Юность, Мурманск и журфак

*Сергей Преминин – матрос, трюмный машинист, герой России посмертно. Сергей заглушил реактор, который взорвался 3 октября 1986 года в Саргассовом море в 4-ом ракетном отсеке подводной лодки К-219. Он спас других моряков, но сам выбраться из отсека он не смог: возросшим давление поджало переборку. Заклиненную дверь пытались открыть снаружи, но безрезультатно. Награжден Орденом Красной Звезды и медалью ордена «За служение Отечеству» посмертно.

О том, что «не твое»

Все мы гении. Но ,если  вы  будете  судить  рыбу  по  её  способности взбираться на дерево, она проживёт всю жизнь, считая себя дурой.

Альберт Эйнштейн

– Не проходите мимо! Вкусные тортики от «Мелифаро». Легкие, воздушные, состоящие из натуральных ингредиентов…

Все, больше не могу стоять посреди этого шумного зала. Гипермаркет «Патерсон» – в центре города Краснодара, огромное двухэтажное помещение, с асфальтированным парком и баром развлечений на первом этаже: боулинг, бильярд, караоке. Я стою здесь, в нелепом виде – синяя кепка и дурацкий накрахмаленный фартук от «Мелифаро», каблуки, которые скользят по плитам. Рядом – здоровый холодильник с тортами. Стою уже два с половиной часа. Жутко замерзла – кондиционеры работают, как сумасшедшие. Чувствую себя ужасно неловко. Я заменяю подругу. Сегодня она поехала на собеседование и попросила меня постоять за нее четыре часа. Людей в магазине мало, поэтому заняться вообщем-то нечем. Здесь нельзя слушать плейер, разговаривать по мобильному телефону, читать   и даже отлучаться в туалет! На экране третий час подряд крутят одни и те же клипы. Молодые продавщицы с соседних прилавков недовольно поглядывают на меня. И я уверена, что они обсуждают, что за эти три часа я не продала ни одного торта. Нет, один я все-таки продала. Но покупателем был мой папа!

Никогда в жизни не навязала ничего людям. Я стесняюсь, мне непривычно. Я знаю, что любой хороший товар продастся и так, без рекламы, без всяких там промоутеров, какие бы они не были очаровательные и как бы   искусно они бы тебе не втюхивали товар. Ко мне подошел парнишка – расфасовщик. Он первый день на работе и также неловко чувствует себя здесь. Мы познакомились, разговорились. И на четвертой фразе я призналась, что очень хочу есть. Через пару минут он принес мне «Сникерс». Парня звали Мишей. Он рассказал мне, что хочет поехать на море с друзьями и поэтому пришел сюда. Поработать недельку – другую. Он был совсем несимпатичный – рыжий, худощавый с густыми огненными бровями, немного неуклюжий. Но… так как заняться было больше нечем, мне пришлось вести беседу с совершенно неинтересным мне юношей.

– Ты заплатил за шоколад?, – вдруг появился за его спиной охранник.

– Да, вот чек… – промямлил мой новый знакомый. Мне стало как-то не по себе, потому что в моих руках осталась только обертка от «Сникерса». Что ж поделать, я очень хотела есть. Охранник удалился. Мы разошлись по местам. Снова стало скучно.

Холодно… Сзади висели большие белые часы. Минуты тянулись мучительно долго – еще целый час и пятнадцать минут до конца рабочего дня. Какой-то мужчина ходил вокруг да около последние полчаса. Я удивилась, что он ничего не выбирал. Просто смотрел на меня. Тут я поняла – плохи мои дела. Это был мой супервайзер – ну, тот, который ездит с проверкой по всем гипермаркетам города, где стоят другие девочки. Он был еще некрасивее Миши, направился быстрыми шагами ко мне с гневной гримасой:

– Плохо заменяешь Евгению, подводишь. С тебя штраф – двести рублей. Я вычту из оплаты.

