Джентельменское соглашение

Глава 1. Красота неодушевлённой плоти.

Стоял тёплый летний день. Лучи солнца невидимым пёрышком щекотали лица прохожих. Две пары мужских ног ритмично чеканили шаг по асфальтовой дорожке, обильно обрамлённой новой бордюрной плиткой. В начищенных до блеска ботинках, словно в зеркале, отражались то блики солнца, то воодушевлённые лица самих путников, то безликие очертания идущих им на встречу торопливых прохожих, отрешёнными взглядами напоминающих зомби.

Мужчины подошли к понурому зданию, которое в ярких лучах солнца казалось ещё темнее и мрачнее. Вокруг него толпились такие же унылые люди с драматичными гримасами. Да что там, типичные его посетители только и делали, что, столпившись кучками, произносили заунывные речи под аккомпанемент всхлипываний и плача. Вот и сейчас они занимались своим привычным делом, не замечая прелести проживаемого дня.

Двое в сверкающих ботинках тем временем уверенно перешагнули через порог учреждения и по длинному унылому коридору направились в сторону лифта. Один из них – тот, что был в чёрных очках, принялся бодро насвистывать весёлую жизнеутверждающую мелодию. Странный поступок мужчины не был каким-то протестом или вызовом обществу, скорее жестом отчаяния в попытке отгородиться от гнетущей действительности чем-то ей противоположным.

Сладкоголосые трели хоть и могли порадовать слух самого искушённого ценителя художественного свиста, но всё же вступали в диссонанс с царившей повсюду мертвенной тишиной. Даже редкие встречные старались не нарушать её: шагали тихо, практически бесшумно и старались не говорить, а если и перебрасывались парой фраз, то шёпотом.

Напарник свистуна повернул голову и грозно посмотрел на нарушителя спокойствия. Тот проигнорировал сверлящий взгляд. Не добившись ни малейшей реакции, блюститель нравов резко остановился. Вслед за ним, словно послушный пёс на строгом поводке замер и его спутник.

– Перестань! Все деньги высвистишь! К тому же прояви хоть грамм уважения к обитателям этого благочестивого заведения! – раздражённо-нравоучительно приказал моралист.

– Прости. Никого не хотел обидеть. Нервы, наверное, сдают. Не каждый день бываю в таких заведениях. Здесь так мрачно… – оправдался любитель посвистеть.

– Знаешь, в жизни бывают ситуации, когда надо самому подстроиться под обстоятельства, а не менять их под себя. Тебе не кажется, что сейчас именно тот случай?

– Признаю, попытка приподнять настроение оказалось неудачной.

– Надеюсь, я тебе его окончательно испортил?

– Да, теперь всё в порядке. Видишь же, я стою с кислой миной и в полной гармонии с окружающей обстановкой, – накинув на лицо понурую гримасу, тихим голосом произнес остряк.

– Отлично, тогда зафиксируй эмоции и двигаемся дальше.

Мужчины завернули за угол, дошли до конца холла и погрузились в лифт. Спустившись в подвал и пройдя ещё несколько метров в полумраке узкого коридора, они очутились в просторной комнате, залитой ярким холодным светом. В ней было сыро и прохладно. Из стены напротив входа торчали огромные полки с выдвижными стеллажами. В целом помещение походило на винный погреб, однако хранились в нём далеко не бутылки с благородными напитками.

У входа в комнату гостей встретил небольшого роста подвижный мужчина средних лет. На его красноватом слегка опухшем лице торчал огромный длинный нос. Выглядел он настолько нелепо, что походил на морковь, криво прибитую к морде снеговика чьей-то неуклюжей рукой. Волосы торчали в разные стороны, словно он только что пережил мощный разряд тока или играл Эйнштейна в любительском спектакле. Правда от «великого учёного» исходил в меру выраженный запах перегара. Да и грязный, местами окровавленный халат синего цвета с когда-то белыми нарукавниками выбивался из образа.

