Душистые ветки акации белой (сборник)
полная версия
Аннотация
Читать онлайн
- -
- 100%
- +
6 октября 1856 г., Петербург.
…Знаешь, – хотя это приятно и хорошо, но мне часто мешает легкость, с которой мне дается стихотворство; когда я что-нибудь пишу, у меня всегда складываются 3–4 редакции той же мысли, той же картины, и мне нужно было бы свежее ухо, чтобы выбрать одну из редакций той же самой вещи, – и чем больше мне нравится мысль или картина, тем более я ее меняю и исправляю, так что иногда теряю чутье суждения.
Сегодня с утра я уже переменял и изменял «Ветку акации» так много, что я уже не знаю, что надо оставить и что надо выбросить из разных вариаций, которые я написал; когда лист бумаги исписан и весь перечеркнут, я переписываю заново, начисто, и через несколько времени новый лист так же перемаран и перечеркнут, как первый…
…У меня есть еще несколько вещей, относящихся к Крыму, которые я начал во время нашего путешествия. Одни хорошие, другие слабые, но они все добавляют цельность картины, и оттого я не решаюсь их уничтожить…
Из письма А. К. Толстого С. А. МиллерКрымские очерки
1Над неприступной крутизноюПовис туманный небосклон;Там гор зубчатою стеноюОт юга север отделен.Там ночь и снег; там, враг веселья,Седой зимы сердитый богИграет вьюгой и метелью,Ярясь, уста примкнул к ущельюИ воет в их гранитный рог.Но здесь благоухают розы,Бессильно вихрем снеговымСюда он шлет свои угрозы,Цветущий берег невредим.Над ним весна младая веет,И лавр, Дианою храним,В лучах полудня зеленеетНад морем вечно голубым.2Клонит к лени полдень жгучий.Замер в листьях каждый звук,В розе пышной и пахучей,Нежась, спит блестящий жук;А из камней вытекая,Однозвучен и гремуч,Говорит, не умолкая,И поет нагорный ключ.3Всесильной волею Аллаха,Дающего нам зной и снег,Мы возвратились с ЧатырдахаБлагополучно на ночлег.Все налицо, все без увечья:Что значит ловкость человечья!А признаюсь, когда мы тамПолзли, как мухи, по скалам,То мне немного было жутко:Сорваться вниз плохая шутка!Гуссейн, послушай, помогиСтащить мне эти сапоги,Они потрескались от жара;Да что ж не видно самовара?Сходи за ним; а ты, Али,Костер скорее запали.Постелим скатерти у моря,Достанем ром, заварим чай,И все возляжем на простореСмотреть, как пламя, с ночью споря,Померкнет, вспыхнет невзначайИ озарит до половиныДубов зеленые вершины,Песчаный берег, водопад,Крутых утесов грозный ряд,От пены белый и ревущийИз мрака выбежавший валИ перепутанного плющаКонцы, висящие со скал.4Ты помнишь ли вечер, как море шумело,В шиповнике пел соловей,Душистые ветки акации белойКачались на шляпе твоей?Меж камней, обросших густым виноградом,Дорога была так узка;В молчанье над морем мы ехали рядом,С рукою сходилась рука.Ты так на седле нагибалась красиво,Ты алый шиповник рвала,Буланой лошадки косматую гривуС любовью ты им убрала;Одежды твоей непослушные складкиЦеплялись за ветви, а тыБеспечно смеялась – цветы на лошадке,В руках и на шляпе цветы!Ты помнишь ли рев дождевого потокаИ пену и брызги кругом;И как наше горе казалось далёко,И как мы забыли о нем!5Вы всё любуетесь на скалы,Одна природа вас манит,И возмущает вас немалоМой деревенский аппетит.Но взгляд мой здесь иного рода,Во мне лицеприятья нет;Ужели вишни не природаИ тот, кто ест их, не поэт?Нет, нет, названия вандалаОт вас никак я не приму:И Ифигения едала,Когда она была в Крыму!6Туман встает на дне стремнин,Среди полуночной прохладыСильнее пахнет дикий тмин,Гремят слышнее водопады.