– Но за что? – удивленно спросила я, озираясь по сторонам, где с разных углов смотрели на меня симпатичные загорелые охранники и улыбались.

– За разговоры в неположенное время. Я следил за тобой уже полчаса. Ты ничего не продала. Так еще и болтала. Лучше рекламный текст бы выучила! Зря твоя подруга говорила, что ты такая же ответственная, как и она.

И ушел, не дав мне ни слова сказать в свое оправдание. Мало того, что я бы получила всего четыреста рублей. Теперь я получу только двести. И что? Да еще и Женя может подумать, что я намеренно её подставила. За прошлые обиды. Мне стало так горестно, что я чуть не расплакалась прямо там под взглядами насмешливых охранников, язвительных продавщиц, проходящих покупателей. Людей стало заметно больше. Будто слетелись на мед.

Конец рабочего дня – седьмой час. Понятное дело – рядом строительная фирма. Все после работы в магазин… Усталые, голодные. Женщина лет пятидесяти долго кружила над моими тортами. Потом с сожалением сказала:

– Прости, девочка. Но у меня сахарный диабет. Но завтра я возможно приду. Куплю тортик сыну. Он возвращается из командировки.

А мне-то какая разница. Меня завтра здесь уже не будет. И в моей ведомости будет написано – один покупатель. Наименование товара – медовые трюфели. Стоимость покупки – 120 рублей. Хорошо, что там не пишут фамилию покупателя. А то сразу бы стало все ясно.

Ой, мне так стыдно. Да, торговля – это не мое ремесло. О, вот приближается женщина с маленьким ребенком. Конечно же, он сейчас попросит мать купить ему сладенького. Малыш остановился у моего холодильника, взглянул жалобными зелеными глазками на мать и промяукал:

– Мама, смотли, вишневый тольтик. Купи, мама, купи! Я хочу тольтик!

Она садится перед его просящим личиком на корточки.

– Ой, он такой дорогой, Вовочка. Через дорогу есть магазин. Я тебе там куплю, – шепчет она ему, но я конечно, все слышу. И они тоже уходят.

– Привет, Женя!, – машет мне рукой седоватый мужчина в бежевом костюме.

Я киваю головой. Мне уже все равно. Пусть думает, что хочет. Я очень устала и хочу домой. Я не чувствую ног, особенно ступней. Стоя на каблуках четыре часа! Ад. Рядом – мясной прилавок, где ароматно пахнет сырокопченая колбаса. И повсюду заманчивые вкусные таблички: «Сыр, молоко, творог», «Чипсы, орешки, сухарики», «Фрукты, соки, кофе, чай»… Тот мужчина подходит ко мне и, конечно же, он не – русский, каких полно в Краснодаре. Он азербайджанец – статный, стильный, обходительный…

– Ой, ты не Женя. Извини. Но тоже симпатичная…

– Спасибо, – отвечаю я. – Я сегодня за нее. Но мне уже все так безразлично… – он внимательно рассматривает меня.

– Ты здесь не замерзла? То ли у них кондюки с ума сошли, то ли им так жарко».

Я понимаю – он здесь шишка. Только кто, я спрашивать не буду. Я уже безучастна. Я очень устала и хочу домой.

– Нет. Мне не привыкать. Я из Мурманска.

– Из Мурманска? Да ты что? Ну, наверно, корни-то краснодарские есть.

– Да, у меня дедушка живет в Краснодаре.

Слово за слово. Вдруг придет супервайзер, а я снова не выполняю работу. Стою, болтаю. Поэтому мы прощаемся. Мужчина желает мне удачи. Смотрю на часы. Урааа! Ровно семь. Без трех минут. Ну, ничего пока я дойду до раздевалки через длинный гипермаркет, будет семь. И я иду через взоры охранников, покупателей, продавщиц. И мне уже так легко, хорошо. Я не подвластна времени. Я словно лечу к раздевалке. И усталость куда-то исчезла. Я чувствую, что у меня еще есть неисчерпаемый запас сил. Вот так.

