Илимская Атлантида. Собрание сочинений

В тайник класть было особо нечего. Резиновая камера от большого тракторного колеса и несколько железных скоб, что выпросили у кузнеца дяди Васи.

Собрав рюкзаки, двинулись в обратную дорогу. Солнце и легкий утренний ветерок быстро разогнали дремотную лесную тишь. Озябшая тайга отогрелась, ожила и наполнилась птичьим гомоном. Первый же час ходьбы принес неожиданную встречу. На пологом каменистом откосе клевал мелкую гальку глухарь. Он шумно взлетел совсем близко и, рассекая сильными крыльями упругий утренний воздух, ломанулся в тайгу.

Домой путешественники притопали через два дня. Сашина мать была очень рада, что с сыном ничего не случилось, что друзьям хватило ума с полдороги вернуться назад. Гошка всю неделю ходил хмурый, видно, попало от вернувшегося с лесоповала отца. В следующем году путешествию помешал большой паводок, связанный с ливневыми дождями. Всё было залито водой. В этих местах такое случалось очень редко. А еще через год Саша уехал учиться в большой город.

И вот сейчас, в своем удивительном сне, он вернулся к месту, откуда брала начало река его детства.

Вот и тайник. Большая камера каким-то чудесным образом набрала воздух, стала большой и упругой. Он положил на нее куст ивняка и, оттолкнувшись от берега, поплыл.

Течение подхватило и понесло. Река причудливо петляла, и он петлял вместе с ней. Радостно, покойно, благодатно. Облака отражались в воде, по берегам белыми пятнами мерцали цветущие черемухи, наполняя воздух несравненным ароматом. Лес расступился и пропустил в свои тайники. Могучие двухсотлетние ели кланялись Саше, словно долгожданному гостю. Разнотравье умягчало берега реки. Жарки́, его любимые цветы, как будто резвились в солнечном свете, то провожали гостя, то вновь встречали его за поворотом. Проплывала стайка уток, испугавшись, птицы дружно поднялись в воздух, но тут же опустились в небольшой протоке. Завис в воздухе коршун, выслеживая добычу. Река становилась шире, полноводнее от впадающих ручьев, бегущих с сопок. Легкие наполнялись живительным воздухом.

От нависшего над водой куста ивы оторвался листочек. Вместе с ним в воду свалилось какое-то насекомое, скорее всего паучок. Хариус заметил на водной глади судорожное движение. Рыба вильнула хвостом, и ее мгновенно вынесло на поверхность. Вскипел бурунчик, и паука не стало. Увлеченный охотой хариус не заметил опасности. Щука наблюдала за ним из засады. Она стремительно бросилась на добычу из своего убежища. Еще мгновение, и харюзок оказался бы в зубастой щучьей пасти, но помешал Саша. Он ударил рукой по воде, и щука ушла в черноту воды – дожидаться новой жертвы.

На реке было много завалов. Как правило, это были в два обхвата лиственницы, перегородившие реку. Но какая-то неведомая сила поднимала легкое суденышко Саши и переносила его через непроходимые места.

Вот суденышко остановилось на слиянии двух рек. И одна, и другая намыли длинный пологий мыс. Часть его заросла травой и подлеском. На высоком берегу возвышалась избушка. Ее было видно с реки издалека. Саша причалил на своей резинке на берег, по дорожке пошел наверх. Пройдя сотню метров, попал под теплый дождь. Ветер принес из-за ближайшей сопки синюю тучу, и она пролилась на землю крупными сапфировыми каплями. И снова властно воссияло солнце, через реку, от берега до берега, высокой дугой нарисовалась радуга. За красоту люди назвали ее «райской дорогой». По этой дороге и пошагал Саша, видя, что далеко внизу узкой полоской виднеется река детства, а впереди вечное небо, покоящееся на вечно-золотом звездном каркасе. Далекие миры, что находились за пределами границ времени и пространства, простирали навстречу мученику свои милосердные объятия.

И вдруг послышался мелодичный звон, казалось, звенели маленькие колокольчики. Пахнуло незнакомыми ароматами, в сознание просочились краски: зеленые, голубые, золотые, ослепительно-белые, ярко-красные… Так цвела пустыня на афганской земле. Саша вспомнил, что видел это. И вдруг услышал родной голос:

– Саша, сынок!

И увидел маму.

– Мама, – закричал он и рванулся к ней, но она была недосягаема. И только черного журавля, взмахивающего крылами на взлете, увидел Саша.