Как ослепительна луна!Как гор очерчены вершины!В сребристом сумраке виднаВнизу Байдарская долина.Над нами светят небеса,Чернеет бездна перед нами,Дрожит блестящая росаНа листьях крупными слезами…Душе легко. Не слышу яОков земного бытия,Нет места страху, ни надежде, —Что будет впредь, что было преждеМне все равно – и что меняВсегда как цепь к земле тянуло,Исчезло все с тревогой дня,Все в лунном блеске потонуло…Куда же мысль унесена?Что ей так видится дремливо?Не средь волшебного ли снаМы едем вместе вдоль обрыва?Ты ль это, робости полна,Ко мне склонилась молчаливо?Ужель я вижу не во сне,Как звезды блещут в вышине,Как конь ступает осторожно,Как дышит грудь твоя тревожно?Иль при обманчивой лунеМеня лишь дразнит призрак ложныйИ это сон? О, если б мнеПроснуться было невозможно!7Как чудесно хороши вы,Южной ночи красоты:Моря синего заливы,Лавры, скалы и цветы!Но мешают мне немножкоЖизнью жить средь этих стран:Скорпион, сороконожкаИ фигуры англичан.8Обычной полная печали,Ты входишь в этот бедный дом,Который ядра осыпалиНедавно пламенным дождем;Но юный плющ, виясь вкруг зданья,Покрыл следы вражды и зла —Ужель еще твои страданьяМоя любовь не обвила?9Приветствую тебя, опустошенный дом,Завядшие дубы, лежащие кругом,И море синее, и вас, крутые скалы,И пышный прежде сад – глухой и одичалый!Усталым путникам в палящий летний деньЕще даешь ты, дом, свежительную тень,Еще стоят твои поруганные стены,Но сколько горестной я вижу перемены!Едва лишь я вступил под твой знакомый кров,Бросаются в глаза мне надписи врагов,Рисунки грубые и шутки площадные,Где с наглым торжеством поносится Россия;Всё те же громкие, хвастливые словаНечестное врагов оправдывают дело.Вздохнув, иду вперед; мохнатая соваБесшумно с зеркала разбитого слетела;Вот в угол бросилась испуганная мышь…Везде обломки, прах; куда ни поглядишь,Везде насилие, насмешки и угрозы;А из саду в окно вползающие розы,За мраморный карниз цепляясь там и тут,Беспечно в красоте раскидистой цветут,Как будто на дела враждебного народаНабросить свой покров старается природа,Вот ящерица здесь меж зелени и плит,Блестя как изумруд, извилисто скользит,И любо ей играть в молчании могильном,Где на пол солнца луч столбом ударил пыльным…Но вот уж сумерки; вот постепенно мглаНа берег, на залив, на скалы налегла;Все больше в небе звезд, в аллеях все темнее,Душистее цветы, и запах трав сильнее;На сломанном крыльце сижу я, полон дум;Как тихо все кругом, как слышен моря шум…10Тяжел наш путь, твой бедный мулУстал топтать терновник злобный;Взгляни наверх: то не аул,Гнезду орлиному подобный;То целый город; смолкнул гулНародных празднеств и торговли,И ветер тления подулНа Богом проклятые кровли.Во дни глубокой старины(Гласят народные скрижали),Во дни неволи и печали,Сюда Израиля сыныОт ига чуждого бежали,И град возник на высях гор.Забыв отцов своих позорИ горький плен Ерусалима,Здесь мирно жили караимы;Но ждал их давний приговор,И пала тяжесть божья гневаНа ветвь караемого древа.И город вымер. Здесь и тамОстатки башен по стенам,Кривые улицы, кладбища,Пещеры, рытые в скалах,Давно безлюдные жилища,Обломки, камни, пыль и прах,Где взор отрады не находит;Две-три семьи как тени бродятСредь голых стен; но дорогиДля них родные очаги,И храм отцов, от моха черный,Над коим плавные круги,Паря, чертит орел нагорный…11Где светлый ключ, спускаясь вниз,По серым камням точит слезы,Ползут на черный кипарисГроздами пурпурные розы.