Наше счастье украли цыгане

– А вот знаешь – не приглашу! Тик-так. Время аудиенции окончено. Королева отбывает на покой. Дверь открывать не надо, так ведь? Через стену?

Он поднялся на ноги.

– Вот и молодец. Хороший мальчик.

– Ещё об одном с тобой поговорить хотел. Но раз…

– О чём это?

Он выдержал мхатовскую паузу. Эге, а в театральный, Алексей? А после армии, а на полном серьёзе?

– О том парне, что ты опознала. О насильнике.

– Что с ним не так?

– Да почти ничего… Только не участковый его грохнул. А цыгане.

Да что ты будешь делать с этими цыганами? Будет от них спасение, нет?

– Присаживайся, сокол! – великодушно указала ручкой.

В груди заурчало что-то – и не знаю, от возбуждения, от страха ли. И словно из-за горизонта зов раздался.

Алёша уселся на краешек кровати – как и минутой ранее. Через одеяло провёл ладонью по моей ноге. Я не отреагировала.

– Колись! – призвала.

Он вздохнул, подготавливаясь.

– Стрельбу я в лесу слышал. Как раз в тот день, когда труп нашли. Два выстрела. Потом цыган видел – на машине проехали мимо. Меня не видели, не волнуйся.

– Ха! Вот уж изволновалась – сил нет. Больно надо. Кто ты мне?

– А затем Кондаков туда выехал. Его «УАЗик». Ну, а после из райцентра криминалисты нарисовались.

– А, ну конечно! Преступление раскрыто… И как же ты рядом оказался?

– Так получилось. Шалаш у меня там. Время провожу. Ночую, бывает.

– Просекаю, просекаю… С милым рай и в шалаше. Тебе сколько лет, золотце, чтобы в лесу штабы строить? В войнушку не наигрался?

Алёша изобразил недоумение. Лёгкое.

– Он не для игр. О нём никто не знает. Я тебе первой рассказал… Да и вообще, причём тут это? Я о другом – не участковый стрелял.

Не верю! Константин Сергеевич Станиславский…

Э-эх, чёрт, а верю ведь! Вспоминаю, каким нервным участковый был на опознании – и верю.

– Нет, ты сам посуди, – всё же не сдавалась и пыталась быть рациональной. – Ну нафига ему это всё надо, цыган покрывать? С какой стати?

– Да мало ли. Мы же ничего не знаем. Вот и надо выяснить.

– Выяснить…

А заход его понравился. Жутко, блин, понравился. Выяснить…

– Странно это конечно, – рассуждал Алёша вслух. – Тем более если принимать в расчёт личность убитого. Но других объяснений быть не может – завалили его цыгане. А Кондаков покрывает. Они заодно. Вот только какая здесь мотивация?

– А что там с личностью убитого? Ты знал его что ли?

Он взглянул на меня пристальней и с сомнением каким-то.

– У-у, да ты не в курсе. Разве не знаешь, кто был твоим насильником?

Я выжидающе молчала.

– Если конечно был… Это Вовка Елизаров.

– Елизаров?!

Видимо воскликнула – и видимо громко. Потому как Алексей инстинктивно вытянул руку, как бы ротик мне прикрыть, а дед за стенкой резко скрипнул пружинами.

Минуту переждали. Дед опять захрапел. У меня в это время мелькнула мысль, что рано я, пожалуй, взбаламутилась. Вдруг не родственник того самого? Вдруг однофамилец.

Хотя в деревне все родственники.

– Он что, сын председателя?

– Угу. Плотником работал после армии. Прошлой осенью вернулся. Отец его пристроил на пока. В институт хотел подаваться. Нормальный парень, знаешь. Ни в каком насилии раньше не замечен. Не пойму, с чего это он вдруг решил на тебя напасть? И второй, говоришь, был? Кто же это – ума не приложу.