– Мама, где ты?

– Я здесь, сынок.

За поворотом показался большой дом с крышей из оцинкованного железа, рядом хозяйственные пристройки. Большие окна выходили на три стороны – на реку, на исток и вниз по течению. Она стояла у ворот! Родная и любимая!

Саша подбежал к ней.

– Мама, сестра написала, что ты умерла, но мы же с тобой разговариваем, как всегда. Значит – ты жива?

– Тело мое умерло, но душа жива… Душа бессмертна.

– И я умер?

– Нет, Сашенька, тебе еще рано умирать.

Боль появилась в груди неожиданно, словно на сердце поставили горячую сковородку. Он попытался спросить маму о чем-то важном, но ее не увидел. Его щеки нестерпимо пылали, казалось, горели настоящим огнем, Саша попытался остудить их ладонями, но и ладони были словно угли.

– Мама, мне больно, – прошептал он. – Помоги мне.

– Сейчас, сейчас… – Она подошла ближе, и Саша ощутил холод. Ему стало легче.

Она встала рядом с ним, осенила сына крестом. Крестное знаменье накладывала неспешно, губы ее шевелились, она читала про себя молитву. После этого совершила земной поклон.

Саша смотрел на родное лицо, похудевшее и осунувшееся. Голубое в белую горошинку платье подчеркивало ее простую деревенскую красоту. Он закрыл глаза. Перед ним снова возникла пустыня. Исчезли деревья, река, зеленая трава на лугах. Он проснулся и тут же заснул снова.

Саша не столько видел, сколько чувствовал, как, молитвенно сложив руки на груди, мама о нем молилась. Но явственно слышал, как, наполняясь силой, плавно учащаясь, стучит его сердце. И вместе с этими стуками приходит, усиливается, становясь нестерпимой, боль.

– Мама, помоги мне! – снова простонал он, но мамы уже не было. Как не было и непостижимого мира, который его спасал. Видение исчезло. Неведомая сила, казалось, властной рукой вырвала его оттуда, и ослепительный белый свет проник между сомкнутыми веками.

Саша открыл глаза. На него смотрели незнакомые люди. Чуть повернув голову, он понял, что лежит на белоснежных простынях, на кровати, а все его тело опутано проводами, присоединенными к приборам.

– Ну вот, и слава Богу, – услышал он мягкий, радостный голос мужчины в белом халате. Повернулся к говорившему, попытался спросить, где он. Однако пересохшие губы не шевелились. Он стал облизывать их и почувствовал корочку запекшейся крови. Увидев это, медсестра помогла ему, протерла губы ваткой, смоченной в воде.

– Где я? – наконец внятно спросил Саша.

– В госпитале, – ответил врач.

– Где? В Афганистане?

– Дома, – засмеялся врач. – В Советском Союзе.

– В Союзе, – еле слышно повторил солдат. Этого, правда, никто из окружающих не услышал. Он попытался повернуться набок, но у него ничего не получилось. Шевельнулся, заскрипела кровать. В палате стоял острый запах лекарств.

– Постарайтесь поменьше шевелиться, – посоветовал врач. – Вам это вредно.

Около больного осталась пожилая медсестра. Подоткнув одеяло и чуть поправив подушку, она ласково сказала:

– Молодец, парень. Василий Иванович сказал, что тебе сильно повезло, пуля ударилась о крестик и не попала в сердце. Крестик тебя спас. Да что там крестик! Господь Бог спас, отвел от тебя смерть.

Он смотрел на нее, ничего не понимая. Какой крестик, какая пуля. И вдруг страшная картина вспомнилась ему: Роман с развороченным черепом, и он сам, стреляющий себе в сердце. Значит, он все-таки остался жив. Дернувшись всем телом, почувствовал сильную боль в груди, и застонал.

– Миленький, не надо делать резких движений. Тебе уже несколько операций сделали, – запричитала медсестра. Она нажала кнопку вызова, и тут же явился Василий Иванович.

– Может, его нужно привязать? – спросила она.

– Он что, буйный? – ответил с улыбкой врач.

– Да нет. Только вот подниматься начал.

– Вот и хорошо.

– Да чего хорошего? Еще швы разойдутся.

– Не разойдутся, тетя Маша. Наши нитки – самые крепкие нитки в мире…

Медсестра присела рядом с Сашей, жалостливо гладя его руку.

