- -
- 100%
- +
А мама пела им украинские песни, по ночам плакала и много курила – к утру набиралась полная пепельница окурков дешевых сигарет.
Потом она умерла.
Злата пошла к дяде, брату матери, Левку Степановичу, и сказала:
– Возьмите меня из ресторации. А то и я умру, как матуся.
– Прокляти петлюры, – злобно сказал Левко Степанович, – замордували дытынку!
Он был сторонником гетмана Скоропадского, с Украины сбежал еще в 1918 году в одном жупане и теперь бедствовал, обивал пороги более удачливых земляков. Но Злату приютил, одел, подкормил и послал учиться.
С годами дела у него пошли лучше, он стал пописывать в газетки и еженедельники, издававшиеся националистической эмиграцией, собрался с духом и высидел за облезлым письменным столом книжку: «Мы в майбутний Европи», в которой поделился своими мыслями о будущем украинских национальных идей. Это будущее, по Макивчуку, зиждилось на двух китах: союзе с германским национал-социализмом и единении всех «здоровых украинских сил», осевших в Праге, Вене, Берлине и других столицах и, к сожалению автора, раздираемых противоречиями и ссорами.
Брошюрка Макивчука являла собою смесь полубезумных идей, в большинстве своем надерганных из речей Гитлера, Розенберга и других нацистов. Весьма свободно оперируя некоторыми историческими фактами, пан Макивчук пришел к неожиданному выводу, что Киев когда-то был центром варяжского государства. И поэтому у украинцев ярко выражены «нордические» черты, что ставит их в особое положение по отношению к великороссам.
Сделал пан Макивчук и ряд других ошеломляющих исторических открытий. В частности, он пришел к выводу, что Крым является германской территорией, так как там якобы еще в XVI веке жили последние готы. И будет разумно, писал Макивчук, именовать в связи с этим Крым «Готенландом».
За такое «открытие» единомышленники пообещали придушить Левка Макивчука в темном углу – даже им подтасовка фактов показалась подлой: Левко оптом и в розницу «торговал» украинскими территориями.
Разделавшись с прошлым, взялся Макивчук за планировку будущего. Украина станет великим союзником национал-социалистской Германии, утверждал он, в ее движении на Восток. Она даст рейху уголь и хлеб, мясо и руду, фрукты и сталь; она примет всех, кто захочет очистить от москалей ее просторы. Надо только дать ей возможность получить «самостоятельность» и искоренить еврейско-большевистское влияние. А для этого запретить на Украине русский язык и поощрять всеми мерами пропаганду немецкого языка и арийской культуры. Рецепты были нехитрые, и все знали, где Левко Макивчук их позаимствовал.
Словом, пан Макивчук брал свое, что называется, с ходу: нацисты не могли не оценить его «эрудицию и широту взглядов».
И они оценили. Герр Макивчук был приглашен в ведомство Розенберга и удостоился официальной похвалы, а также материальной поддержки, дабы мог продолжать свои научные изыскания.
Итак, книгу заметили – и Макивчук пошел в гору. Скоро о нем заговорили, как о «ведущем национальном публицисте».
Когда Злате исполнилось восемнадцать, Левко Степанович открыл ей тайну исчезновения отца. Он сказал, что во время рейса на Украину отец Златы был схвачен советскими пограничниками. Очевидно, его сослали в лагеря – там и погиб.
– Я б не сказал, что отец твой был прекрасным человеком, но он остался в нашей памяти мужественным борцом, – такими словами закончил свой печальный рассказ Левко Степанович.
Жена его, Евгения, вытерла сухие глаза квитчатым рушником. На добродушном, заплывшем жиром лице ее не было видно горя. О, она б многое могла рассказать Злате о ее датусе. Если грабители с большой дороги – борцы, тогда, конечно, – вечная им память. Разве не Гуляйвитер обирал до исподнего своих же земляков, когда очутились после бегства с Украины в лагерях репатриантов? Сотник Гуляйвитер – упокой, господи, его душу! – добросердечием не отличался, жену свою и ту стегал канчуком. За что только она сохла по такому волоцюге? Злодий, одним словом, его еще до семнадцатого года из университета Святого Владимира выперли, так он в писарчуки подался, а при Центральной раде выбился в люди, стал старшиной. Но и храбрый был, этого не отнимешь. И здесь, на чужбине, семье не дал с голоду помереть, еще и Левка поддержал. А когда спрашивала Евгения, откуда у него деньги, смеялся:
– Ветер принес, я ему брат, недаром зовут Гуляйвитром. Бери и не интересуйся, в наши дни любопытных не любят.