– Ми-и-лости прошу, – выговорил он заплетающимся языком, после чего подошёл к одному из стеллажей и выдвинул массивную полку, извлекая из утробы холодильной камеры труп сорокалетнего худощавого мужчины. Кожа покойного была настолько гладкой, розовой и бархатистой, что могла бы вызвать зависть у большинства живых любителей здорового образа жизни. Лицо выражало непоколебимое умиление. Вероятно, душа усопшего радовалась тому месту, где пребывала в данный момент. Очаровательный мертвец всем своим видом излучал волны позитивной энергии. Казалось, ещё чуть-чуть, и он радостно вскочит с одра анатомического музея, протянет присутствующим костлявую руку и почтенно поклонившись, поздоровается.

Парни в ботинках, словно сговорившись, опустили головы и принялись любоваться прекрасным произведением танатокосметологического искусства, созданным руками гениального, правда малость охмелевшего мастера.

– О да, он воистину превосходен! – воскликнул мужчина в солнцезащитных очках, первым нарушив молчание.

– Ты прав, – выдержав небольшую паузу, согласился второй. – Как говорил наш общий знакомый – прекрасна неодушевлённая плоть.

– Помню, помню этого знакомого – настоящий псих! Но, чёрт возьми, что-то в его философии есть! – подхватил первый.

– Скажу тебе больше: все философы немного чокнутые.

– Док, а он точно мёртвый? – поинтересовался тот, который был в очках.

– Живых мы пока что не вскрываем, – пошутил патологоанатом, после чего в доказательство своих слов приподнял покрывало и, разорвав швы, раздвинул края огромного разреза на груди и животе трупа, демонстрируя отсутствие внутренних органов.

– Только посмотрите, какой он у нас внутри чистенький, свеженький, обработанный. Да, мой хороший?

– Господи, прошу вас, не продолжайте! – взмолился моралист, прикрывая сначала глаза, чтобы не видеть, как потрошитель с наслаждением вертит свою руку в брюхе покойного, словно проверяет на свежеть молочного поросёнка, а затем и рот, дабы не вывалить на пол утренний рацион питания.

– Чудеса грима и никакого волшебства, – поспешил успокоить опешивших гостей кудесник в синем халате, вынимая руку из полости покойного и приправляя своё утверждение икотой, вероятно для пущей «убедительности».

Мужчина в очках наконец снял их, бережно накрыл покойного пледом, и, трепетно склонившись к его уху, произнёс:

– Прощай, Добряк. Ты прожил короткую, но весьма насыщенную жизнь. Были в ней горести, потери, разочарования, но все они меркнут на фоне тех эмоций, которые ты получал, принося людям радость. Спи спокойно, человек-праздник. Надеюсь, ты не сильно обидишься, если я завтра не буду присутствовать на твоих похоронах. Прости, но так надо.

Не дождавшись ответа и расценив молчание собеседника как согласие, скорбящий снял с себя увесистую золотую цепочку и надел на шею трупа. Завершив обряд дароприношения, он подошёл к патологоанатому и деловито скомандовал: «Что ж, док, приступим».

Пьяный мастер одобрительно тряхнул шевелюрой, надел на руки латексные перчатки и потянулся к подносу с инструментами.

Глава 2. Ихтиандр с улыбкой смерти.

Между тем ещё три дня назад покойный хоть и не выглядел таким беззаботным, цветущим и привлекательным, как сейчас, лёжа на помосте холодильной камеры судебного морга, однако, по крайней мере, мог ходить, говорить, петь и плясать. Другими словами, он был жив. Иные здравствующие сочтут это преимущество сомнительным, расскажут о красоте неодушевлённой плоти, бессмысленности жизни и неизбежности смерти. Однако как ни философствуй, но даже стоящая на самом низком уровне эволюции божья тварь предпочтёт жалкое земное существование любой пусть и самой прекрасной мёртвой форме. Не верите? Спросите у беззаботно порхающей на лугу бабочки, что она выберет – прожить до конца жизнь длинною в какие-то жалкие сутки или увековечить красоту своего бренного тельца в коллекции лепидоптеролога.

