Наше счастье украли цыгане

– Как знаешь, – провёл он ладонью по моей талии. – Созреешь – присоединяйся. Мы рядом.

Уселась на свободное место, которых здесь, слава богу, в изобилии. Подальше от остальных. Быстро-быстро затянулась ещё два раза.

– Парень! – прошептал кто-то чрезвычайно громко в той самой компании с бутылкой, и она дружно исторгла в дымчатую психоделику помещения блудливое торнадо смеха.

Нет-нет, всё под контролем!

А вот и Боярского врубили! «Сяду в скорый по-оезд, сяду в длинный по-оезд но-о-очью соловьиною-у-у. Далеко отсю-уда убегу и скро-оюсь и навеки сги-ину я-а-а…» Нравится песня.

– Потанцуем?

Он стоял на фоне разноцветного пучка дискотечных ламп, они озаряли зал рассеянными вспышками, и лицо я поначалу не разглядела. То ли поняв это, то ли оттого, что сам видел меня плохо, он в следующую секунду отступил в сторону, и я разглядела парня лет семнадцати-восемнадцати с печальным взглядом зелёных глаз, таких вызывающе беззащитных, каких-то совершенно неместных. Два зуба смешно выглядывали из-под верхней губы, а на щеках ещё не потухли вспышки подростковой прыщавости – да, он не самое привлекательное, что встречалось мне в жизни. В довершение всего этот храбрец был одет в чрезвычайно непрезентабельную олимпийку, из-под которой выглядывала несвежая футболка, а на ногах значилось трико. Представляете, трико! Он в трико припёрся в общественное место! Даже тот хам, который про «дырку», и усач с сигаретой были одеты в брюки.

Но глаза…

– Сейчас будет медляк, – добавил он. – Я специально попросил.

Я безропотно встала, протянула руку и пошла вслед за ним на середину зала.

Зазвучала «Леди ин ред» Криса Де Бурга. Я положила руки ему на плечи, он обнял меня за талию, и почему-то разом замолчавшие деревенщины скопом уставились на нас двоих. Их взгляды обжигали. Мы оказались единственными танцующими.

Алёша

Вот мы кружимся по танцполу, песен сменилось множество и большинство из них вовсе не баллады, но мои руки всё ещё на его плечах, да и он свои не убирает.

Мы танцуем. Нам хорошо.

С каждой песней расстояние сокращается. Вот он уже сцепил ладони замком, и опустились они ниже – я ощущаю их пограничными районами ягодиц. Вот я руками обвила его за шею, это так близко, что смотреть прямо нелегко – я поворачиваю голову в сторону и кладу ему на плечо.

Здесь пусто. Да, здесь определённо пусто. По крайней мере я не вижу ничего – там, за стеной света, которая окольцевала нас, сплошная тьма и отсутствие движений. Деревенские гопники растворились. Или вымерли. Им положено, будущее против.

– Ты симпатичный, – говорю я и провожу ладонью по его лицу. – Как тебя зовут?

– Алексей, – произносит он и дарит сонм искорок, они тут же отзываются жжением в груди.

– Алёша… Такое простое, глупое русское имя. Твои родители большие оригиналы. Впрочем, Света ничуть не лучше, так что не накладывай на себя руки.

– Это не акт жалости, не подумай, – отвечает он невпопад, но в следующее мгновение я понимаю, что вовсе не невпопад. Это он про наш танец, про то, как он выступил этаким Робин Гудом, приглашением своим наложив на меня покровительство и защиту. – Ты действительно мне нравишься. Я в нетерпении ждал тебя. Мне обещали твоё появление – а с ним изменения в жизни.

Он романтик и фантазёр – ценю подобные девиации.

– Я падшая, – шепчу я. – Шлюха. Меня поимели два парня, ты же слышал об этом.

– Мне пофигу. Это ничего не значит.

– Мне всего шестнадцать.