Брала и не расспрашивала больше.
Многое могла бы рассказать Злате тетка Евгения, но научилась за долгие годы на чужбине молчать. Не хочет Левко, чтобы дивчинка всю правду знала, значит, так надо, ему виднее, он умный, а она как была поповской дочкой, так и осталась, хоть и занесло ее от родного села в тридевятое царство, тридесятое государство.
Толстая, добрая тетка Евгения и на чужой земле пыталась жить так, как учила ее матушка: варила варенье, истово била поклоны перед иконами, обвешивала каждое временное пристанище рушниками, подавала на стол своему Левку вареники и галушки.
Воспитателем Златы стал Левко Степанович. Он к тому времени уже красовался в президиумах националистических сборищ, кого-то представлял и кому-то сочинял манифесты. Принципиально ходил в вышитой белой сорочке (Евгения вышила крестиком) и даже пальтецо пошил на манер жупана. В доме у него говорили только на украинском («Нельзя забывать родной язык, скоро, скоро возвратимся на святую землю»).
Шаг за шагом, день за днем втолковывал он Злате догматы националистической веры. И в пятнадцать Злата в веночке с лентами, в национальном костюме преподносила хлеб-соль почетным гостям на всевозможных собраниях. Гости были немцами, и поэтому Злата начинала приветствовать их на украинском, а заканчивала на немецком.
Оказывали ей эту высокую честь за красоту и ум. Недаром один из лидеров эмиграции, обращаясь к высокому гостю, сказал:
– Хотите знать, как выглядит Украина? Посмотрите на эту девочку. Такая же нежная и гордая. Красивая и не знающая истинной цены своей красоте. Такая же молодая и еще не сказавшая свое главное слово в истории.
Получился маленький спич, в ответ на который гость доброжелательно похлопал пухлыми ладошками и подарил Злате коробку эрзац-конфет.
А Злата запомнила, что она красивая и не сказала еще своего слова.
У Левка Степановича были собраны основные труды идеологов национализма. На книжных полках жались друг к другу Донцов, Грушевский, Петлюра, «теоретики» более поздних времен. Злата читала эти творения запоем, отрываясь только для того, чтобы помечтать об Украине, которую она пока не знала – родилась ведь в Германии. И виделась ей великая страна, прекрасная, как сказка, закованная в большевистские цепи, которые порвет новое поколение украинцев в союзе с Адольфом Гитлером. Так, во всяком случае, говорил ей дядя Левко.
Иногда Украина представлялась ей спящей красавицей, у которой были ее, Златы, черты лица.
Дядя заставлял ее читать и другие книги – советских писателей, тщательно обсуждая потом каждую из них. Он, судя по всему, стремился к тому, чтобы Злата знала то же, что и ее ровесницы там, на Советской Украине. Она, когда понадобится, ничем не должна будет отличаться от них.
Левко Степанович воспитывал всеми доступными ему способами у любимой племянницы и ненависть ко всему советскому, и Злата не подозревала, что специальная подготовка ее началась задолго до курса разведывательной школы, который ей еще предстояло одолеть, как не могла предположить, что шановный добродий Левко Макивчук давно состоял на службе у гитлеровцев, был профессиональным разведчиком. Левко Степанович неутомимо готовил себе смену. Он надеялся, что когда-нибудь его племянница станет «звездой» в одной из двух разведок, которым он служил – и за страх, и за деньги, – в службе безопасности ОУН или в гитлеровской.
…Злата поднялась по ступенькам к массивной, из темного дуба двери. Нажала на пуговку звонка и только тогда сообразила, что пришла на новоселье без подарка.
Открыла тетка Евгения, и Злата извинилась: «Люба тьотю, подарунок за мною, звыняйте глупе дивча».
Тетка расцеловала ее в обе щеки, тут же простила и повела показывать свои новые хоромы.
В передней, у журнального столика развалились в креслах два хлопца в одинаковых твидовых пиджачках. У хлопцев были невыразительные, сонные лица и оттопыренные карманы пиджаков.