Так устроен мир – влечение к выживанию изначально заложено в разумных существах. Недаром назойливая муха, попавшая под мухобойку, отчаянно борется до последнего. Осознаёт ли она, нервно дёргаясь в предсмертных конвульсиях и пытаясь уйти от ненавистного злодея, что биться-то ей, в сущности, не за что? Её и так непродолжительное во времени бытие лишено всякого смысла. К чему она может стремиться? Чего способна достичь? Какой след после себя оставить? Стоит ли её существование того, чтобы настолько рьяно за него цепляться? Возможно, примитивная божья тварь не задаётся, да и не способна задаваться подобными экзистенциальными вопросами. Её мышление изначально лишено дара «высоких» рассуждений. Муха действует, следуя банальному природному инстинкту. Однако может ли человек позволить себе поступать так же? Или он, как творение в высшей мере разумное, наделённое даром зрить в корень, постигать глубины смысла, обязан использовать этот дар и, подобно герою Федора Михайловича, задаваться вопросом «тварь ли я дрожащая или право имею?».

Однако оставим на время вопрос открытым и вернёмся к рассказу о судьбе простого смертного человека – того самого Добряка. Много лет назад он окончил актёрский факультет ВГИКа. Именно там начинающий артист познакомился с молодым амбициозным студентом режиссёрского факультета по имени Артём. За талант и умение подходить к любому делу творчески юношу уже на втором курсе перестали называть по имени и дали ему кличку Маэстро.

Обучение подходило к финалу. Молодому режиссёру предстояло сделать завершающий шаг – снять выпускную дипломную работу. Это был короткометражный фильм – криминальная драма в духе ранних картин Гая Ричи и Квентина Тарантино. Его сценарий был таким же абсурдистским, сумасшедшим и беспредельным.

Маэстро долго искал актёра, который мог бы достойно передать все задумки режиссёра и нюансы многослойного и крайне противоречивого характера главного героя.

Роль предполагала трансформацию персонажа, причём не только внешнюю, но и внутреннюю. Поначалу он представал эдаким злодеем, но постепенно выяснялось, что на самом деле он очень даже хороший и милый парень, а все его страшные деяния – лишь акт правосудия. Как это часто бывает в кино, персонаж творил зло во имя добра, принося себя в жертву высшей справедливости.

В поисках исполнителя главной роли Маэстро пересмотрел сотни кандидатов.

Подобно Владимиру Чеботарёву – режиссёру фильма «Человек-амфибия», который непременно желал видеть в глазах Гуттиэре солнце, а Ихтиандра – море, Маэстро искал актёра, который был бы убедителен в амплуа как злодея, так и праведника.

Однако почти все просмотренные им актёры, как говорится, играли только в одни ворота и были абсолютно неубедительны и не органичны на противоположной стороне поля.

И вот как-то раз на пробы пришёл один симпатичный паренёк.

– Добряк, – скромно представился он.

– Маэстро, – не скрывая волнения, ответил режиссёр, увидев в парне колоритный типаж и яркую харизму.

Так они и познакомились, не подозревая, что их дружба затянется на долгие годы.

Добряк, обожающий перевоплощение, блестяще сыграл роль. Фильм получил множество наград и был тепло встречен зрителями. Особенно запоминалась всем финальная сцена. В ней главный герой в попытке уйти от преследования бандитов переходил с одного трёхэтажного здания на другое по узкой дощечке, буквально балансируя на грани жизни и смерти. В самый неожиданный момент он оступался и, сорвавшись, чудом хватался за доску, беспомощно повисая на большой высоте. В этот момент на крыше второго здания появлялись полицейские. Так, по метафоричной задумке режиссёра, судьба как бы зажимала беглеца в безжалостные тиски сурового выбора: попасть в руки бандитов и терпеть от них унижения или сдаться полиции и сесть в тюрьму лет, эдак, на десять.

Но оказавшись между Сциллой и Харибдой, герой находил третье и единственно приемлемое для его характера решение. Он разжимал пальцы и летел вниз, скрываясь от ненавистных антагонистов и тюремных оков в волшебных лабиринтах смерти.

Однако и эта достаточно непростая в плане постановки сцена в креативной голове Маэстро виделась слишком банальной: человек висит над землёй и в какой-то момент падает вниз, чтобы не достаться врагам. Во многих фильмах зрители уже наблюдали нечто подобное. Нужна была изюминка. Режиссёру хотелось добавить в сцену некоего абсурда, столкнуть лбами жизнь и смерть, да так сильно, чтобы был слышен хруст их лобных костей. Причём показать всё это надо было не тривиально – в пространстве улицы, а через внутренний мир главного героя, то есть его отношение к происходящему. И тогда Маэстро придумал нестандартный ход. Перед прыжком камера наезжала на лицо героя. За миг до развязки на нём проступала леденящая душу улыбка, с которой персонаж и разжимал пальцы, прыгая в цепкие объятия смерти.