Сюда когда-то, в жгучий зной,Под темнолиственные лавры,Бежали львы на водопойИ буро-пегие кентавры;С козлом бодался здесь сатир;Вакханки с криками и смехомСвершали виноградный пир,И хор тимпанов, флейт и лирСливался шумно с дальним эхом.На той скале Дианы храмХранила девственная жрица,А здесь над морем по ночамПлыла богини колесница…Но уж не та теперь пора;Где был заветный лес Дианы,Там слышны звуки топора,Грохочут вражьи барабаны;И все прошло; нигде следаНе видно Греции счастливой,Без тайны лес, без плясок нивы,Без песней пестрые стадаПасет татарин молчаливый…12Солнце жжет; перед грозоюИзменился моря вид:Засверкал меж бирюзоюИзумруд и малахит.Здесь на камне буду ждать я,Как, вздымая корабли,Море бросится в объятьяИзнывающей земли,И, покрытый пеной белой,Утомясь, влюбленный богСнова ляжет, онемелый,У твоих, Таврида, ног.13Смотри, все ближе с двух сторонНас обнимает лес дремучий;Глубоким мраком полон он,Как будто набежали тучи,Иль меж деревьев вековыхНас ночь безвременно застигла,Лишь солнце сыплет через нихМестами огненные иглы.Зубчатый клен, и гладкий бук,И твердый граб, и дуб корнистыйВторят подков железный звукСредь гама птичьего и свиста;И ходит трепетная смесьПолутеней в прохладе мглистой,И чует грудь, как воздух весьПропитан сыростью душистой.Вон там украдкой слабый лучСкользит по липе, мхом одетой,И дятла стук, и близко где-тоЖурчит в траве незримый ключ…14Привал. Дымяся, огонекТрещит под таганом дорожным,Пасутся кони, и далекВесь мир с его волненьем ложным.Здесь долго б я с тобою могМечтать о счастии возможном!Но, очи грустно опустивИ наклонясь над крутизною,Ты молча смотришь на залив,Окружена зеленой мглою…Скажи, о чем твоя печаль?Не той ли думой ты томима,Что счастье, как морская даль,Бежит от нас неуловимо?Нет, не догнать его уж нам,Но в жизни есть еще отрады;Не для тебя ли по скаламБегут и брызжут водопады?Не для тебя ль в ночной тениВчера цветы благоухали?Из синих волн не для тебя лиВосходят солнечные дни?А этот вечер? О, взгляни,Какое мирное сиянье!Не слышно в листьях трепетанья,Недвижно море; корабли,Как точки белые вдали,Едва скользят, в пространстве тая;Какая тишина святая Царит кругом!Нисходит к намКак бы предчувствие чего-то;В ущельях ночь; в тумане тамДымится сизое болото,И все обрывы по краямГорят вечерней позолотой…Лето 1856–1858«Как здесь хорошо и приятно…»
Как здесь хорошо и приятно,Как запах дерев я люблю!Орешника лист ароматныйТебе я в тени настелю.Я там, у подножья аула,Тебе шелковицы нарву,А лошадь и бурого мулаМы пустим в густую траву.Ты здесь у фонтана приляжешь,Пока не минуется зной,Ты мне улыбнешься и скажешь,Что ты не устала со мной.Лето 1856«Растянулся на просторе…»
Растянулся на простореИ на сонных берегах,Окунувши морду в море,Косо смотрит Аюдаг[1].Обогнуть его мне надо,Но холмов волнистый рой,Как разбросанное стадо,Все толпится предо мной.Добрый конь мой, долго шел ты,Терпеливо ношу нес;Видишь там лилово-желтый,Солнцем тронутый утес?Добрый конь мой, ободрися,Ускори ленивый бег,Там под сенью кипарисаЖдет нас ужин и ночлег!Вот уж час, как в ожиданьеКонь удваивает шаг,Но на прежнем расстоянье Косо смотрит Аюдаг.Тучи море затянули,Звезды блещут в небесах,Но не знаю, обогну лиЯ до утра Аюдаг?Лето 1856«Войдем сюда; здесь меж руин…»