Через день я получила свои сто восемьдесят рублей и печальный опыт работы промоутером. Женя на меня совсем не обиделась – она меня поняла. Наверно, потому что получила ту работу.

О расставании

Какая-то часть тебя уходит с тем, кого ты потерял. Марк Леви

Люди встречаются, люди влюбляются, женятся. Только вот в один день умирают далеко не все. Далеко не все остаются верны друг другу. Сохранить любовь весьма трудно. Любовь – это огонь, который непременно когда-нибудь догорит. Если вовремя не подкинуть дров, можно задохнуться от дыма…

Это была рябая тусклая осень, но удивительно ароматная… Рваные, беспорядочно разбросанные по асфальту листья, сизые клубы дыма из мусорных баков, пурпурно-серебряное небо и негаснущий ветер, бьющийся неустанно в подъездные углы. Рано пришедшая… осень. В их жизни она была последней.

Комнату, огромную полупустую комнату обволакивала тьма. Падал ноябрьский снег. Густой и упорный. Одна фигура стояла у окна, другая – в углу у детской кроватки посреди полукруга разбросанных кукол…

Пытались вести диалог.

– Я до сих пор не могу поверить в то, что произошло, – сказал Он и отдернул штору.

Кажется, Он вложил в это движение все оставшиеся капли своей обиды. Храбро продолжал смотреть Ей в глаза. Они блестели карим пламенем.

– Получается, все, что было… было впустую.

Долгое молчание.

– Ничему меня жизнь не учит!

Он опустился на диван. Сел на пол и обнял голову сильными полными руками.

– Ничего не было впустую. Я не хотела тебя предавать, – сказала Она оправдательным тоном.

– Но предала… – шепнул Он утвердительным…

Потом встрепенулся, как от продолжительного сна. Она увидела Его слезы. Второй раз в жизни. В первый – Он плакал от счастья на их свадьбе.

– А ты вообще меня любила? Или, как всегда, игру придумала? Хорошо в роль вжилась…

– Не знаю. Теперь не знаю, в последнее время все было так сложно, – глухо отрезала Она, равнодушно и тоскливо опустив глаза.

– И в горе, и в радости, и в здравии, и в болезни…

Она села на холодный пол и взяла за руку куклу. Расставленные пластмассовые пальцы куклы будто сжали Ее запястье. Ей стало больно.

Он хотел закричать, но сил хватило только на усмешку.

– Прости. Но ты же сам говорил, что людям нельзя верить…

– Так просто ты говоришь об этом, как будто мы одну ночь вместе провели, а не пять лет.

Видно было, как он взвешивает каждое слово, и как что-то в горле, сырое и круглое, мешает говорить.

– Тебе я верил. Верил в то, что ты особенная. Наконец даже решил, что это любовь. Ведь ты помнишь, каким я был циником до нашей встречи. Ты все, конечно, помнишь.

– Все проходит. Мне тоже тяжело делать тебе больно, – Она кладет куклу к спящей девочке в детскую кроватку и садится на подоконник. Приоткрывает окно.

– Кто он такой? Ты его любишь? Сильнее, чем любила меня?,

Он напрягается, глаза его зеленеют от ярости, но он не поднимает голоса.

– Я не знаю, что я к нему испытываю. Но это чувство сводит меня с ума. А к тебе только пустота…

Она чувствовала ее внутри, будто скользкую холодную пулю в области сердца. Ничего не осталось к нему. Напряжение, раздражение, усталость. И непреодолимое чувство одиночества, гнетущее и нескончаемое. Не такое, какое бывает, если ты уединяешься намеренно, когда хочешь выплакаться или помолиться. Совершенно тебе незнакомое. С Ним уже какой год Она была так одинока.