– Молодой совсем парнишка, у меня внуки старше будут. Не буду я тебе уколов делать, хватит. Главное, живой. Руки-ноги целы, а мясо нарастет.

Ее слова были как музыка. Саша закрыл глаза и быстро уснул. Проснулся он ночью, вокруг тишина, а в нем снова звучала музыка. Он не открывал глаз, боясь спугнуть эту музыку – ангельскую, утешающую.

Саша выздоравливал медленно. Пуля, миновавшая его сердце, наделала немало других бед: сломала три ребра, разорвала легкое, сделала кашу из кровеносных сосудов.

Он столько потерял крови, что врачи удивлялись, как он остался жив? Как ни медленно возвращался герой к жизни, пришла пора, и его отсоединили от приборов и трубочек, к которым он был привязан двадцать четыре часа в сутки. Впервые за долгое время он помыл голову и побрился. Конечно, с помощью тети Маши. Наконец, в его «одиночку» подселили соседа. Все эти изменения он воспринимал с радостью. Хотя боли мешали лежать, вставать и ходить, но, все равно, он становился «ходячим» больным.

Впервые за всю свою недолгую жизнь молодой человек много думал, размышлял, пытаясь понять – кто спас его? Какая сила нашлась на земле, которая не захотела его смерти? Сплошная цепь случайностей: выстрел не в голову, а в грудь, пуля попадает в крестик и проходит мимо сердца, спецназ, подоспевший вовремя. А может, это и не случайность была вовсе, а промысел? Только Бог способен на такое чудо. Но где Он? Как Он может видеть нас, каждого в отдельности? Разумен человек, но способен ли он, какой бы мудростью ни обладал, быть всемогущим и вездесущим, всех любить и миловать, быть праведным, верным, благостным, терпеливым и справедливым?

Времени у Саши было много, думы одолевали его. В последнее время он много думал о религии. Религия была для него недосягаемой вершиной, и сейчас, словно путешественник, он рассматривал эту вершину издали. Ходил вокруг нее и не знал, как на нее взойти. Он был воспитан атеистом. Вся мощь пропагандистского советского аппарата вдалбливала в головы людей – «религия – опиум для народа». У него не было никогда начальных знаний и понятий о христианстве, но Саша не страдал от этого. Он просто не задумывался об этом. В советских книжках были показаны жадные, глупые попы, никогда не работающие, всегда обманывающие бедных людей. Но однажды Валерка, что жил рядом с ним, тихий мальчишка, никогда не ввязывающийся в драки, сильно удивил его. Возвращались с ночного. Раннее летнее утро, природа просыпается, начинают петь птицы. Краски меняются, приобретая насыщенные оттенки. Воздух напоен цветочными ароматами. Рассвет наполняет мир солнцем, теплом, гасит ледяные звезды.

Мальчики остановились, вдохновленные красотой мира, над которым вдруг с аэродрома, что находился в пяти километрах от деревни, поднялся самолет Ан-2. Развернувшись над головами ребят, воздушный корабль полетел по своему маршруту. Саша с завистью смотрел ему вслед, пока он не скрылся вдали.

– После школы обязательно пойду учиться на летчика, – сказал он и вопросительно посмотрел на Валерку. – Давай вместе?

– Нет, я не хочу быть летчиком, – с достоинством ответил Валерка.

– Почему? – удивился Саша.

– Не хочу, и все.

– А кем ты хочешь быть?

Валерка долго молчал, потом взял Сашу за руку и сказал:

– Я не хочу никому об этом рассказывать. Но ты же мне друг? Правда? Я не могу быть летчиком.

– Ну, не летчиком, а кем-то другим, какая разница?

Валерка смотрел на восходящее солнце и вдруг, поклонившись неведомо кому, осенил себя крестным знамением. Саша опешил. То, что его мать перед едой крестила пищу и питье, было обычным делом, незаметным. Стоя перед иконой, что висела в углу дома, она тихо шептала слова молитвы и быстро осеняла себя крестом. Но тут Валерка!

– Ты чего? В Бога, что ли, веришь?

– Верю! – он посмотрел Саше прямо в лицо.

– Но ведь Валентина Ивановна нам рассказывала про Бога. Ты слушал ее?

– Я не слушаю плохих слов о Боге. Саша, – он ухватил его за руку, – ты один у меня друг, не говори никому об этом. Я буду священнослужителем. – Он перекрестился.