– Кто такая? – бесцеремонно спросил один из них у тети Евгении, ткнув пальцем в сторону Златы.
– Племянница, – торопливо объяснила тетка.
– Ага, – хлопцы посовались в креслах, снова задремали.
«Будут высокие гости, – отметила Злата. – Всегда, когда появляются телохранители, вскоре приходит кто-то из членов провода».
Из кабинета вышел Левко Степанович еще в домашнем халате и шлепанцах на босу ногу, но уже весь благоухающий, чисто выбритый, в прекрасном настроении. Он тоже по-родственному обнял Злату.
– Пропустили тебя мои орлы? – не без гордости спросил он. И объяснил: – Свободную украинскую газету надо охранять. Такова реальность этих тяжелых послевоенных лет, когда большевики проникли во все уголки Европы.
«Дело не в высоких гостях, – подумала Злата, – а в том, что газету надо действительно охранять. В лагерях перемещенных лиц немало тех, кого можно смело назвать “красными”. Рвутся к Советам, пишут заявы… Вряд ли им понравится выход первого номера “Зори”. И дядя поступил мудро, позаботившись об охране».
– Кстати, дядя, чем сидеть им без дела, приказал бы соскоблить немецкие надписи у входа – сейчас никому они не нужны, – посоветовала деловито Злата.
– Остались от старого хозяина. Был он какой-то шишкой в министерстве пропаганды у Риббентропа, сейчас пережидает бурю в укромном месте. А особняк у него мы взяли в аренду со всем имуществом.
– Кто «мы»?
– Те, кто являются издателями газеты, – уклонился от ответа Левко Степанович.
Евгения показывала племяннице особняк.
Первый этаж отвели под редакцию, на втором, куда вела крутая лестница, разместился редактор. Временно, объяснил Левко Степанович, пока не подыщет для жилья что-нибудь более подходящее. Но судя по всему, Макивчуки устраивались здесь надолго и не собирались терять бесплатную квартиру – в том, что за аренду особняка платит не Левко Степанович, Злата не сомневалась.
Они прошли в парадную гостиную – большую квадратную комнату, где стояли массивные кожаные кресла и пыльные чучела на очень старых шкафах. Солидно выстроились на полках старинные фолианты в кожаных переплетах с золотым тиснением, пристроились к ним пестрые («доступно для каждого арийца») издания геббельсовского пошиба. Несколько полок Левко Степанович уже освободил для «своей» литературы – у него была солидная коллекция националистических творений. По большей части это были дешевенькие публикации с неизменным трезубом, с благодарностями на титульных листах глубокочтимым меценатам, стараниями и коштами которых произведение увидело свет. На видном месте красовались брошюрки, сочиненные Левком Степановичем.
Когда-то в гостиной на одной из стен чинным рядом расположились портреты предков владельца особняка. Сейчас они уступили место идеологам и вождям национализма. Эти портреты были меньше по размеру прежних, и вокруг них, как нимб, сверкали квадраты невыцветших обоев. На каждый портрет, как на икону, тетка Евгения набросила рушник.
На стенах висело также множество вышивок под стеклами в аккуратных дубовых рамочках.
Были здесь и вышитые мешочки для газет и сигар с аккуратными надписями «Для газет», «Для сигар» – причудливой колючей строкой тянулись готические буквы.
Здесь накрывали стол для гостей.
Из гостиной шел неширокий коридор – двери справа и слева. Там были служебные комнаты редакции, с пишущими машинками, набросанными тут и там гранками, комплектами корректуры.
Еще на первом этаже был небольшой рабочий кабинет редактора – простой стол, кресло, полки для книг. В кабинете Левко Степанович хранил наиболее дорогие его сердцу вещи. В углу стоял суковатый посох – спутник его студенческих хождений «в народ». С этим посохом Левко Степанович, по его словам, исходил всю Украину. Злата так и не могла понять, когда успел он это сделать, – ведь дядько сразу после окончания учительской семинарии в Нежине стал управляющим имением в тех самых Мазепинцах, где подрастала на церковных хлебах юная поповна Евгения, покорившая вскоре молодого управляющего пышными своими формами и неплохим приданым.
Единственный портрет украшал кабинет – на его обитателя печально смотрел Тарас Шевченко.