Боль застилает ему глаза, тело не слушается. Им бы еще столько слов сказать друг другу надо, но на это нет сил. Вот его маленькая сумка, сложенная наспех сегодня утром, стоит у двери. Когда он истошно кричал на Нее, швырял вещи, бил кулаками по столу, Она молча держала пальцы у рта и раскачивалась. Зачем Ей было Его останавливать? Переубеждать, кидаться в ноги или слезно просить прощения? Ведь это будет снова обман. Поэтому она остается бездейственной. Он это понимает, хоть и рад был бы снова быть с ней, простить Ей измену, лишь бы снова по ночам обнимать ее нежное тело, трогать Ее реснички, ласкать Ее плечи, проводить ладонями по волосам, отвозить на работу, целуясь на каждом светофоре, созваниваться в обеденный перерыв, а поздним вечером читать сказку дочери, шепотом, по ролям, разглядывая ее милое личико вместе. На выходных кино или ужин в суши-баре, иногда прогулки по парку. Кажется, да как же это все одинаково, как приелось, как однообразно. Но не в этом ли счастье? Улетит… и не поймаешь. То, что нам порой кажется таким крепким и стабильным, то за что мы уже давно не боремся и не чувствуем необходимости быть благодарными за это, к чему намертво приросли корнями, может разрушиться в один миг. Пух… и словно мыльный пузырь лопнуть.

Он уходит… пока в коридор. Через минуту – из Ее жизни. Она провожает Его:

– Ты меня поймешь, когда встретишь того, кого сможешь полюбить больше…

– Значит, все же больше меня?…

– Да, это не сравнить…

Слова ее режут его сердце, словно острые края бумаги кожу под ногтями.

Он закрывает глаза, морщится… потупленный от боли. Его губы снова дрожат. Но он не плачет.

– Иди быстрей, пока она не проснулась, – говорит Она ему, беззащитно и измождено.

– Что ты ей завтра скажешь?

– Я подумаю об этом завтра.

Он еще стоит немного, ждет чего-то, может, хочет поцеловать дочь, может, надеется, что она почувствует что-то и проснется. Хотя он и не хочет видеть ее слез. Все внутри его разрывается, стонет от боли. Он еще до конца не осознал и не принял. На это уйдут месяцы. Сейчас он слаб, дойдет до квартиры друга и забудется коньяком. Но вот только завтра все равно когда-нибудь наступит. И боль никуда не уйдет.

– Где ты будешь?.

– Пока у Саши. Потом сниму что-нибудь в центре.

– Хорошо, тогда жди повестки на его адрес.

Он не ответил. Захлопнул дверь…

Он представлял, как они будут стариться вместе. Ему казалось, что он вынесет от нее все. Боялся жизни без тебя. Без своей амлитуды.

Быт расковырял в их сердцах совсем другое.

Почему страсть имеет свойство потухать? Почему любовь становится нервной плоскостью минут на двадцать между ужином и сном? И почему в голове столько слов, а коснись угольком пасты до листа – и написать нечего. И…катастрофически одиноко, хотя и не один.

Все пары рано или поздно сами подливают воды в уже чернеющий костер. У кого-то есть силы и терпение преодолеть эту маленькую смерть. У него не хватило. Мир человеческих отношений очень сложен. Ревность, жадность, потребительство, искушения, измены… А он дорожил ей. Она была ему нужна. Он ей говорил: «Когда почувствуешь острую необходимость во мне… просто протяни руки и я окажусь рядом. Я почувствую этот момент. Я найду новые силы. Заранее. Мы все начнем сначала. И как бы хотелось, чтобы это начало не имело конца…». Но конец наступил.

Цените, что есть сейчас. Дорожите каждым мгновением. Ведь нет ничего вечного. Все когда-нибудь остывает. Все проходит. У всего есть срок! И если нашли любовь, то берегите! Не запускайте. Не давайте погаснуть глазам любимого человека. Ведь мир такой неуемный, такой разный, такой необыкновенный… и людей в нем столько, что всегда найдется кто-нибудь, кто пожелает вас заменить.