От всего услышанного Саша онемел. Он видел, как Валерка быстрым решительным шагом пошел к деревне, но за ним не последовал, в удивлении остался стоять. Нагнал друга уже у околицы. Тот обернулся и, недовольно смерив друга взглядом, спросил:

– Ну, чего тебе?

– Да ничего, Валерка. Я тебя уговаривать не буду, твое дело. Но мне этого не понять.

– Чего не понять?

– Мечтать стать попом.

– Не попом, а священнослужителем. Давай не будем об этом говорить.

– Давай не будем. А скажи, как ты поверил в Бога? Может, тебя кто-то заставил?

– Заставить поверить в Бога нельзя, пойми. Человек сам должен прийти к вере. Я хочу служить Богу, а значит – и людям.

– Служить?

– Да, служить. Потому я и говорю, что хочу стать священнослужителем.

– Не пойму я тебя, Валерка, извини. Я никому не расскажу о нашем разговоре, можешь не бояться…

Тот безнадежно махнул рукой и пошел домой. Вскоре его семья уехала в небольшой городок, что стоял недалеко от областного центра. Прощаясь, Валерка назвал и причину отъезда:

– Пора быть ближе к храму.

Все это детская память запомнила и заботливо отложила на полочку, как оказалось, до времени. Неужели, это время пришло?

Сашу лечили долго. Организм, наверное по наследству от родителей, оказался крепким, выстоял. Но вышел молодой человек из госпиталей инвалидом.

Съездил на малую родину. Совсем недавно она манила к себе лесной опушкой, дорогой, бежавшей мимо кустов черемухи по проселкам, синей воды таежной речкой, льющейся прямо в небеса. Сейчас же приехал, словно на похороны. Все сжигалось и вырубалось под водохранилище. Губили самое родное и дорогое. На высокий Красный Яр перенесли деревенское кладбище. Скоро вода скроет всё: и деревню, и поля, только могилы останутся на острове, а вздымающиеся волны рукотворного моря будут тревожить совесть.

Постоял у могилки матери, поклонился ей. Рассказал о себе. Сожалел, что не может остаться рядом с ней, посочувствовал сестрам. Была бы возможность, они улетели бы с ним на край света от нищеты и безысходности. Им помогать надо, он один мужчина в семье.

Попрощавшись с родными, отправился в дорогу. Решил вернуться в город, из которого ушел в армию.

Еще вчера грело солнце, от его лучей было трудно скрыться, даже в тени чувствовался зной. Саша стоял на вокзале. Конец октября, на улице слякоть, из темных туч, словно из лейки, льется вода. Не моросит, а именно льется. Вокруг мрачно и серо. На асфальте лежат, словно промокшие тряпки, кучки листьев. Они черны, и только разворошив холмик, в глубине его можно увидеть остатки яркого осеннего наряда природы. Холодный дождь сменялся резкими порывами ветра, приносил первые снежинки. Смешиваясь с дождевыми каплями, они были невыносимой приметой предзимья. На улице людей мало. Редкие прохожие, закутанные в непромокаемые плащи, с зонтиками над головой, спешат домой: в тепло, к родным, к любимым. Морозов еще нет, но Сашино тело продрогло. Город, о котором он часто вспоминал в Афганистане, стал совсем другим. Возможно, виновата погода, или виной всему его убогая, бесперспективная жизнь. Куда он пойдет, инвалид-афганец, кому он нужен? Такие мысли в последнее время все чаще одолевали молодого человека. Будучи в летней армейской форме, неподходящей этому времени года, налетевшее ненастье Саша решил переждать на вокзале. Расположившись в зале ожидания, стал смотреть телевизор. На экране про погоду тоже не забывали. Обычно синоптики успокаивают, в этот раз наоборот, нагоняли страх. Нарядно одетая дама с белозубой улыбкой и фигурой манекенщицы, величаво проводя рукой по карте, говорила о погоде.

– В ближайшие дни погода ухудшится, новый циклон с юго-запада принесет снежные массы, порывистый ветер превратит улицы городов и сел в речные потоки…

После дамы на экране появился молодой человек, немного небритый, стал успокаивать зрителей.

– Власти держат все под контролем, коммунальные службы следят за ситуацией, жизнеобеспечение будет осуществляться в полном объеме…

Глядя на молодого человека из телевизора недружелюбно, Саша хотел бы с ним поспорить, будучи убежден, что «жизнеобеспечение», о котором тот говорит, ни в коей мере к людям не относится.