Но, как говорил режиссёр, улыбка эта не должна была сводиться к механическим сокращениям мимических мышц. Сие действие символизировало человека, смеющегося в лицо смерти. При этом, чтобы усилить драматургию сцены и гипертрофировать чувство опасности от падения с высоты, отчаянного смельчака предстояло снять на фоне земли. Таким образом, актёру предстояло реально висеть на дощечке, протянутой между зданиями.

Так как трюк был весьма опасен, к съёмкам решено было привлечь каскадёров. Маэстро отобрал нескольких похожих на Добряка и принялся записывать с ними пробы. Как известно, перед игрой режиссёр настраивает актёра на нужное внутреннее состояние. Подобно хирургу, вторгающемуся в тело человека, он запускает слова вглубь актёрской души. Практически вслепую талантливый режиссёр нащупывает в ней нужные струны, подбирая прекрасную мелодию роли. Однако далеко не всегда этот процесс проходит безболезненно. Сюжет фильма – застывший во времени слепок жизни. Иногда он выражает не прекрасную гармонию нот, а громкий раздирающий крик.

Чтобы выжать из актёра нужный градус эмоций, приходится не бренчать на струнах, а буквально рвать их, вскрывая защитный слой психики, вынимать из актёра целые куски его личных болезненных воспоминаний.

Ещё великий Тарковский, проводя различие между игрой и проживанием роли, отмечал, что в конечном счёте, актёр, после подготовки режиссёром, должен оказаться в таком психологическом состоянии, которое сыграть невозможно. Как ни парадоксально, но лучшие актёрские работы – это те, которые не играются, а проживаются, не имитируются, а пропускаются через свой внутренний мир.

Именно таким радикальным образом, вспоминая слова великого мастера, Маэстро принялся готовить каскадёров к тому, чтобы они показали саркастическую улыбку самой госпоже смерти.

– Представь, что она – это громадный злой цербер, сидящий на цепи. Ты подходишь к этому страшному существу как можно ближе и с дерзкой ухмылкой начинаешь дразнить его, словно перед тобой не монстр во плоти, а мелкий безобидный песик. Чудовище бросается в атаку. Но тебя это раззадоривает ещё больше. Напрочь забыв про страх, ты подходишь всё ближе и ближе. Вот уже ты ощущаешь жар его дыхания, слышишь, как огромные слюнявые клыки жадно цокают прямо возле твоего лица, лицезришь в кровавой пасти остатки плоти съеденных жертв. Но вся безудержная ярость этого людоеда только наполняет тебя новой порцией адреналина. Ты решаешь довести эмоции до предела: бьёшь монстра руками по разъярённой морде и громко смеёшься, глядя в его бешеные, налитые кровью глаза.

Именно такими словами режиссёр хотел создать у претендентов на роль состояние, в котором они могли бы сыграть ту самую улыбку в лицо смерти.

Однако, как он ни старался, подвести каскадёров к церберу на достаточно близкое расстояние, а тем более заставить их бить его по морде, не удавалось. Соответствующие эмоции не считывались с их мужественных лиц. Они, скорее, выражали взгляд непоколебимых суперменов, которые, разжав пальцы, не разобьются об землю, а взлетят ввысь и удачно приземлятся где-нибудь на крыше. Ни страха, ни толики чувств обычного смертного, душу которого раздирает сильнейший внутренний конфликт, каскадёры показать не смогли.

Увидев в своих фантазиях образ грозного чудовища, смельчаки, не раз исполнявшие опасные трюки и дразнившие смерть, тут же пасовали и отбегали прочь на безопасное расстояние. По крайней мере, если они и смеялись ему в глаза, то оттуда, где этих глаз не было видно без театрального бинокля. Их «предсмертные улыбки» выглядели, скорее, насмешкой над собой, чем над фатальной бренностью бытия.