О выборе

Жизнь – это череда выборов. Нострадамус

Встретились однажды писатель и журналист. Давние приятели, бывшие однокурсники. Те, которые созваниваются на рождественские праздники, но не видятся ни разу в год. Они пересеклись у выхода из торгового центра. Писатель заметил журналиста и окликнул. Тот остановился, всмотрелся в знакомое лицо, как в неизученный атом, и шагнул навстречу.

– Здравствуй, Валера. Я тебя еще издалека узнал! А ты мимо проходишь, будто не видишь… – начал писатель, обогнав еще несказанную фразу журналиста.

– Привет, Антоха. Ты уж прости, я ног-то своих не вижу, так заматываюсь. Вот заскочил, ноутбук сломался. В ремонт отдал, к завтрашнему дню должны сделать. Не сделают – пропаду, там у меня очень важная статейка. Как обычно, без черновика делал.

– Все в спешке. Ой, ну, ты как? Рассказывай! – закончил журналист и вытащил из блестящего кейса новую сияющую пачку сигарет «Parliament». Закурил и моргнул бледно-алыми глазами.

Писатель посмотрел на него, еще раз радужно улыбнулся и тоже достал из переднего кармана тканевого рюкзачка помятую сигарету. На ее фильтре вырисовывалась надпись: «Ява».

– А я иду писать заключительную главу своей новой книги. Вот купил банку кофе и новую пасту.

– Новую пасту? Ты все пишешь вручную? – удивился журналист, утомленно зевнул и устало откинулся назад.

– Да! Так пишется легче. Вдохновение приходит чаще. Да и компьютер мне не нужен. Для публикации мне знакомая наберет текст. Я уже договорился. Потом рассчитаемся! – писатель беззаботно рассмеялся и поправил воротник куртки. Она была настолько застирана, что ее цвет казался вовсе неразличимым.

– Ясно, то есть, у тебя все хорошо! – произнес журналист и провел расслабленными пальцами от ушей к бровям.

– Да, конечно, хорошо! Замечательно! А у тебя как?

– Потихоньку. Каждый день страшно устаю, еле до кровати доползаю. Но это первое время, после отпуска всегда так. Я в прошлую пятницу из Рима прилетел. Так отдохнул – прелесть. В следующий раз планирую в Париж. Но это только весной. А, может, даже летом, смотря сколько работы будет.

– А я собираюсь в следующем месяце к маме в Тихорецк съездить на неделю. Валера, а ты случайно семьей не обзавелся? – лукаво подмигнул писатель и выкинул свой маленький окурок в урну.

– Брось ты! У меня на себя-то времени нет! А ты?.

– Да зачем мне кто-то? Плачу за свою однокомнатную еле-еле. Даже привести кого-то стыдно, разруха такая. Так встречаюсь изредка.

– Ясно все с тобой… – журналист сонно понурил голову и медленным движением руки опустил тлеющую сигарету в ту же урну.

В кармане его пальто голосом Кипелова запел мобильный телефон. Журналист прислонил трубку к уху.

– Да? Вижу. Спасибо. Я уже подхожу. Антоха, прости, такси подъехало. В редакцию нужно. Все в ремонте, блин, ноутбук, машина. Скоро сам закипячусь, как чайник! Бывай! – беспокойным голосом выпалил журналист и побежал к автомобилю.

– Рад был повидать тебя, – проговорил ему вслед писатель, но тот его уже не слышал. – Вот и моя единица подъехала! – снова улыбнулся он и направился быстрыми шагами к остановке.

В неумолкаемом гуле улицы он услышал «полифонийный» звонок своего мобильного и остановился. Сказал несколько слов. Опоздал на автобус, сел на скамейку, вытащил блокнот с ручкой и стал ждать следующей единицы…

О всех тех, кого можно было спасти

«Зачем кому-то умирать, чтобы он нами был замечен?