Войдем сюда; здесь меж руинЖивет знакомый мне раввин;Во дни прошедшие, бывало,Видал я часто старика;Для поздних лет он бодр немало,И перелистывать рукаСтаринных хартий не устала.Когда вдали ревут валыИ дикий кот, мяуча, бродит,Талмуда враг и Каббалы,Всю ночь в молитве он проводит;Душистей нет его вина,Его улыбка добродушна,И, слышал я, его женаТиха, прекрасна и послушна;Но недоверчив и ревнивСедой раввин…Он примет странников радушно,Но не покажет им супругСвоей чудесной половиныНи за янтарь, ни за жемчуг,Ни за звенящие цехины!Лето 1856«Если б я был богом океана…»
Если б я был богом океана,Я б к ногам твоим принес, о друг,Все богатства царственного сана,Все мои кораллы и жемчуг!Из морского сделал бы тюльпанаЯ ладью тебе, моя краса;Мачты были б розами убраны,Из чудесной ткани паруса!Если б я был богом океана,Я б любил тебя, моя душа;Я б любил без бури, без обмана,Я б носил тебя, едва дыша!Но беда тому, кто захотел быРазлучить меня с тобою, друг!Всклокотал бы я и закипел бы!Все валы свои погнал бы вдруг!В реве бури, в свисте ураганаВраг узнал бы бога океана!Всюду, всюду б я его сыскал!Со степей сорвал бы я курганы!Доплеснул волной до синих скал,Чтоб добыть тебя, моя циана,Если б я был богом океана!Лето 1856«Что за грустная обитель…»
Что за грустная обительИ какой знакомый вид!За стеной храпит смотритель,Сонно маятник стучит;Стукнет вправо, стукнет влево,Будит мыслей длинный ряд,В нем рассказы и напевыЗатверженные звучат.А в подсвечнике пылаетДогоревшая свеча;Где-то пес далеко лает,Ходит маятник, стуча;Стукнет влево, стукнет вправо,Все твердит о старине;Грустно так; не знаю, право,Наяву я иль во сне?Вот уж лошади готовы —Сел в кибитку и скачу, —Полно, так ли? Вижу сноваТу же сальную свечу,Ту же грустную обитель,И кругом знакомый вид,За стеной храпит смотритель,Сонно маятник стучит…Лето 1856«Не верь мне, друг, когда, в избытке горя…»
Не верь мне, друг, когда, в избытке горя,Я говорю, что разлюбил тебя,В отлива час не верь измене моря,Оно к земле воротится, любя.Уж я тоскую, прежней страсти полный,Мою свободу вновь тебе отдам,И уж бегут с обратным шумом волныИздалека к любимым берегам!Лето 1856«Острою секирой ранена береза…»
Острою секирой ранена береза,По коре сребристой покатились слезы;Ты не плачь, береза, бедная, не сетуй!Рана не смертельна, вылечится к лету,Будешь красоваться, листьями убрана…Лишь больное сердце не залечит раны!Лето 1856«Усни, печальный друг, уже с грядущей тьмой…»
Усни, печальный друг, уже с грядущей тьмойВечерний алый свет сливается все боле;Блеящие стада вернулися домой,И улеглася пыль на опустелом поле.Да снидет ангел сна, прекрасен и крылат,И да перенесет тебя он в жизнь иную!Издавна был он мне в печали друг и брат,Усни, мое дитя, к нему я не ревную!На раны сердца он забвение прольет,Пытливую тоску от разума отыметИ с горестной души на ней лежащий гнетДо нового утра незримо приподымет.Томимая весь день душевною борьбой,От взоров и речей враждебных ты устала,Усни, мое дитя, меж ними и тобойОн благостной рукой опустит покрывало!Август 1856«Да, братцы, это так, я не под пару вам…»
Да, братцы, это так, я не под пару вам,То я весь в солнце, то в тумане,Веселость у меня с печалью пополам,Как золото на черной ткани.Вам весело, друзья, пируйте ж в добрый час,Не враг я песням и потехам,Но дайте погрустить, и, может быть, я вас.Еще опережу неудержимым смехом!Август 1856«Когда кругом безмолвен лес дремучий…»