Тем временем стремительно приближался крайний срок сдачи дипломного фильма. Он уже наступал Маэстро на пятки. Для решения судьбы таких, как он, – не успевающих сдать выпускные работы горе-студентов, был создан совет из ведущих умов вуза. С каждым случаем они разбирались индивидуально, методично выслушивая рутинные жизненные истории, которые в конечном счёте и помешали «великому творцу» стать таковым. Раз за разом на лобное место к столу откуда-то из-за угла выползал жалкий сутулистый человечек с опущенной головой и судорожно сжатыми кулаками, словно выносящими на всеобщее обозрение тяжкий груз своей жизни.

Эту ношу студенты с грохотом вываливали перед высоким советом в надежде, что те сжалятся и предоставят ещё один шанс. Залетела… рожала… разгружал ящики, чтобы прокормить семью… отец – алкоголик, мать – инвалид… – такими были типичные отговорки бедолаг. От однообразия фраз видавшим виды метрам сценарного мастерства становилось скучно. Некоторые из них начали ставить на следующий сюжет.

Наконец очередь дошла до Маэстро. Когда он вышел с широко расправленными плечами и гордо поднятой головой, члены совета оторопели и замерли в недоумении, понимая, что для такого смелого и в какой-то мере дерзкого жеста у студента должны быть крайне нестандартные и очень весомые основания.

– Ну-с, молодой человек, у вас-то что произошло: незапланированная беременность или преждевременные роды? – пошутил один из членов совета, разбудив последних коллег, убаюканных колыбельными рассказами предыдущих выступающих, по большей части женского пола.

– Нет. Мой фильм снят почти полностью, за исключением финальной сцены. Я ищу для неё каскадёра, способного улыбнуться смерти, повиснув на высоте третьего этажа, – уверенно произнёс принципиальный студент.

– Насколько мне известно, вы пересмотрели всех желающих из Москвы и области, – недовольно напомнил один из членов высокого жюри, которое восседало за массивным столом, расположенным на приличном возвышении, за что в студенческих кругах негласно звалось ареопагом.

– Да, вы правы. Но среди них нет ни одного подходящего. Поэтому я собираюсь искать его в других городах, – невозмутимо ответил упрямец.

– Надеюсь, вы понимаете, что времени на раскачку уже не осталось. Может быть, утвердите на роль кого-то из просмотренных? Это всего лишь выпускной фильм, он не пойдёт в прокат. Никто не будет судить его строго. Если ваше творение не станет бестселлером, то у вас хоть будет диплом. Полагаю, синица в руках в вашем случае лучше журавля в небе.

Проявленное неуважение к фильму не на шутку разозлило молодое дарование.

– Вы и ваши коллеги постоянно твердили нам на лекциях, что самый строгий судья картине – это сам режиссёр. А теперь предлагаете нарушить эту заповедь. Я не хочу идти против своих принципов и выпускать ленту, которой не буду городится. Пусть лучше она не выйдет вообще, чем с плохо сыгранным финалом, – гордо заявил Маэстро, чем пробудил не только последних спящих представителей кинематографической богемы, но и их чувство гордости за подрастающее поколение.

Слово взял самый пожилой и опытный мастер.

– А что, коллеги, помнится мне, как мой старший товарищ Владимир Чеботарёв много месяцев искал актёра на роль Ихтиандра. Тогда руководство киностудии было им очень недовольно и настоятельно предлагало не затягивать съёмки, а выбрать кого-то из имеющихся. Но Володя не послушал и продолжил поиски того единственного, кто порадовал бы режиссёрский глаз. Он исколесил всю страну, пока не нашёл. И что в итоге? Шедевр мирового кинематографа. Если бы режиссёр тогда спасовал, сдался, то получил бы на главную роль хорошего пловца, но никак не Ихтиандра. Возможно, и здесь мы имеем дело с подобным случаем. Быть может, перед нами стоит будущий Чеботарёв!

Члены ареопага покивали.

– Что ж, похвально, когда художник готов идти на жертвы ради искусства, а не наоборот – приносить искусство в жертву себе, – подхватил самый молодой мастер.

Наконец в дискуссию вступил председатель комиссии, который до этого молчал, поскольку никак не мог однозначно определиться между гильотиной и милостью и наконец нашел компромисс.

– Коллеги, предлагаю следующее решение. Мы дадим юному таланту академический отпуск, а в следующем году, если он всё же снимет эту сцену, посмотрим его шедевр и отпустим в большое плаванье с красным дипломом.