Лучшая атака – нападение. А то есть тут разные умники, которые продолговатыми извилинами шевелить любят…

– Твой ангелочек порвал мне всё внутри! Хочешь посмотреть?

– Извини… – буркнул Алёша.

Нет, не то. Заезженная пластинка. Меня не впечатлила его реакция. Надо разнообразить эмоционально-смысловую палитру. Надо брать откровенностью – а что? Тем более что у нас с Алексеем намечается интересное сотрудничество.

– Хорошо, откровенностью за откровенность, – говорю. – Дело в том, что ты тоже многого не знаешь. Дело в том, что я приехала в деревню не просто так. Дело в том, что моя мать зачала меня от одного из…

Внимай, человече, горькие истины мира. Внимай и проникайся моей скорбью. Разве сравнится она с твоей счастливой и бестолковой жизнью? Разве стоял ты у тех же шокирующих развилок откровений, как стояла у них я? Да что ты знаешь вообще, глупышка, о жизни этой? Мальчик мой, мне боязно за тебя. Ведь откровения пришли и за тобой, ведь касаются они и твоего отца…

– Так что же получается, – смотрел он на меня внимательно, и отмечала я с досадой, что выражение его глаз увидеть ожидала иное, смятенное, а тут ирония. – Значит, я могу оказаться твоим братом?

– Ага, – ответила печально. – Как и убитый кем-то сын председателя.

Кино о запретной любви

Церковь, я в белом свадебном платье и фате, Алёша во фраке. «Венчается раба божия…»

– Да, – отвечаю тихо и застенчиво.

– Да, – а он уверенно.

Пьяный поп размашисто крестит нас и готовится объявить мужем и женой.

– Остановитесь! – раздаётся дерзкий крик. – Это богохульство! Это преступление кровосмесительства.

«В чём дело? В чём дело?» – шепчутся озадаченные гости.

– Им нельзя вступать в брак, – выходит на середину церкви человек. Он закутан в длинный плащ, а на голове у него просторный капюшон. Лица не видно. – Они брат и сестра.

«О господи!» – выдыхают разом гости.

– Нас раскрыли, – смотрю я на возлюбленного.

– Надо бежать, – отвечает Алёша.

Я киваю, а он выхватывает из-за пояса пистолет и производит выстрел в потолок. Толпа расступается, мы выбегаем наружу, вскакиваем на лошадей и уносимся вдаль по извилистой пыльной дороге.

Человек в чёрном выходит из церкви, смотрит нам вслед и тихо произносит:

– Вам не уйти от меня…

Интересно – кто же он?

Можно влюбляться

– Подожди! – остановила я Алёшу, прежде чем он ушёл через стену. Он же умеет.

Дотянулась рукой до стоявшего на столе торшера. Нажала на кнопку. Свет неяркий, но зажмурилась – после темноты полоснуло по глазам.

– Что-то ещё? – остановился он, тоже прищурившись.

– Повернись спиной.

– Зачем? – вот сейчас действительно удивлён.

– Боишься?

– Да пожалуйста.

Повернулся. Я выдержала паузу.

– Снимай штаны.

– Ты серьёзно? – спросил через плечо, чуть повернув голову.

– Э-э, а я-я. Демон ночи.

– Да мне не жалко, просто я не уверен, что ты правильно будешь это интерпретировать.

– Правильно буду. Делай, что говорю.

Снял. Рывком.

Ягодицы в целом обыкновенные. Костлявенькие. Но движение было возбуждающим. Внутри защемило.

Родимого пятна нет.

– Всё? – спросил.

Я кивком головы дала отбой.

Это хорошо, что он не брат. Значит, можно влюбляться.

Впрочем, я уже. Даже если бы и брат.

Девушка с колючими глазами

– Пусти меня! Пусти, козёл старый!

Голос женский. Доносился из сеней. Я мигом проснулась и переместилась в сидячее положение. Вопли не предвещали ничего хорошего. Почему-то сразу стало ясно, что они имеют ко мне самое непосредственное отношение.