Как много разных «почему» оставил Бог на этом свете»

Группа «HI-FI»

«Сегодня он меня бросил. Сашка Борзый из 11 А – мой любимый Сашенька. Мы стояли на парапете у школы, после второго урока, он курил и чуть сужал глаза:

«Тань, ты меня прости. Ну, ты пойми, не может так больше продолжаться»…

Все, что он сказал. Потом я напряглась и выдавила из себя:

«И что?! Ты меня бросаешь?»

Он молчал. Будто этим можно что-то исправить. Будто от того, что молчит, мне может быть менее больно. Я расплакалась, когда он ушел. А до этого держалась. Пока он докуривал. Мне так было плохо! Боже, как хотелось завыть и умереть. Тотчас у его подошв. У его милого нежного сердца, которое полюбит теперь не меня. Он таким ласковым был, внимательным. Даже бросить меня по-человечески не смог. 2 года счастья, 2 года надежд коту под хвост. Мне 15 и самая несчастная на свете девушка! Кто-то скажет мне всего 15… но, черт подери, я больше никогда не буду так счастлива. Все разбито.

Домой пришла без сил. Еле отсидела информатику. Еленушка что-то впаривала о новейших антивирусниках и о том, как их правильно установить. звонил, Серега успокаивал, сказал, что девушка его тоже бросила. Да как он может сравнивать – своих шалав однонедельных с тем, что произошло со мной? Я видела, как Саша улыбался Васильевой, потом они что-то друг другу сказали и вместе пошли курить в «Орешек». Может, у них уже что-то есть. С ней! Боже, это еще хуже. Тогда у меня точно никаких шансов не останется. Я проревела за последней партой, потом наврала, что у меня «важные дни» и ушла домой. Пролежала в ванне. Все смотрю на эти таблетки снотворного в мамином ящике… но пока не решаюсь. Руки до сих пор дрожат. И по телу будто прострелял снайпер. По всей коже боль. И такое отчаяние. Губы его вспоминаю, запах, и хочется вырвать все воспоминания. Но это невозможно! Они будут меня есть.

Мама пришла в 5. Ничего не сказала, как и всегда. Села ужинать. Принесла мне пюре с котлетой: «Ты не пришла на кухню, ешь тогда тут!» и ушла к соседке. Будто я сама согреть не могла это в микроволновке. Вот и все участие. Вся любовь. Видела мои красные глаза и ни черта не сказала. Почему? Почему она всегда так холодна со мной? Ведь я не маленькая, когда надо кормить да спать укладывать. Со мной уже можно разговаривать… а все наши разговоры только о том, что я ела и какие оценки получила. Будто я состою лишь из мозга и желудка. Она такая злая из-за своей матери? Которая бросила ее, когда она ей было 10… маму воспитал дедушка. Она злится на меня, видимо. Незаслуженно… ничего обо мне не хочет знать. А мне она так нужна. Но я не могу ей в этом признаться. Когда Сашка предложил мне встречаться, я так ей хотела это сказать. Не понимаю, как она это не заметила – мои глаза мерцали, как софиты. Она с папой тоже не разговаривает. Интересно, у них вообще еще что-то есть? Или как соседи живут? Я всегда думаю об этом. Может, они лгут мне, чтобы якобы не травмировать. Но эти их лица полны боли. Я не могу уже наблюдать всю эту ложь! Раньше папа маму целовал, трогал за талию, завтрак ей в постель в воскресенье приносил, а она ему штопала носки и так нежно гладила его брови, когда он хмурился. А теперь я только слышу: «Подбросишь меня?». А он: «Нет, не успею – мне еще на заправку!». Или: «Поставь мой телефон на зарядку, я засыпаю». А она: «Хорошо, спи». И ничего нет в этих словах. Никакого цветения. Только равнодушие. Почему бы им просто не послать друга друг на фиг и не начать быть с тем, от которого дрожат колени?