Оправдательный вердикт главного судьи вызвал у коллег шумное, восторженное и единогласное одобрение.

После совета Добряк созвал съёмочную группу и огласил решение мэтров. Тут же посыпались напоминания о неприятных случаях, когда спустя год совет полностью менялся и новый состав дерзко закрывал дверь храма искусств прямо перед носом желавшего вернуться туда студента. Добряк молча сидел в углу и, в отчаянии опустив голову, слушал выступающих, которые, как и члены совета, пытались вразумить молодого режиссёра, уговаривая его утвердить на роль кого-то из каскадёров.

Мысль о том, что придётся ждать целый год, за который всё может измениться, и фильм, как и многие другие картины, будет похоронен на кладбище нереализованных гениальных сценариев, удручала Добряка. К тому же актёру очень нравилась своя роль в этой картине.

Собрание близилось к концу, но принципиальный режиссёр напрочь отказывался принимать суровую реальность.

Добряк уже давно подумывал над тем, чтобы самостоятельно исполнить трюк. Однако была одна существенная проблема. После неприятного инцидента, имевшего место ещё в детстве, он панически боялся высоты. Как только он ощущал её, память неизменно подбрасывала в топку сознания тот самый случай.

Увидев по телевизору, как бесстрашный канатоходец, искусно балансируя на тонком тросе без какой-либо страховки, парит над пропастью между отвесными скалами, ребёнок задался вопросом, а смог бы он сделать нечто похожее? Чтобы проверить это, он забрался на двухметровый забор и решил по нему пройтись. Примерно на середине пути неожиданно включился здравый смысл, а вслед за ним заявила о себе и боязнь упасть. Но паренек отчаянно рвался к победе. Пока он шёл, все было хорошо. Страх хоть и дышал ему в спину, но значительно отставал в этом марафоне смелости. Однако в какой-то момент напряжение стало невыносимым. Мальчик остановился, чтобы немного отдышаться, и бросил взгляд на землю. В этот момент природный инстинкт самосохранения догнал смельчака и заключил его в свои стальные объятия. Ладошки стали влажными, а мышцы обмякли и предательски задрожали. Покачнувшись, Добряк потерял равновесие и упал на асфальт, сломав руку.

Если бы тогда Добряк не остановился, не посмотрел вниз и, сжав волю в кулак, дошёл до конца, возможно, он избавился бы от боязни высоты навсегда. Однако он проиграл схватку, и это поражение оставило неизгладимый след в сознании.

И вот спустя много лет ему выпал шанс вновь сразиться со своим давним соперником.

– Не надо, парень, не смей и думать об этом! Ты не смог тогда, на высоте каких-то двух метров, не сможешь и сейчас, когда предстоит сделать то же самое на уровне третьего этажа, – отчаянно кричал ему голос разума.

– Если ты спасуешь, то навсегда останешься трусом и слабаком, не говоря уж о том, что упустишь шанс сыграть, возможно, лучшую роль в своей жизни, – доносилось в ответ откуда-то из области сердца, которое буквально вырывалось из груди в попытке переорать разум.

Что может рассудить два непримиримых центра принятия решений: ум и душу? Наверное, только характер. Именно он, подобно строгому судье, громко бьёт молотком, вынося суровый внутренний приговор. И под конец собрания этот удар в голове Добряка прозвучал. Актёр вскочил и во всеуслышание заявил, что самостоятельно исполнит трюк.

Поначалу Маэстро отпирался – слишком высок был риск. Если с актёром что-то случится, он и многие другие люди могут лишиться не только места в институте и последующей карьеры, но и свободы. Однако в конечном счёте юношеский максимализм и тяга к высокому искусству, как это часто бывает у прирождённых талантов, взяли верх над здравым смыслом.

Когда Добряк балансировал на узкой дощечке, переходя с одного здания на другое с невозмутимым лицом, как этого требовала роль, он больше всего боялся не умереть, а посмотреть вниз и испугаться. Парадокс, не правда ли? Бояться не гибели, а страха. Но, возможно, это и закономерно. Ведь смерть – это абсолютный покой, полное отсутствие каких-либо эмоций, включая страдания, боль и ужас. Мы же боимся проявлений жизни, – в первую очередь тех, которые, ведут к тому самому вечному покою и умиротворению.