– Уходи, Катя! – это дед. – Уходи, пока милицию не вызвал!

– Да не боюсь я твою милицию продажную! Всех вас Куркин купил, скоты. Все на него пашете.

– Только через мой труп, слышишь! Я не позволю девчонку ранить. Она и так пережила чёрти знает что.

– Пусти!!! Всё равно прорвусь! Всё равно ей глаза бесстыжие расцарапаю.

Последняя фраза донеслась глуше – видимо, деду удалось вытеснить незваную гостью из сеней за порог. Хлопнувшая дверь подтвердила догадку. Крики не прекратились, но разобрать слова стало труднее.

Я соскочила с кровати на пол и принялась торопливо одеваться. Вещиц немного – юбка да футболка.

– ВИА «Сябры», – зашептала, – «Ты – одна любовь». Апрелевский ордена Ленина завод грампластинок.

– Гнида! Гнида она! – это снова входную дверь открыли. Дед временно уступил оборонительные позиции. Но тут же вернул – звонко шмякнула о косяк разбаловавшаяся дверь.

– Первая сторона, – футболка уже на мне, – «Есть на свете ты», затем «Глаза любимых», затем «Васильки во ржи», затем «Я сказал своей девушке» и последняя, заглавная – «Ты – одна любовь».

И юбка уж обхватила тугие бёдра. Вот ещё молнией шмыгнуть.

– Вторая сторона: «Для двоих», за ней «Высокие звёзды», потом «Не пугайте седых журавлей», потом «Разреши тебя любить» и самая последняя – «Девушка из полесья».

Накинула на ноги сандалики и выскочила в сени. Отворила дверь. На крыльце дед бодался с растрёпанной девушкой. У той красное, то ли от слёз и сильных эмоций, то ли от недавнего загара лицо и колючие неистовые глаза. Такие и пробуравить могут насквозь.

– По просьбам трудящихся, – объявила им, – исполняется песня композитора Олега Иванова на стихи поэта Анатолия Поперечного, он у нас в лидерах по популярности, «Девушка из полесья».

Они замолчали, разжали объятия и тревожно уставились на меня.

Я запела:

– Живё-о-о-от в белорусском полесье-э-э кудесница леса-а Оле-э-ся-а-а. Считает года-а по куку-ушке-э-э, встречает меня-а на опушке-э-э.

– И-и, все вместе! – крикнула. – Камон! Останься-а со мною-у-у Олеся-а, как сказка-а, как чудо-о, как песня-а-а-а…

Всё помню, всё контролирую. Аплодисментов не надо.

– Сучка гнусная! – опомнилась наконец деваха с колючими глазами. – Тварь! Зачем брата опорочила?! Не насиловал он тебя, не мог!

– Дамочка, сбавьте-ка децибелы. Вы не на стадионе «Маракана».

– Его убили из-за тебя, гнида! – завизжала Катя (Катя же, я правильно запомнила?) и ринулась ко мне с вытянутыми руками и раскрытыми ногтями. Те длинны и остры.

Я отступила на шаг, и движение оказалось небесполезным – несмотря на то, что дед отчаянно сдерживал эту бешеную фурию, сабли-ногти разрезали воздух в каких-то сантиметрах от лица.

– Убью тебя! – шипела девица.

– Вы чокнутая истеричка, – ставила я скорый, но верный диагноз. – К смерти вашего брата я не имею никакого отношения. Надеюсь, вы осознаете это однажды. Ступайте к чёртовой матери, сумасшедшая колхозница!

В это самое время у нашего дома остановился легковой автомобиль. «Жигули», модель не знаю, не разбираюсь. Но новенькая, блестит буквально. Заметив его, бешеная Катерина вдруг затихла, как-то смутилась даже и, насупившись, сошла с лестницы на травку.