Когда кругом безмолвен лес дремучийИ вечер тих;Когда невольно просится певучийИз сердца стих;Когда упрек мне шепчет шелест нивыИль шум дерев;Когда кипит во мне нетерпеливоПравдивый гнев;Когда вся жизнь моя покрыта тьмоюТяжелых туч;Когда вдали мелькнет передо мноюНадежды луч;Средь суеты мирского развлеченья,Среди забот,Моя душа в надежде и в сомненьеТебя зовет;И трудно мне умом понять разлуку,Ты так близка,И хочет сжать твою родную рукуМоя рука!Август или сентябрь 1856«Сердце, сильней разгораясь от году до году…»
Сердце, сильней разгораясь от году до году,Брошено в светскую жизнь, как в студеную воду.В ней, как железо в раскале, оно закипело:Сделала, жизнь, ты со мною недоброе дело!Буду кипеть, негодуя, тоской и печалью,Все же не стану блестящей холодною сталью!Август или сентябрь 1856«В стране лучей, незримой нашим взорам…»
В стране лучей, незримой нашим взорам,Вокруг миров вращаются миры;Там сонмы душ возносят стройным хоромСвоих молитв немолчные дары;Блаженством там сияющие ликиОтвращены от мира суеты,Не слышны им земной печали клики,Не видны им земные нищеты;Все, что они желали и любили,Все, что к земле привязывало их,Все на земле осталось горстью пыли,А в небе нет ни близких, ни родных.Но ты, о друг, лишь только звуки раяКак дальний зов в твою проникнут грудь,Ты обо мне подумай, умирая,И хоть на миг блаженство позабудь!Прощальный взор бросая нашей жизни,Душою, друг, вглядись в мои черты,Чтобы узнать в заоблачной отчизнеКого звала, кого любила ты,Чтобы не мог моей молящей речиНебесный хор навеки заглушить,Чтобы тебе, до нашей новой встречи,В стране лучей и помнить и грустить!Август или сентябрь 1856«Лишь только один я останусь с собою…»
Лишь только один я останусь с собою,Меня голоса призывают толпою.Которому ж голосу отповедь дам?В сомнении рвется душа пополам.Советов, угроз, обещаний так много,Но где же прямая, святая дорога?С мучительной думой стою на пути —Не знаю, направо ль, налево ль идти?Махни уж рукой да иди, не робея,На голос, который всех манит сильнее,Который немолчно, вблизи, вдалеке,С тобой говорит на родном языке!Август или сентябрь 1856* * *«…» Алексей Толстой верил в предсуществование искусства. Мир предстоял ему как художественное произведение, которое чуткие поэты и музыканты выявляют, подобно тому как «над пламенем грамоты тайной бесцветные строки вдруг выступают». Мир талантлив. Он звучит музыкой, переливается красками, в нем реют слова, и это он нашептывает темы для земных творцов. Когда Бетховен слагал свой марш похоронный, он не из себя брал «этот ряд раздирающих сердце аккордов, плач неутешной души над погибшей великою мыслью, рушенье светлых миров в безнадежную бездну хаоса», -
Нет, эти звуки рыдали всегда в беспредельном пространстве,Он же, глухой для земли, неземные подслушал рыданья.Много в пространстве невидимых форм и неслышимых звуков,Много чудесных в нем есть сочетаний и слова и света.Если так, то в искусстве – истина, и красота не украшение, а сама сущность бытия, его имманентная природа; если так, икона, образ – это благодатная необходимость, которой всякий раз и поклоняется «наш мир удивленный». Толстой больше всего привлекателен той способностью удивления перед мировой и человеческой иконой, в особенности если она – старинная, издавна чтимая, если она напоминает изысканные, выцветшие тона гобелена, как прекрасные терцины его «Дракона».