Я думала над тем, что людям надо умирать, чтобы их заметили. Децла уже давно не слушали, лет так 15 точно, но он умер… и мои одноклассники сейчас скидывают друг друга ссылки с его текстами. Все слушают, пытаются понять, что он хотел сказать нам… «рука руку моет, но остается грязной»… По ходу надо сдохнуть, чтобы стать популярным… А Юлия Началова… умерла, чтобы ее концерт показали по Первому в прайм-тайм? …А ведь голос у нее чудесный был, почему ее не замечали раньше?

Сегодня я плачу весь день. Мечтаю только об одном – о поддержке. Но когда тебе поистине хреново, никого рядом нет. У нас на районе забивают спайсы – единственное развлечение, по карману детям среднего класса. Я не хочу, мне бы только поддержки, а дальше сама. Жизнь такая странная штука. Она нам дана, но что с ней делать, никто не знает.

В этот день 10-классница N.N. выпила 14 таблеток снотворного из маминой косметички. Родители обнаружили ее только вечером следующего дня, когда заметили, что девочка не пришла на кухню к ужину. Откачать в скорой ее уже не смогли. Ее хоронили в розовом платье. Это был любимый цвет девушки. Об этом ее мать узнала из дневников N.N., которые перечитала за 3 дня… оказалось, что ее дочь уже год писала стихи и мечтала стать режиссером, еще она хотела, чтобы родители развелись и наконец, перестали мучить друг друга.

На похоронах, когда тельце подростка опускали в землю в дешевом бархатном гробу, к нему склонилась какая-то женщина лет 60-ти и бережно положила в него томик Блока.

– Девочка моя, все поверили так и живут… Но любовь она есть…здесь!, – и прислонила окостеневшие от ноябрьского ветра пальцы к замшевой куртке.

– Что вы имеете в виду?, – спросила заплаканная мать N.N. и прищурила глаза.

– Блока любила она. А вы не знали? Все стихи к месту читала.

– Нет, не знала, – сообщила женщина и со стыдом опустила глаза.

Девушку хоронили с томиком Блока и большим сожалением о том… что нужно порой сдохнуть, чтобы тебя по достоинству оценили.

Девочка в гробу была белая-белая, как снег, не познавшая мужской любви, физической близости, радости материнства.

После похорон ночью мать умершей позвонила незнакомому мальчику по прозвищу Борзый и прочитав ему в трубку строки: «Когда Сашка предложил мне встречаться, я так ей хотела это сказать. Не понимаю, как она это не заметила – мои глаза мерцали, как софиты. …», долго-долго плакала, ковыряя острой вилкой в остывшем пюре.

Главное, чтобы в окне всегда горел свет…

«Самая секретная формула семейного счастья звучит так: «Мама счастлива – все счастливы». Как вам такой ответ всем кризисам?»

Ольга Валяева

6.23… Д-з-з-з… Противный лучик солнца все-таки прорвался через плотную штору. Еще бы пять минуточек… День будет тяжелым, но завтра – суббота. И я посплю аж до… девяти, ведь это единственный день, когда можно перестирать эту кучу белья в тазу… Направляюсь к ванной комнате и включаю кран. Вода приводит в чувство. Вот уже и глаза окончательно открылись, и руки слушаются. Нужно приготовить завтрак. Машка любит с утра гречневую кашу с молоком, Саша – омлет с ветчиной, а я, как всегда, позавтракаю кофе. Горячим, ароматным, с обезжиренным молоком.

6.55. Завтраки готовы. Прохожу в детскую, бужу дочку. Открывает синие сонные глазки, говорит, что не хочет идти в сад. Так начинается каждое утро.

– А мы сходим завтра в цирк в пять часов? Там будет представление слонят. Это последний день. Потом цирк уедет. И Кирилл пойдет, и Таня, и Оля, и Миша.