Портрет был изготовлен во времена Центральной рады – великого Кобзаря богомазы-самостийники нарядили в вышитую сорочку и соломенный брыль, отчего он неожиданно стал похож на деревенского пасечника. Злата не раз говорила дяде, что не таким она представляет поэта, но тот и слушать не хотел – этот портрет, как он говорил, напоминал ему о бурной юности.
Конечно же в этом кабинете находились и награды Левко Степановича: «Золотой крест», «Серебряный крест» и какая-то немецкая медаль, название которой Злата не знала. «Золотой» и «Серебряный» кресты Макивчук получил за особые заслуги перед ОУН, медаль ему вручили немцы в бытность господина редактора бургомистром в одном из местечек Подолии. О тех временах Левко Степанович обычно вспоминал неохотно. Ему тогда только чудом удалось выскользнуть из рук партизан. «Кошмарными» называл он и дни, когда вместе с немцами спешно покидал Украину.
Еще в кабинете в специальном сундучке находилась парадная форма сына Макивчуков – Олеся, погибшего в рядах дивизии СС «Галиция».
На осмотр второго этажа не осталось времени – гости вот-вот прибудут. Но Злата и так знала, что там, в спальне, горой вздыбились пуховики, прикрытые немецкими голубыми накидками, что тетка, конечно, без меры все застелила дешевыми, ярчайших цветов ковриками, а на подоконниках – милая ее сердцу герань в глиняных горшках.
Тетка Евгения позвала Злату на кухню – такую же аккуратную и унылую, как и весь особняк.
Тетке Евгении помогали готовиться к парадному ужину две молоденькие девушки из редакции – не то машинистки, не то курьеры. Они сноровисто и умело разделывали хлеб и ветчину под крохотные бутерброды, перетирали фужеры и тарелки.
Злата хотела было сказать, что из этого особняка так и прет арийским духом, а немецко-украинский стиль его интерьера может быть воспринят кое-кем как намек, но передумала. Тетка все равно не поймет, а Левко Степанович со временем сам наведет порядок.
Она познакомилась с девушками: Галя и Стефа служили в редакции машинистками. Они были счастливы, что могут приносить пользу национальному делу и наконец-то имеют постоянную работу.
– А где работаете вы? – поинтересовалась Стефа.
– Учусь, – ответила Злата.
И это была почти правда. Злата действительно училась в специальной школе ОУН, готовилась к выполнению своего «высшего национального долга» – к борьбе с «большевиками и москалями».
Одному очень близкому человеку Злата как-то сказала, что видит в том смысл жизни.
– А что они тебе сделали, большевики и москали?
– Отняли родину.
– А была ли она у тебя, родина?
Близкий человек отличался неуживчивым и колючим характером. К националистам прибился случайно – побоялся после войны возвращаться на Украину, откуда вывезли его в сорок третьем фашисты в качестве «рабочей силы». Поверил националистам, а потом почти открыто жалел об этом.
– Не оскорбляй! – Когда Злата сердилась, глаза у нее выцветали от ярости.
– Мы сами себя лишили родины…
Злата донесла на близкого ей человека в службу безпеки.
Гости собрались, когда часы в гостиной пробили восемь.
Приходили по одному. Хлопцы из СБ принимали у них пальто и шляпы. Встречал гостей лично редактор Макивчук.
– Степан, дорогой! Какое счастье видеть тебя! – с неподдельным восторгом обнял он Мудрого.
Степан искоса глянул на охранников, недовольно проворчал: «Пистоли поховайте, выдно…» Это были его люди, и сюда он пришел не только, чтобы провести вечер в кругу близких соратников, но и проверить, все ли в порядке в только что прорезавшемся «голосе вильных украинцев».
Пришел Боркун. Он доброжелательно поздоровался с Мудрым, подчеркнул:
– И вы завитали? Радый…
– Хлопцы! Помогите же уважаемому гостю снять пальто, – подкатился к нему Левко Степанович. Казалось, он светился от радости.
Появилось несколько сотрудников редакции. И Мудрый, и Боркун их хорошо знали, сами рекомендовали в штат. Точнее, подобрали этот штат, а потом уже редактора, которому сказали: «Вот ваши сотрудники, делайте с ними газету». Впрочем, в немногочисленной украинской колонии все знали друг друга. И не только в лицо, а до мелких деталей официальных биографий, до привычек и странностей.