– Ну и что? Я не предлагаю тебе немедленного соития. Осенью мне в армию, я приду через два года – и тогда соединимся. Сыграем свадьбу, раз так положено на грешной Земле. В семнадцать будет можно. На худой конец подождём ещё годик.

Тяжело признаться в этом, но план мне по душе.

– Жениться в семнадцать? Ты сошёл с ума! Забеременеть, превратиться в свиноматку, нарожать кучу поросят – не слишком ли печальная участь, кабальеро?

Он делает глаза широкими и выдаёт гримасу обеспокоенного понимания. Мил при этом до ужаса. Хочется потрепать его за щёки.

– Ты права! – выдаёт. – Я просто шучу.

Я усмехаюсь. После этих слов он нравится мне ещё больше. Много больше.

Вот мы уже на свежем воздухе. Ну да, это не клуб. Вот звёздное небо, вот обвевающий лицо ветерок, вот дерево, в которое я упираюсь спиной. Мы целуемся взасос, он просунул ладони под джинсы и гладит меня по попе. А я таки треплю его по щекам – сжимаю, сжимаю, сжимаю. У него синяки останутся.

Понимаю внезапно, что лечу в самую чёрную из пропастей. Потому что контроль потерян. Я всегда себе говорила это, всю сознательную жизнь: в то самое мгновение, когда упустишь контроль, ты свалишься в самую чёрную из пропастей. И самую глубокую. Ничего нет важнее, чем управлять ситуацией.

– Подожди! – останавливаю его. – Я сейчас кое-что скажу, а ты просто послушай, как прилежный мальчик и не возражай. Это очень важно.

Он не спорит. Даже руки из моих штанов вытащил. Не убирай далеко, это не финал! Просто переосмысление момента.

Выбираю из отделений памяти тот, где залежи дисков. Выхватываю первый попавшийся. Рисунок на обложке весьма подходит: сексапильная девица с призывным взглядом и в старомодной шляпке, чуть ниже – два всадника, скачущие по берегу морю. Мужчина и женщина. Она в легкомысленном купальнике, а он в плавках.

– «Сама любовь», – я помню, я всё помню. – Песни Давида Тухманова поёт Яак Йоала. Апрелевский ордена Ленина завод грампластинок. Сторона один. Там и на русском и на английском, но я процитирую только на русском, ладно? Хотя и на английском могу, но к чему это сейчас?

Алёша великодушно позволяет, смотрит хорошо. По-доброму.

– Сторона один. «Не забывай», «Предсказание», «Прощальный день».

– У меня тоже есть такая пластинка. Вторая сторона начинается с песни «Что-то было».

Я закрываю ладонью его милый заячий ротик.

– Сторона два. «Что-то было», «Сама любовь», «Свадебные кони». Всего – шесть, потому что пластинка на 45 оборотов в минуту.

– Точно! А последняя – «Свадебные кони».

– По просьбам трудящихся исполняется песня Давида Тухманова на стихи Анатолия Поперечного «Свадебные кони».

Я откашливаюсь и начинаю:

– Гля-ань на куст сморо-одины о-облако легло-о-о. Почему в краю родно-ом дышится-а легко-о-о? А в лугах за па-асекой ме-эсяц на копне-э…

– Почему за пра-аздником е-э-э-дут на-а ко-о-оне-э-э? – подхватывает Алёша и какое-то время мы радостно, визгливо и так жизнерадостно смеёмся, что сами вдруг понимаем неуместность этой ночной радости.

А потом припев хором исполняем, чуть тише:

– Как сва-адебные кони несутся ветры вда-аль. Уйду как от пого-о-они я от тебя-а печа-а-аль…

Пытаемся остановиться, замолчать, но ещё несколько минут сладостно похрюкиваем от осознания меткого попадания в одну точку, в одну волну. Ещё не перестав хихикать, снова смыкаем губы и погружаемся в долгий поцелуй.