Солдат прикрыл глаза. Чего только ни придет в голову. Стоит только спрятаться солнцу, и радость улетучивается вмиг, и лезут в голову безрадостные мысли и страхи.

На другой день он появился в бывшей своей конторе. Отсюда он ушел в армию, вернее, сбежал. Ничего здесь не изменилось за три года. Если не считать, что кто-то ушел на пенсию, кого-то повысили по службе. Главный инженер сменился. Он отправил Сашу в армию, а не в тюрьму, и ему не простили самоуправства. Начальник управления был прежний, порядки остались старые.

На прием он попал в конце рабочего дня, хотя сидел у двери с самого утра. По тому, как часто в кабинет забегал начальник отдела кадров, Саша понял – идет обсуждение его личности. Учитывая отсутствие прежнего главного инженера, он догадывался, что обсуждение явно не в его пользу.

– Ну, здравствуй, герой! – глядя почему-то в окно, бодро проговорил начальник.

– Здравствуйте…

– Рассказывай о своих подвигах, – он быстро окинул Сашу взглядом, в котором дружелюбия не было.

– Чего рассказывать. Служба как служба.

– Ну, не на каждой службе ордена получают.

– В Афганистане случается…

– Конечно, конечно. Мы гордимся тобой.

– Да ладно, чего там.

Тут начальник заметил, что Саша стоит.

– Чего стоишь-то, садись. Какие могут быть церемонии.

Саша сел за длинный письменный стол. Его отделяло от начальника метров пять, сидеть было неудобно, чтобы видеть говорившего, нужно было повернуться спиной к столу. При этом проситель был как на ладони, а начальник закрыт по пояс, иногда поворачиваясь в кресле в разные стороны.

– Зачем к нам-то пожаловал, Александр?

– Как зачем? Работать.

– Да-а-а… А на какую должность рассчитываешь?

– Это вам решать, Андрей Федорович.

– Пока мне нечем тебя порадовать. Даже маленькой должности у меня нет.

– Но ведь существует закон, за мной остается право на прежнюю должность.

– Право остается, а работы нет. Знаешь, как говорят: «Правото римское, а конвой – вологодский…»

– Если должности мастера нет, можно замерщиком по рабочей сетке. Я подожду, пока что-нибудь освободится.

– Александр, насколько мне известно, у тебя инвалидность, поэтому должность мастера тебе противопоказана.

– С чего вы это взяли, где такое написано?

– Так юристы говорят.

– Когда они успели вам это сказать? Я документы никому не показывал, кроме начальника отдела кадров.

– Успели, Саша, дело-то серьезное…

Глядя на слащавую, неискреннюю улыбку начальника, Александр вдруг осознал, что здесь он никому не нужен. Неважно, что у него несколько военных наград и тяжелые ранения в придачу. Он – чужой, а здесь нужны свои.

– Так что же, Андрей Федорович, вы мне в работе отказываете?

– Ни в коем случае. Как я могу афганцу отказать? Просто работы сейчас нет. Да и кто тебя в армию гнал? – неожиданно брякнул начальник. – Умнее надо было быть. Ну, посидел бы на зоне годок, и то вряд ли, скорее всего, условно бы дали. Вы же с Анатолием Петровичем перехитрить всех решили, и вот результат. И ему у нас места не нашлось.

– У меня, как участника боевых действий, при приеме на работу имеются льготы.

– Льготы пусть предоставляют те, кто их придумал. Я тебя в Афганистан не отправлял.

– Родина отправила.

– Ну, вот к ней и обращайся.

– А у вас, что, Родина другая?

– Ты не умничай. Спасибо скажи, что время на тебя трачу.

– Низкий поклон вам за это.

– Давай так: как только у нас что-то появится, сразу же сообщим.

Наутро Саша был у военкома. Прежнего весельчака-подполковника перевели на повышение, новый, слушая Сашину просьбу о трудоустройстве, хмурился, зачем-то перебирал бумаги на столе, долго молчал, потом признался:

– Я не знаю, что делать. Ты не первый, кого не берут на старую работу, как будто в Афганистане людей черной краской пометили. Твой начальник – сволочь известная. Но у него высокие покровители, сам понимаешь…

– Помогите хоть с общежитием, две ночи на вокзале сплю.

– С общежитием помогу. А насчет работы – дай мне хоть недельку. Что-нибудь придумаем, мир не без добрых людей.