Ю. А. Айхенвальд[2]«Тщетно, художник, ты мнишь, что творений своих ты создатель…»
Тщетно, художник, ты мнишь, что творений своих ты создатель!Вечно носились они над землею, незримые оку.Нет, то не Фидий воздвиг олимпийского славного 3евса!Фидий ли выдумал это чело, эту львиную гриву,Ласковый, царственный взор из-под мрака бровей громоносных?Нет, то не Гёте великого Фауста создал, который,В древнегерманской одежде, но в правде глубокой, вселенской,С образом сходен предвечным своим от слова до слова.Или Бетховен, когда находил он свой марш похоронный,Брал из себя этот ряд раздирающих сердце аккордов,Плач неутешной души над погибшей великою мыслью,Рушенье светлых миров в безнадежную бездну хаоса?Нет, эти звуки рыдали всегда в беспредельном пространстве,Он же, глухой для земли, неземные подслушал рыданья.Много в пространстве невидимых форм и неслышимых звуков,Много чудесных в нем есть сочетаний и слова и света,Но передаст их лишь тот, кто умеет и видеть и слышать,Кто, уловив лишь рисунка черту, лишь созвучье, лишь слово,Целое с ним вовлекает созданье в наш мир удивленный.О, окружи себя мраком, поэт, окружися молчаньем,Будь одинок и слеп, как Гомер, и глух, как Бетховен,Слух же душевный сильней напрягай и душевное зренье,И как над пламенем грамоты тайной бесцветные строкиВдруг выступают, так выступят вдруг пред тобою картины,Выйдут из мрака всё ярче цвета, осязательней формы,Стройные слов сочетания в ясном сплетутся значенье…Ты ж в этот миг и внимай, и гляди, притаивши дыханье,И, созидая потом, мимолетное помни виденье!Октябрь 1856«Что ты голову склонила?..»
Что ты голову склонила?Ты полна ли тихой ленью?Иль грустишь о том, что было?Иль под виноградной сеньюНачертания сквозныеРазгадать хотела б ты,Что на землю вырезныеСверху бросили листы?Но дрожащего узораНам значенье непонятно —Что придет, узнаешь скоро,Что прошло, то невозвратно!Час полуденный палящий,Полный жизни огневой,Час веселый настоящий,Этот час один лишь твой!Не клони ж печально взораНа рисунок непонятный —Что придет, узнаешь скоро,Что прошло, то невозвратно!Ноябрь 1856Б. М. Маркевичу
Ты прав; мой своенравный генийСлетал лишь изредка ко мне;Таясь в душевной глубине,Дремала буря песнопений;Меня ласкали сон и лень,Но, цепь житейскую почуя,Воспрянул я; и, негодуя,Стихи текут. Так в бурный день,Прорезав тучи, луч закатаСугубит блеск своих огней,И так река, скалами сжата,Бежит сердитей и звучней!Осень 1856«И у меня был край родной когда-то…»
И у меня был край родной когда-то;Со всех сторонСинела степь; на ней белели хаты —Все это сон!Я помню дом и пестрые узорыВокруг окон,Под тенью лип душистых разговоры —Все это сон!Я там мечтою чистой, безмятежнойБыл озарен,Я был любим так искренно, так нежно —Все это сон!И думал я: на смерть за край родимыйЯ обречен!Но гром умолк; гроза промчалась мимо —Все было сон!Летучий ветр, неси ж родному краю,Неси поклон;В чужбине век я праздно доживаю —Все было сон!1856«Господь, меня готовя к бою…»
Господь, меня готовя к бою,Любовь и гнев вложил мне в грудь,И мне десницею святоюОн указал правдивый путь;Одушевил могучим словом,Вдохнул мне в сердце много сил,Но непреклонным и суровымМеня Господь не сотворил.И гнев я свой истратил даром,Любовь не выдержал свою,Удар напрасно за ударомЯ отбивая устаю.Навстречу их враждебной вьюгиЯ вышел в поле без кольчугиИ гибну, раненный в бою.1857«Порой, среди забот и жизненного шума…»
Порой, среди забот и жизненного шума,Внезапно набежит мучительная думаИ гонит образ твой из горестной души.Но только лишь один останусь я в тишиИ суетного дня минует гул тревожный,Смиряется во мне волненье жизни ложной,Душа, как озеро, прозрачна и сквозна,И взор я погрузить в нее могу до дна;Спокойно мыслию, ничем не возмутимой,Твой отражаю лик желанный и любимыйИ ясно вижу глубь, где, как блестящий клад,Любви моей к тебе сокровища лежат.1857«Не Божиим громом горе ударило…»
Не Божиим громом горе ударило,Не тяжелой скалой навалилося;Собиралось оно малыми тучками,Затянули тучки небо ясное,Посеяло горе мелким дождичком,Мелким дождичком осенним.А и сеет оно давным-давно,И сечет оно без умолку,Без умолку, без устали,Без конца сечет, без отдыха;Проняло насквозь добра молодца,Проняло дрожью холодною,Лихорадкою, лихоманкою,Сном-дремотою, зевотою.– Уже полно, горе, дуб ломать по пруткам,Щипати по листикам!А и бывало же другим счастьице:Налетало горе вихрем-бурею,Ворочало горе дубы с корнем вон!1857«Ой, честь ли то молодцу лен прясти?..»