Походя, телеграфно, но надо заметить: вот так по-настоящему, долго, с языками я целуюсь первый раз в жизни. И у меня неплохо получается! Глупо, но от этой мысли на душе соловьи поют.

Те три предыдущих раза в счёт не идут. Во втором классе: Вадим Исханов – в пустом кабинете после уроков. Мы были дежурными и протирали подоконники с партами. Он не выдержал напряжения и решил, что совершает насилие, подбежав вот так ни с того ни с сего и повалив меня на парту. Ткнулся губами в лицо, лихорадочно сжал тогда ещё отсутствовавшую грудь и выбежал наружу. А я была готова на большее. Работу не сделал. На следующей день я его заложила – не про поцелуй, а про незавершённую уборку. В дневнике пацана появилась запись красной пастой.

В четвёртом классе…

А впрочем, не стоит их воспроизводить так подробно – похожих всё равно не было. Я о поцелуях.

Ты лучший, Алёша!

– Но на большее не рассчитывай! – постаралась передать эту мысль строго. – Никакого секса! У меня там…

– Так тебя на самом деле изнасиловали?

Вот те здрасьте-пожалуйста! Это что за сомнения такие, умник!?

– Хорошо, хорошо, – говорит он поспешно, заверяя меня в благонадёжности. – Ничего больше этого.

И кладёт ладони мне на грудь. Да, это уже не второй класс, они вполне округлые и налитые. Врать не буду – мне хорошо.

Однако его нежданное и такое циничное замечание свербит в душе и вызывает лёгкий протест.

– Алёш, а как твоя фамилия? – спрашиваю я, отрываясь от его губ.

– Пахомов, – отвечает он.

– А отчество? – со мной лёгкая паника.

– Егорович.

Ну, блин, приехали!

– Так, молодой человек! – схватила я его за руки и оттолкнула от себя. – Что вы себе позволяете, в конце концов? Ну-ка, наххаузе! Мама-папа обрыдались уже, небось, в поисках. Да и меня дед заискался поди. Дед – бывший милиционер и охотник, у него винтовка.

И схватив сброшенный для услад бежевый пиджачок, который с матерью покупали специально на лето и сегодня его дебют, почесала вдоль по улице до дедовской хаты. Надеюсь, в правильном направлении.

– Женилка ещё не выросла! – обернулась и крикнула покинутому любовнику.

Хотелось плакать. От сожаления, от чего же ещё.

Кровосмесительная связь

«Смутные опасения терзали Марию всю ночь. Она вовсе не ожидала от себя такого. Лечь в постель практически с первым встречным – это был вызов всей её предыдущей благочестивой жизни. Оставалось лишь успокаивать себя тем обстоятельством, что с предыдущей жизнью она решительно и бесповоротно порвала.

И потом – все эти совпадения, что проскальзывали в его рассказах о своём отце и ушедшей из семьи матери… А самое главное – родимое пятно на правой ягодице, такое же как у неё.

Под утро она решилась на нечто, чего ещё пару дней от себя никак бы не ожидала. Освободившись из-под объятий Алекса, Мария выскользнула из-под одеяла, сделала два шага к столику с резными ножками, на котором лежала походная сумка её случайного возлюбленного…

Первым же изъятым наружу документом оказалось рекомендательное письмо отца Алекса к некоему господину Дугласу, управляющему текстильной фабрикой в Бостоне. Под письмом значилась подпись: мистер Джозеф Пэмбл, школьный учитель.

Письмо бесшумно вывалилось из ослабевших рук Марии.

– Боже мой, что я наделала! – прошептала она. – Он мой брат… Господь покарает меня за этот грех».

А меня – нет. Потому что не Господь Бог, а здравый смысл отвёл от меня все грехи.

Впрочем, на ягодицы его стоило бы взглянуть. Это я маху дала. Взглянуть, спичкой подсветить – а потом уже убежать. Вдруг там действительно такое же родимое пятно?

Тридцать три и три десятых процента – вот какие шансы на совпадение. На то, что он мой брат. Не так уж и много.