Из машины вышел статный и симпатичный мужчина лет сорока, открытое лицо, усы, волевой взгляд, длинные рукава рубашки закатаны до локтей, интересный такой – и направился прямиком к нам.

– Здравствуйте, Никита Владимирович! – произнёс он, приблизившись, и протянул деду руку.

– Доброе утро, Саша, – ответил на рукопожатие дед.

– Здравствуй, Света, – кивнул дяденька и мне. Этак устало-доброжелательно.

Я уже просекла, кто передо мной.

– Здрасьте, – молвила язвительно.

– Ты на маму похожа, – улыбнулся он мне, но ещё более устало. – Такая же красивая.

– А на папу? – выдала я тотчас же.

– Может быть, не знаю. Домой поедем, а, Кать? – тут же переключился он на девушку.

– Да она же врёт, папа! – воскликнула Катерина. – Она же гнусная стерва, не смотри, что маленькая. Я знаю таких – они всё вокруг подчинить хотят. Они же все ради одноногого стараются, он подкупил их как-то. Вот проверь – так и будет.

Интересный мужчина, председатель колхоза Александр Геннадьевич Елизаров (верно угадала?) поморщился.

– Ну хватит! – бросил он дочери. – Ты тут ничего не докажешь, сцены устраивая. Девочка не виновата. Оставь её в покое.

– Вова не насиловал её, ты же знаешь! Он не мог!

Елизаров выразительно вздохнул – и я поняла это как выражение житейской мудрости: «Всё в этом мире возможно, доченька!» – схватил Катю за руку и потянул за собой.

– Пойдём!

Она не сопротивлялась.

Они добрались до машины, открыли двери.

– Пока, чокнутая! – крикнула я колючим Катиным глазам.

Все трое – включая деда – бросили на меня быстрые и осуждающие взгляды. Никто не произнёс ни слова.

Плеть и ярость

« – Я ищу правды, господин мэр, – ответила Мария. – Всего лишь правды – и ничего более. Вы поможете мне?

Мэр Лазарус не издал ни слова, лишь откинулся на спинку высокого, обитого тёмно-синей парчой кресла с деревянными головами псов на подлокотниках и негромко хлопнул в ладони. Тут же в комнате возникли двое быстрых слуг, молодые мулаты, которые стремительно задёрнули окна плотными тёмными шторами, зажгли на расставленных по просторной комнате подсвечниках покрытые копотью, наполовину использованные свечи, а затем, ни слова не говоря, схватили девушку и стремительно связали ей руки. Дар речи словно покинул Марию – от неожиданности она не могла произнести ни слова. Её подвели к мраморному столбу, что обнаружился в углу, заставили поднять связанные руки и закрепили их бечёвкой к крюку, торчавшему из столба.

Потом они сорвали с неё платье и нижнее бельё.

В следующее мгновение испуганная девушка почувствовала спиной стремительный и болезненный удар хлыстом. Вскрикнув, она обернулась и увидела полуголую девушку с пронзительным взглядом: коварно улыбаясь, та заносила хлыст для очередного удара.

Продолжавший восседать в кресле мэр вдруг громко засмеялся и непонятно чему зааплодировал.

– Птичка в клетке! – крикнул он сиплым, неприятным голосом. – Птичка распрощалась со свободой!

А затем добавил, уже мрачно:

– Покажи ей, что такое ад, дочка…»

Страна дураков

В Вешних Ключах концентрация слабоумных на квадратный метр превышает все допустимые пределы. Будем откровенны: Вешние Ключи – страна дураков.

Вот бредёт в магазин Серафима Саровская. На вид ей за пятьдесят, она босая и сосредоточенная. Длинные грязные волосы развеваются на ветру, а выражение её лица – добродушная брезгливость. Несмотря на жару она одета в пальто – на нём отсутствуют пуговицы, оно изъедено молью и разукрашено заплатами: словно от дуновений мороза Серафима нервно кутается в него, запахиваясь плотнее и ежеминутно поднимая измочаленный воротник из искусственного меха. Воротник тут же опускается в исходное положение. Никто не знает или просто уберегает меня от объяснений, почему её прозвали именно так. Впрочем, догадка имеется. Серафима набожна, она то и дело крестится. Местные жестокие шутники могли дать ей прозвище именно за это.

