого не проведешь», – опять подумал Буй-Тур, секунду назад решивший было умереть геройской и скорой смертью.
Солдаты обыскивали бандитов, и те охотно и облегченно – наконец-то кончился этот изнурительный бег от смерти – подставляли под солдатские ладони карманы, освобождались от ножей и пистолетов. Потом их построили в реденькую колонну и повели по склону к выходу из оврага.
– Пошли и мы, – махнул рукой Буй-Туру лейтенант.
Щупак, как и положено, шел на шаг позади своего сотника – привычка, выработанная двумя годами совместного хождения в лесах.
Солнце наконец покатилось к горизонту, и от сосен легли длинные тени, разлинеили землю. Шел от нее, от земли, густой дух, мешался с резким ароматом трав, красной ягоды-земляники, сосновой хвои. Буй-Тур подумал, как он измотался за эти пять дней и что хорошо бы лечь на эту землю и не встать…
Глава V
Злата Гуляйвитер подошла к небольшому серо-скучному особняку, на котором красовалась новенькая вывеска: «Зоря». Вьльна украшська газета для украiнцiв». Она поднялась по каменным ступенькам к парадному входу.
В прошлом это, очевидно, был типичный «арийский» дом. Над парадным сохранилась дощечка: «Вход только для господ». Сбоку от нее белел въевшийся в стену призыв «Покончить с трусами и паникерами». На специальной подставке был укреплен почтовый ящик, и будто для того, чтобы никто не сомневался, какие газеты получали в этом особняке, на нем виднелась полузатертая надпись: «Фелькишер беобахтер». Рядом ввинчено медное кольцо для собаки, у порожка лежал резиновый коврик.
Злата почувствовала легкое раздражение: дядя несколько дней назад неожиданно стал хозяином этого особняка и уже мог бы избавиться от этого старого хлама. Он позвонил ей сегодня днем: приди да приди, давно не виделись. Злата не любила визиты к родственникам. Начинались охи и ахи, часами длились бесцельные, бессодержательные разговоры. Но сегодня от встречи она не смогла уклониться. Дядя, Левко Макивчук, стал редактором газеты «Зоря» и подготовил ее первый номер. Было решено отметить это незаурядное событие в кругу старых борцов за «вильну соборну Украину».
Злата принадлежала к младшему поколению националистов. Но и ей было уже что вспомнить. Люди осведомленные знали, что в биографии племянницы редактора Златы Гуляйвитер («Веселка») – рейды в сорок третьем году по Львовщине, два «путешествия» по нелегальным тропам в качестве курьера в сорок пятом.
Но известно это было немногим, а Злата старалась, чтобы в ее прошлом кто попало не копался. Для всех она была просто Златой Гуляйвитер, симпатичной дивчиной, увлекавшейся историей, пробовавшей силы в журналистике.
Тетка попросила Злату прийти сегодня пораньше, чтобы подготовиться к приему гостей.
Давно, когда Злата была совсем маленькой, ее отец однажды ушел и не возвратился. Позже она узнала, что был отец курьером, поддерживавшим связь между националистическим центром за кордоном и нелегальной организацией националистов на территории Советской Украины. Отец не вернется – это было ясно. Мать Златы перестала его ждать и сошлась с владельцем ресторана «Подол». Держал ресторацию петлюровец Панас Тихий – удалось ему бежать с Украины не с пустыми руками. Он заставил Злату подавать пиво клиентам, улыбаться толстым, разжиревшим на немецких сосисках таким же, как и он, петлюровцам.