Опознание прошло успешно

– Задержали!? – изумлёнными глазами смотрела я на милиционера.

Это Федя Маслов, старшина. Помощник младшего лейтенанта Кондакова во вверенном им для охраны безопасности граждан участке. Совсем молоденький, только-только из армии. Примчался на «УАЗике» как ошпаренный, ввалился в избу и заорал, что мне срочно надо собираться.

– Не только задержали, а и кокнули! – торжествующе объявил он. – Потому что тот применил вооружённое сопротивление. Игорь лично всадил в него две пули. Тебе надо опознать и подтвердить – да, этот.

– А вдруг не этот? – бормотнула я, отчаянно пытаясь разобраться с мыслями и эмоциями.

– Ну, может и не этот… – печально согласился он. Но тут же взбодрился. – Теоретически. Но по описанию подходит стопроцентно. Лет восемнадцать – двадцать два. Рост около ста восьмидесяти. Одет в тёмно-синие спортивные брюки с полосками на боках и жёлто-синюю футболку. На лице – небритость. Глаза карие. Зубы неровные, в разные стороны смотрящие. Особые приметы – крупная родинка на шее. Правда не с правой, как у тебя в показаниях, а с левой стороны, но ты в суматохе насильственного акта могла и перепутать, так ведь? Короче, поехали быстрее!

– А дедушки нет дома! – моргала я и ехать не хотела.

– Да зачем нам твой дедушка!? Нам ты нужна!

– Я боюсь без него.

Хотя и не боялась. Просто дико и странно: как так нашли? Разве могли?

– Светлана! – вышел из себя Федя. – Ты с представителем власти говоришь! Все следственные мероприятия проводятся исключительно в твоих интересах. Я тебя туда и обратно отвезу. Безопасность гарантирую.

Ехали быстро. Не больше пяти минут – да и куда тут больше? По дороге Маслов как бы невзначай заметил, словно продолжая ранее сказанное:

– Только тебе самой о безопасности надо бы задуматься. С тобой такая трагедия произошла, а ты по клубам шляешься. Пляшешь там со всякими.

Ничего не утаишь в деревне. Вот едва захочешь здесь пожить – сразу расхочется. Никакой индивидуальной территории. Бешеный рентген со всех сторон.

– Он тебе не пара, – ещё добавил, уже после того, как заглушил мотор. – Лёша Пахомов – это придурок местный. У него с головой не в порядке. Поостереглась бы. У нас и нормальных ребят хватает.

Через дорогу, прямо напротив отделения, на корточках сидели два цыгана. Ну, я так решила, что они цыгане – черноволосые, одеты как-то нелепо. Сидели и грызли семечки. Один молодой, другой в возрасте – с бородой. Маслов бросил на них короткий, но выразительный взгляд, а они пристально и этак оценивающе вперились в меня. Я фыркнула про себя и отвернулась.

Ещё машина странная стояла – вроде милицейская, но какая-то хитрая. На ней надпись – «Лаборатория».

Необычайно нервный младший лейтенант Кондаков встретил меня на входе.

– Вот так, Бойченко Светлана, вот так! – произносил он скороговоркой. – Вот так милиция работает. Неотвратимость наказания – главное условие правосудия. Сам виноват, сам. Мало того, что на сексуальное насилие решился, так ещё и с пистолетом на милиционера бросился. Если бы не секция дзюдо, не стоял бы я сейчас перед тобой. Секция дзюдо – она спасла… Отобрал оружие и направил его на преступника. Ну а что оставалось? Сам-то безоружен был. Ну что, опознаешь?

Прошли с ним в подсобку, тело там. Лежит на трёх сдвинутых стульях. Никакой простыни, рот приоткрыт, выражение нелепое – тужится словно. В помещении дядька в милицейской форме и тётка в обыкновенной. Видимо, из райцентра. Она приятная – приобняла, улыбнулась.