Гости вели себя чинно, степенно обменивались приветствиями, вежливо уступали дорогу у двери в гостиную. Так же чинно вели себя в свое время их родители, собираясь на день именин или иное торжество в далекие дореволюционные дни в местечках, на той далекой, старой, доброй Украине, где служили управляющими, директорами гимназий, владели хуторами и сахарными заводиками.
Как Евгения перенесла в «арийский» особняк герань и вышитые полотенца, так и они цепко сохранили и берегли традиции старого мира, вывезенные десятки лет назад с украинской земли.
Они любили вышитые сорочки и жупаны, по воскресеньям – вареники вместо сосисок, тщательно берегли те немногочисленные реликвии, которые удалось прихватить с собой и которые подчеркивали их принадлежность к неньке-Украине.
Но больше всего на свете они любили воспоминания: о беззаботных днях на отцовских вишневых хуторах, о Львове и Киеве – прекрасных городах, где многие из них обучались наукам, о встречах с «корифеями украинской национальной мысли», и своей неуставной работе на ниве пробуждения национального сознания.
Еще недавно многие из них с гордостью называли имена «друзей» из высших сфер Третьего рейха. Теперь же эти имена были запрятаны в самые дальние тайники памяти. Было бы дурным тоном вспомнить тому же Мудрому о внимании к нему Эрвина Штольца, заместителя начальника абвера II (диверсии и саботаж).
Не могли быть темой для общих разговоров и проблемы нынешнего состояния националистической организации. Это была высокая политика, определявшаяся «лидерами».
Здесь собрался узкий круг людей, притершихся друг к другу, но никогда и никому не доверявших – даже самым близким.
И был среди гостей Макивчука странный человек – Щусь. Так его все и звали – Щусь, хотя вряд ли кто стал бы утверждать, что это подлинная фамилия. Щуся редко видели трезвым и никогда не встречали пьяным. Вот уже несколько месяцев он вливал в себя дозы спиртного, презирая трезвых, но не переступая черту, за которой – белая горячка. Под глазами у него темнели круги, глаза были воспаленные, над ними нависли тяжелые, набухшие веки. Как и всякий подвыпивший человек, Щусь говорил громко и резко, бесцеремонно вмешиваясь в чужие споры. Его не очень любили приглашать на вечеринки и торжества, он же, нимало не смущаясь, приходил сам, прослышав, что где-то есть выпивка и люди.
Шепотом рассказывали, что стал таким Щусь после того, как пришлось ему в Жешувском воеводстве Польши истреблять семьи украинцев, отказавшихся поддерживать бандеровцев. Не так давно Щусь курьером ходил на «земли» и возвратился вконец издерганным, и на какое-то время странно присмиревшим. Пить стал еще больше.
– Панове, – влез Щусь в разговор гостей, чинно рассуждавших о том, как рубят под корень большевики основы украинского самосознания, – чепуху вы несете, звыняйте.
– То есть как это чепуху? – возмутился Левко Степанович.
– На Украине никогда не делалось столько, сколько сейчас, для развития языка, литературы, науки, культуры. У них куска хлеба не хватает часто, а книги миллионными тиражами издают. Сами в землянках живут, а школы строят. И какие школы!
– Опять хватил лишнего, – пробормотал себе под нос Макивчук.
Щусь услышал, подошел вплотную к редактору, погрозил пальцем:
– Ох, Левко, плохо ты кончишь! Свои же, как теля на веревочке, прирежут…
Назревал скандал, и Макивчук поспешил потушить его, сунув Щусю чарку с водкой. Щусь, когда выпивал, становился покладистее.
Ждали Крука. Это был один из приближенных вождя ОУН, его правая рука. Крук стоял у истоков высокой политики, он определял вместе с несколькими лицами эту политику и разрабатывал практические шаги для ее осуществления.
Крук вошел в силу недавно, когда вместе с поражением фашистских союзников упали на израненную войной землю и черно-красные знамена УПА. Он был из тех, кто любой ценой решил поднять их снова, если надо – перекрасить, отмыть от крови и грязи, но развернуть для нового похода, ибо союзники ОУН могут меняться, но конечная цель – борьба с большевизмом – никогда.