Дойдя до магазина, она заглядывает через дверь внутрь, затем, не переступая порог, отчаянно принюхивается и бросает продавщице, тёте Ирине:

– Так и не привезли хека-то? Э-э-х, коммунисты!

Хека иногда привозят, но Серафима никогда не покупает его.

– Ну давай хлебушка тогда, – произносит она и на цыпочках бежит к прилавку, на ходу доставая из-за пазухи доисторический гуманок.

Иногда вместе с хлебом покупается крупа. Есть ведь надо что-то.

А вот ещё один колоритный дурак, Вася-Ворон. Ему лет шестьдесят или более. И здесь не вполне понятны мотивы, по которым его так поименовали. Гораздо более непонятны, чем в предыдущем случае. Я могла бы предположить, что его могли назвать так за иссиня-чёрный цвет волос или за производное от фамилии Воронов, но жиденькие его волосики скорее отливают ржавчиной, чем чернотой, а фамилия у него какая-то другая, точно не Воронов. Вася-Ворон необычайно приветлив: улыбаясь, он шатается по селу, заговаривая со всеми, кого встретит на пути. Понять его речь чрезвычайно трудно. Практически невозможно. Хоть я из вежливости и позволяла ему поначалу говорить с собой. Увы, смысл его несвязного бормотания от меня ускользал. В довершение всего Вася трясётся мелкой дрожью и производит впечатление человека, который через мгновение рухнет на землю и будет биться в судорогах. Сейчас я просто обхожу его. Недоумевающий Вася-Ворон бежит за мной какое-то время в надежде, что я сменю гнев на милость и побеседую с ним минутку.

Но я непреклонна. Я не желаю погружаться в сознание идиота.

А вот сидит на скамейке у собственного дома дядя Прохор. Непросто догадаться, что у него не всё в порядке с головой. На вид дядя Прохор – обыкновенный мужик под пятьдесят. Он даже работает где-то. Дядя Прохор держит в руке кулёк с семечками и не спеша грызёт их, пытливым взглядом оглядывая улицу, проезжающие по ней изредка машины и проходящих людей. Он кивает землякам в ответ на их приветствия, «Да, нормально, нормально» – отвечает на вопрос о том, как у него дела, смеётся на шутки, хмурится на собственные мысли и многозначительно кивает головой, создавая очень убедительную физиономию заинтересованного и неглупого человека.

Но в один прекрасный момент дядя Прохор с перекошенным лицом и яростным воплем вскакивает со своей скамейки, хватает валяющийся в метре от него дрын – я не говорила, что у него припасён поблизости хороший такой, внушительных размеров дрын? – и начинает носиться с ним по двору, нанося со всей дури удары по одному ему виденным существам. Судя по всему, существа издеваются над бедным Прохором, нагло смеются над ним и обзывают его нецензурными словами. Набегавшийся, уставший, взмыленный дядя Прохор падает прямо в дорожную пыль и, плача, в отчаянии молотит по земле руками.

– Да за что же вы со мной так, за что?! – бросает он в пустоту негодующий вопрос. – Я давно на всё согласился, перестаньте надо мной издеваться!

Многие склонны объяснять столь неадекватное поведение нормального с виду мужика тем, что от Прохора ушла жена (укатила в Ташкент с другим мужчиной), а до этого утонула дочь – но я почему-то склонна не согласиться с этой трактовкой. Слишком она удобна. В слишком выгодном свете выставляет его. Я убеждена, что причинно-следственная связь здесь ровно обратная: жена бросила его именно из-за ненормальности, да и дочь погибла поэтому – не досмотрел он за ней или сознательно бросилась она в воду, не желая терпеть его выходки. Согласитесь, мало кто после подобных жизненных передряг будет хранить у скамейки дрын, а по ночам забирать его с собой в дом. Тут надо, чтобы шарики закатились за ролики.