– Не страшно? – спросила. – Сможешь?

Лет двадцать, верно. Спортивные брюки. Футболка. На ней два кровавых пятна – следы от выстрелов. И да – небритость. Щетина настоящая.

Я постояла, посмотрела, помялась. Причудливость момента душила и низвергала в водоворот иллюзорности. Но странное дело – ощущение потери контроля не явилось. Как раз таки наоборот – контроль ощущался полный.

Помялась и ляпнула:

– Он самый.

Кондаков тут же протянул протокол. Я подписалась.

– А второго мы скоро найдём, – заявил он мне на прощание. – Непременно найдём. Можешь не сомневаться.

Мы вышли с Масловым наружу, цыгане всё ещё на корточках. Взглянули на нас, поднялись и не спеша тронулись вдоль по улице.

За песочком

– Цыгане, да. Табором встали. Пару дней как.

Это Марина. Мы с ней в сельпо выпиливали. Торопились. Песок, видите ли, выбросили. Сахарный.

– Песок выбросили! Песок выбросили! Песок выбросили!

С этими воплями примчалась она к нам в дом. Если бы я не сделала успокаивающий жест – вот так вот, вытянутой правой рукой с открытой ладонью – она бы ещё раз пятнадцать эту фразу выкрикнула. Таким жестом режиссёр Касадзе, Георгий Автандилович, лауреат премии Ленинского комсомола за постановку спектакля «Пер Гюнт», своих актёров успокаивает. И мою мамочку в том числе. Ни слова не говорит – лишь руку вытягивает. И успокаиваются! Даже мамочка. Секреты Станиславского, понимать надо!

– Дед-то где?

– Ещё не вернулся. Отбыл по делам в райцентр. Вообще-то я думала, что он тебя отоваривать отправился, но выходит – действительно по делам. По каким – неизвестно.

– Света! Как тебе не стыдно?

– Да ладно.

– Песок ведь выкинули! Он ждал. Ему надо. Ягоды не простят.

– Ну нет его.

Марина долго не думала.

– Значит, так. Хватай сумку – и за мной. Деньги потом отдаст.

Я задумалась на секунду – покапризничать что ли? Я умею. Но схватила. Самой удивительно.

У сельпо уже очередь. Я бы даже конкретнее выразилась – очередина. Но Марина жутко обрадовалась, что мы всего какие-то двадцать пятые и радостно выдохнула:

– И народу нет почти. Ай да мы!

Да уж. Нет нам равных.

– По пять кило в руки! По пять кило в руки! – неслось из точки зарождения этой извилистой и бурлящей человеческой субстанции.

Торговали заезжие коробейники прямо на улице. Дородная баба в синем фартуке взвешивала фасованный песок на массивных весах, что были установлены на двух пустых ящиках. Худущий мужичок подтаскивал ей с машины – она красовалась облезлым задком в трёх метрах за её спиной – мешки.

– Ах, жаль, Никиты нет, – успела тут же и горечь изобразить тётя Марина. – Вы бы с ним десять взяли.

– Что там с цыганами-то? – я почему-то об этом продолжала спрашивать. – Балуют что ль?

Это я деревенский говор начинала перенимать. Хитрость и простота в одном слове. Непосредственность и лукавство в одной фразе. Люблю тебя, мой русский язык. Во дни сомнений, во дни тягостных раздумий о судьбах…

– Да нет, – Марина пожала плечами. – Они смирные. Даже не воруют ничего. По домам ходят, вещи продают. Я юбку как-то себе купила, ничё так. А однажды наняла двоих дрова нарубить. Недорого взяли.

– Это вот не из табора экспонаты?

– Где?

Я кивнула в хвост очереди – она за нами протяжённостью своей уже превышала отрезок спереди. Две цыганки и парнишка-цыганёнок побоку с сумками и какой-то одежонкой, перекинутой через вытянутые руки, обходили народ и заинтересовывали сельчан. Те заинтересовались – у цыганок уже собиралась кучка граждан, в основном женского пола. Разбивая песочную очередь, они тянулись к торговкам, чтобы поинтересоваться ценами и повертеть в руках шмотки. Вроде бы кто-то уже совершил первую покупку.