Ой, честь ли то молодцу лен прясти?А и хвала ли боярину кичку носить?Воеводе по воду ходить?Гусляру-певуну во приказе сидеть?Во приказе сидеть, потолок коптить?Ой, коня б ему! гусли б звонкие!Ой, в луга б ему, во зеленый бор!Через реченьку да в темный сад,Где соловушка на черемушкеЦелу ноченьку напролет поет!1857«Ты неведомое, незнамое…»
Ты неведомое, незнамое,Без виду, без образа,Без имени-прозвища!Полно гнуть меня ко сырой земле,Донимать меня, добра молодца!Как с утра-то встану здоровёшенек,Здоровёшенек, кажись, гору сдвинул бы,А к полудню уже руки опущаются,Ноги словно ко земле приросли.А подходит оно без оклика,Меж хотенья и дела втирается,Говорит: «Не спеши, добрый молодец,Еще много впереди времени!»И субботу называет пятницей,Фомину неделю светлым праздником.Я пущуся ли в путь-дороженьку,Ан оно повело проселками,На полпути корчмой выросло;Я за дело примусь, ан оно мухоюПеред носом снует, извивается;А потом тебе же насмехается:«Ой, удал, силен, добрый молодец!Еще много ли на боку полёжано?Силы-удали понакоплено?Отговорок-то понахожено?А и много ли богатырских дел,На печи сидючи, понадумано?Вахлаками других поругано?Себе спину почёсано?»1857«Он водил по струнам; упадали…»
Он водил по струнам; упадалиВолоса на безумные очи,Звуки скрыпки так дивно звучали,Разливаясь в безмолвии ночи.В них рассказ убедительно-лживыйРазвивал невозможную повесть,И змеиного цвета отливыСоблазняли и мучили совесть;Обвиняющий слышался голос,И рыдали в ответ оправданья,И бессильная воля бороласьС возрастающей бурей желанья,И в туманных волнах рисовалисьБерега позабытой отчизны,Неземные слова раздавалисьИ манили назад с укоризной,И так билося сердце тревожно,Так ему становилось понятноВсе блаженство, что было возможноИ потеряно так невозвратно,И к себе беспощадная безднаСвою жертву, казалось, тянула,А стезею лазурной и звезднойУж полнеба луна обогнула;Звуки пели, дрожали так звонко,Замирали и пели сначала,Беглым пламенем синяя жженкаМузыканта лицо освещала…Начало 1857«Уж ласточки, кружась, над крышей щебетали…»
Уж ласточки, кружась, над крышей щебетали,Красуяся, идет нарядная весна:Порою входит так в дом скорби и печалиВ цветах красавица, надменна и пышна.Как праздничный мне лик весны теперь несносен!Как грустен без тебя дерев зеленых вид!И мыслю я: когда ж на них повеет осеньИ, сыпля желтый лист, нас вновь соединит!Весна 1857«Деревцо мое миндальное…»
Деревцо мое миндальноеВсе цветами убирается,В сердце думушка печальнаяПоневоле зарождается:Деревцом цветы обронятся,И созреет плод непрошеный,И зеленое наклонитсяДо земли под горькой ношею!1857 или 1858