Лидер был из «молодых». Не из тех, кто обрел пристанище в Германии еще в двадцатые годы после победы советской власти на Украине, а из так называемой новой эмиграции, то есть из тех, кто бежал с Украины вместе с гитлеровцами.
Злата благоговела перед ним. Это была реальная надежда – не на старцев, упивающихся прошлыми заслугами, а на энергичного, сильного человека, думающего о будущем.
Ей казалось неслучайным, что Крук, как и Степан Бандера, происходил из семьи священника, что он вступил в националистскую организацию, как и Бандера, совсем юным и при случае мог вспомнить о своих встречах с «великим Степаном».
Ожидание высокого гостя наложило свой отпечаток на начало званого вечера – никто не садился за стол, беседа велась вполголоса, охранники особняка крутились у входа.
Крук пришел минута в минуту в обещанное время, демонстрируя верность новому стилю руководства – деловому, энергичному.
Стефа преподнесла ему букетик ромашки. Он, в свою очередь, передал их хозяйке:
– Щиро вдячный за запрошения…
Поздоровался со всеми дружелюбно, как равный с равными, и гости Макивчука откликнулись на приветствие угодливыми улыбками.
Левко Степанович от оказанной ему чести немного растерялся, и прийти в себя ему помог чувствительный – локтем в бок – пинок Евгении.
– Прошу до столу! – с обретенным энтузиазмом пригласил редактор «Зори».
Вечер этот запомнился Злате присутствием кумира – Петра Крука.
Вот он взял первый номер «Зори» – Левко Степанович роздал еще пахнущие типографской краской экземпляры газеты всем гостям сразу же после появления Крука. Просмотрел бегло первую полосу, развернул. Одобрительно кивнул, задержавшись взглядом на рубрике «Bicтi з Украiни». Так же одобрил другую рубрику: «Вспоминают ветераны». Посерьезнел, прочитав заголовок «подвала»: «Рух i час»[11].
– Это надо будет внимательно изучить, – сказал Макивчуку. – Ваш материал?
– Да, я имел счастье готовить для номера основополагающую статью. – Левко Степанович, как преданный пес, заглядывал в глаза Круку.
– А кто из руководства просматривал рукопись?
Макивчук ответил, и Крук опять удовлетворенно кивнул. Он поинтересовался источниками информации, которыми намерен пользоваться редактор, посоветовал шире распространять любыми путями газету в лагерях для перемещенных лиц: «Там наши резервы. Я сейчас не говорю о доставке “Зори” на Украину, то специяльна розмови!..» Посетовал, что номер неважно иллюстрирован: оно и понятно, фотографии с места событий сейчас получить не удастся.
Еще раз полюбовался «Зорей» и сердечно поздравил Макивчука, сотрудников редакции и всех присутствующих с «вызначною подiею»[12].
– Наша «Зоря» станет для миллионов украинцев «ласточкой свободы»… – И положил газету на столик. – Напомните, чтобы не забыл взять с собой, ночью поработаю над номером.
Макивчук кивал, кивал, кивал…
– Ваши рекомендации помогут обрести «Зоре» сильные крылья! Она действительно будет ласточкой воли, и к ее голосу прислушается каждый, кому дорого будущее…
Редактор в суете поздравлении как-то позабыл, что «Зоря» его отпечатана тиражом лишь в несколько сот экземпляров. Они пока лежат в редакционных кабинетах; неизвестно, куда и кому их направлять. Конечно, часть тиража отправят специальными каналами на Украину, но вряд ли удастся их туда доставить. А здесь число подписчиков исчисляется пока десятками…
Где-то в перерыве между немецким протертым супчиком и украинскими варениками Крук обратил внимание на Злату. Он слышал о девушке как об отчаянно смелом и до конца преданном ОУН курьере, готовом к выполнению самых сложных поручений: Мудрый говорил, что у этой девицы природная хватка отшлифована месяцами упорной подготовки. И Крук тоже отметил холодный взгляд голубых глаз – трезвый и оценивающий, и уверенность, с которой держалась девушка в этой пестрой компании. «Красивая, – подумал Крук, – надо будет проследить, чтобы эсбековцы не слопали этот лакомый кусочек раньше времени». Ему было известно, что в СБ хлопцы проворные, обучают не только специальным предметам…