– Вот счастье народу привалило – и песок выбросили, и цыгане торговые нарисовались! – изрекла я саркастично.

– О, точно! – воскликнула Марина. – Держи очередь! – бросила она тут же и побежала разглядывать цыганский скарб.

Цыганёнок, на которого я поначалу почти не обратила внимания, выплыл вдруг из-за спин своих старших подруг и от других спин и плеч так же ловко освободился и направился прямиком ко мне, глядя пристально, ласково и улыбчиво. Я не то чтобы напряглась, но чуток удивилась. Не могла не отметить, впрочем, что был сей наглец симпатичен и взгляду приятен. Моих лет примерно. Невысок, да, на пару сантиметров меня повыше, но стройный такой и голубоглазый. Это, видать, у них редкость. Черноволосый, голубоглазый и черты лица правильные – ровные, изящные даже. Редкий человеческий образчик. Штучного изготовления.

– Лифчики, – вкрадчиво молвил он, – трусы, чулки. Всё есть, что твоей душеньке угодно.

– У моей душеньки повыше притязания, – процедила я сквозь зубы, отворачиваясь.

– Ты знаешь, что ты красивая? – спросил он, выдержав небольшую паузу. Видимо, вопрос был риторический. – Самая красивая девушка, что я видел. – Я не сдержалась – кинула на него взгляд, и вроде бы даже заинтересованный. Блин, нельзя так! – Честное слово. Сколько живу – никогда такой красавицы не видел. Аж жениться захотелось. Тебя как зовут?

Э-э, брось парниша! Знаем мы эти штучки. Что-что, а внешность у меня самая что ни на есть заурядная. Хотя, если свет правильно падает…

– Света, – ответила устало и гордо. – И я не танцую.

– А меня – Серёжа. Приятно познакомиться.

Надо же, он даже руку протянул. Что ты там этой рукой делал – у кобылы в заднице лазил?

Или я слишком строга?

Пожала. Ладонь сухая, касание приятное. Ну ладно, один ноль в твою пользу.

– Серёга! Серёга! – закричали ему вдруг из толпы. Это цыганки. Кричали и махали руками. – Неси трусы сюда!

– Приходи к реке, – бросил он торопливо. – Знаешь, от моста чуть подальше типа пляж есть. У меня магнитофон хороший, «Модерн Токинг» на кассете. Посидим, послушаем. Ладно?

Счастье цыганское

Я никогда не буду старой, когда поёт цыганский хор…

Скатерть белая залита вином, все цыгане спят беспробудным сном…

Так вперёд за цыганской звездой кочевой!..

Была я как-то раз с матерью на концерте цыганского ансамбля. Вроде бы известный, из Москвы. Песни, пляски, азарт. Мне не понравилось. Мещанская пошлость.

Табором встали… Подумать только – семьдесят лет советской власти, а она всё не справится с бродяжничеством. И куда партийные работники смотрят?

Табор, гитары, кони. Ещё та романтика. Доля бездомная. Счастье цыганское.

А ещё они украли молодую молдаванку. Посадили на полянку, воспитали как цыганку…

Короче, с собой надо быть честной: симпатия есть, симпатия неожиданная, симпатия настораживающая – и я с ней борюсь. Пока успешно.

Серёжа… Блин!

Никуда не пойду, разумеется.

Так что там с мёртвым насильником?

Долго заснуть не могла. Так, о творчестве размышления нахлынули. О жизни.

Дед за стенкой поворочался ровно пять минут – стандартный промежуток – потом захрапел. Счастливый человек, чистая совесть. Мне бы так.