По улице Нижней, где живёт дядя Прохор, я с недавних пор предпочитаю не ходить. Пусть дорога до библиотеки по ней короче, она как раз на Нижней и располагается, но лучше я сделаю крюк, чем столкнусь с ним лицом к лицу.

И это только самые яркие из местных чудиков. Можно перечислить ещё не меньше дюжины с самыми разнообразными прибамбасами. Алёша тот же… (Улыбаюсь про себя).

Плохой генофонд – вот всему объяснение. Селу пятьсот с лишним лет и все друг другу родственники. Перекос пошёл от неразбавленной крови. Не исключено, что и меня чаша сия не миновала. Начну вот в один прекрасный момент за призраками с ножом гоняться.

Но пока-то я совершенно нормальная, не так ли?

Здравствуй, доченька!

– Как? – искренне недоумевала я. – У вас нет ничего из Шопенгауэра?

Библиотекарша, звать её Людмилой Тарасовной, вместо того, чтобы признаться в упущении и прилюдно покаяться, предпочитала идти в наступление.

– А почему это у нас должно быть что-то из Шопенгауэра, этого философа упадничества? Этого чуждого нам мыслителя?

Тем самым она ненароком подчёркивала, что имеет о Шопенгауэре весьма определённое впечатление. То есть читала о нём в какой-то статье. Сельская интеллигенция крепка.

– Помилуйте, ну где же там упадничество?! Он просто трезво смотрит на человечество и не позволяет себе вязнуть в иллюзиях. Ваш взгляд на этого певца иррационализма чрезвычайно узок и несовременен.

– Позвольте не согласиться с вами, – не сдавалась Людмила Тарасовна и мне в общем-то нравилась её манера общаться со мной на «вы». Ещё бы тон не столь саркастичный. – Философия, как и любая другая наука, должна возвышать, а не укладывать в гроб и заколачивать крышку гвоздями.

– Слушая вас, я понимаю, что работы Кьеркегора в этой библиотеке тоже не найти…

– Ещё раз, пожалуйста, фамилию.

– Кьер-ке-гор. Сёрен Обю. Датский философ.

– Ах, Кьеркегор! Как же, как же!.. Наслышаны и о нём. Нет, его тоже нет. Пока что могу предложить Мамардашвили. Помнится, у нас пылилась где-то книжка с его лекциями.

– О-о, нет! Только не Мамардашвили! Он слишком правилен и скучен. Давайте-ка остановимся на Владиславе Крапивине.

– Одобряю ваш выбор. Что вам, «Тень каравеллы», «Алые перья стрел», «Трое с площади Карронад»?

– А «Острова и капитаны» имеются?

– О да! – воскликнула Людмила Тарасовна. – Последнее поступление, ещё никто не открывал. Но она на дом не выдаётся, – уколола она всё же, – только в читальном.

– Меня устраивает, – вздохнула я притворно, потому что именно о паре спокойных часов в читальном и мечтала.

Получив новенький том Крапивина, я переместилась в соседнюю комнатёнку, которая служила в этой обители знаний читальным залом. Как ни удивительно, два из четырёх столов оказались заняты. За одним – пацанчик, за другим – девчушка с косичкой. Младшая школота. И это летом. Дети, что из вас только вырастит?!

Чтение – одно из немногих удовольствий этой быстротечной жизни. В пакете бутерброд и бутылка лимонада, в руках увлекательная книга, а впереди несколько волнительных часов путешествий по мирам фантазии. Только фантазия примиряет с унылыми реалиями жизни…

Когда я оторвалась, настенные часы, которые красовались прямо передо мной, показывали начало третьего. Значит, прошло больше трёх часов. Ух ты! Вот бы и мне сочинять так же: чтобы читатели забывали о времени и окружающей действительности.