Он лишь под вечер вернулся. Выгрузил из сумки какое-то барахло – пассатижи, набор отвёрток, пакет с гвоздями и ещё один с саморезами. И ещё что-то, но уклоняюсь от пересказа, ибо заинтересована в его приобретениях в самой ничтожной степени, да и названия этим прибамбасам не знаю.

Спросил, как дела. Узнав про опознание, лишь поскрежетал пару секунд стиснутыми зубами, а над выброшенным в продажу песочком – ха, я так и думала! – посокрушался громко и даже с выражениями. Подумать только: могли приобрести десять кило, а взяли лишь пять. Горе горькое.

Интересно, он действительно за нас воевал в Великую Отечественную? Может, за власовцев?

Часы тикают, шорохи какие-то в подполе. Да и с улицы звуки доносятся. Ветер у развесистого вяза, что растёт в трёх метрах от дома, ветви прополаскивает – несильно, но настойчиво. Вяз сердится – отдохнуть ночкою хочется. А бывает – и человек пройдёт. Собака – это уж само собой. Не тявкнув, не проскочит.

В городе тише. Ни часов с ходиками, ни шорохов. Стоит бетонная громадина и не пискнет. Воспоминаниями не наделена, а если и всплывают у какой – то сдерживается. Не то что эти капризные брёвнышки.

Что, мам? Что говоришь? Не родила меня, а в канаве нашла? Да ну, брось! Что за шуточки в неурочный час?!

В цветастую юбку была завёрнута? В цыганскую? Да быть того не может!

Господом Богом клянёшься???

Так значит… Значит, я цыганка?!

Ай да дела!.. То-то мне все говорили: Светланой звать, а сама темноволосая. И глаза индусские, с раскосинкой. Что же мне, в табор уходить?

Мама, ну нельзя же так, мама! А как мне тебя звать ещё!!! Думаешь, я вот так просто позабыть тебя должна, всю жизнь свою прошлую?! Эх, ну и гадина же ты редкостная, мачеха проклятущая!!! Кто просил тебя подбирать меня из той канавы, кто? Лучше б я сдохла там – не было б сейчас так невыносимо!

– Света! – меня держали за руку.

А я уйду, уйду в табор, будь спокойна! Плясать буду под бубен, обнажёнными плечами вертеть, юбку до груди задирать и песни вопить про участь тяжкую!

– Света!!! – затрясли меня сильнее, и я проснулась.

На кровати – Алёша. Хоть и темно, но я сразу узнала. Сидит на краешке и глядит пристально. Обеспокоено.

– Ты чего плачешь? Приснилось что?

Инстинктивно ладонями по глазам провела – мокрые. И вправду ревела. Приснится же чушь какая! В канаве… В цыганской юбке…

– Ты как здесь?

Я огляделась. Нет ли кого ещё?

Не, один вроде.

– Да-а… – промямлил и головой повёл неопределённо. – В гости заглянул.

– Дверь-то закрыта. Или дед забыл?

– Не забыл.

– Ну вот.

– Я через стены могу.

– А-а-а…

Усмехнулся. Не так уж и темно вообще-то – с улицы свет доносится робкий. Луна.

– Покричать, что ли? Вы чего все на меня, как на медовую? Я вроде как исчерпывающе тебе всё объяснила.

– Нет, тобой овладели эмоции.

– Да что ты говоришь!

Он серьёзный такой. Смотрит грустно.

– Я же должен тебя добиваться, правильно? Что ты обо мне подумаешь, если я с полпинка отстану? Ладно во мне – во всех людях разочаруешься.

– Гладко стелешь. Для сведения: уже разочарована.

– Это не так. Ты замечательная. Чистая. Волшебная. Хочу, чтоб ты всегда такой оставалась.

– Подожди, подожди! Не гони лошадей, а то сердце из груди выскочит.

Он джентльмен – замолчал и в угол уставился. Я осмысливать услышанное не пыталась – не до того было.

– Я надеюсь, ты ложиться со мной не собираешься?

– Нет. Если не пригласишь.