Школота испарилась, зато я почувствовала, что за мной наблюдают. Откуда? Поблизости никого. Или…

Я присмотрелась к полузакрытой двери и поняла, что за ней кто-то стоит. Просто потому, что дверь в таком полуоткрытом состоянии не застынет – либо приоткроется побольше, либо закроется плотнее. Я не первый раз в читальном зале, я знаю. За ней кто-то стоял и поддерживал её. Я обратила внимание, что щель между дверью и косяком была темна. Лишь в верхней части, обрамляя силуэт разглядывавшего меня человека, пробивался свет. Да, он определённо пялился на меня.

– Людмила Тарасовна, ау! – позвала я библиотекаршу.

Дверь тотчас же колыхнулась, но моментально застыла – едва заметно подрагивая. Человек отчаянно пытался успокоить её и свои дрогнувшие руки. Да мы волнуемся, вон оно как…

– Уважаемый! – пошла я ва-банк. – Вы не помните, как в одной из пьес Шекспира, а именно в «Гамлете», подслушивающего человека закололи кинжалом? Вы желаете себе ту же участь?

Томительная пауза незримой пружиной сжалась в помещении. Я чувствовала: человек пребывает в смятении.

– Мне очень неловко, – раздался из-за двери мужской голос с хрипотцой. – Поверь мне, девочка, я не имел в виду ничего дурного. Если б ты знала, что заставляет меня так вести себя, ты бы сразу же меня простила.

– Ну так покажитесь. Быть может, и прощать вас не придётся.

Дверь снова пришла в движение. Сначала она прикрылась, потом распахнулась во всю ширь. За ней оказался рыхлый полноватый мужчина с довольно длинными «а-ля Битлз» и несколько всколоченными волосами, с печальной синевой под глазами и странно-взволнованным взглядом. Приняв на себя как тот самый удар клинком мой беглый, но пытливый взгляд, он сжал кулаки, решительно мотнул головой, словно собираясь совершить Поступок, затем взглянул на меня ещё более тревожно и наконец рухнул на колени – чтобы суетливо и нелепо поползти к моему столу.

– Мамочка! – выдохнула я.

Упёршись в край стола грудью, рыхлый мужчина остановился и, глядя на меня совершенно по-щенячьи, выдал:

– Здравствуй, доченька!

Ну нет, господин Весельчак У, я вам не Алиса Селезнёва и кричать в ответ «Здравствуй, папочка!» не собираюсь.

– Здравствуй, папочка! – вопреки самой себе осознала я вырывающийся из груди возглас.

Выходка эта так меня развеселила, что я засмеялась в голос и торопливо уткнулась лицом в ладони. Вот так однажды подпишу себе смертный приговор – просто ради прикола и чувства противоречия.

– А я знал, – чувственно зашептал дяденька, и я заметила, что глаза его заблестели от выступившей в мгновение ока влаги, – я знал, что ты сразу же признаешь во мне отца.

– Ошибаетесь, мужчина! – я всё ещё давилась смехом. – Я признала в вас лишь очередного обитателя страны дураков. Ваше прозвище – Санчо Пансо Ключинский?

– Ты не представляешь, Светочка, – он словно не замечал моего сарказма, – как долго я желал встретиться с тобой. Я рассылал запросы по всей огромной советской стране, чтобы выяснить твоё местонахождение. Я даже объездил близлежащие области, обращаясь в местные партийные органы с просьбой посодействовать в поисках. Ничего. Ты представляешь, я ничего не добился! Они презрительно и высокомерно прятали мои бумаги под сукно.

– Дед прекрасно знал, где мы живём. Да мать ни от кого и не скрывала, куда уехала. Вся деревня знала. И я приезжала сюда три года назад. Что-то не сходятся у вас концы с концами, гражданин хороший.