- -
- 100%
- +
© Евгений Контур, 2026
ISBN 978-5-0071-1755-5
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
АКТ I. НОВЫЙ КОВЧЕГ
Часть 1. Привычная яма
Глава 1. Пролог
Пружина звякнула, крышка фильтрационной камеры отошла с влажным вздохом. Артём выудил старый картридж — на ладонь налипла вязкая, холодная слизь, пахнущая затхлой водой и резиной. Он швырнул его в контейнер: пластик глухо ударился о пластик. Новый картридж, ещё маслянистый, скользнул в паз с хлюпающим щелчком. Пальцы на секунду замерли — он прислушался к тому, как компрессор запел ровно, без надрыва.
— Готово, — сказал он, не оборачиваясь. — Сейчас проверим герметичность.
Аня сидела на табурете в углу тесной каюты, поджав босые ноги. Ей было двенадцать, но выглядела она на десять — тонкая, с бледной кожей, на которой проступала синева вен. Светодиодная лента под потолком давала ровный белый свет, без теней, без тепла.
Она не ответила. Артём обернулся и встретил её взгляд — серьёзный, почти взрослый.
— Пап, я хочу посмотреть.
— Что посмотреть?
— Небо.
Он замер на секунду, потом щёлкнул тумблером компрессора. Зашипел воздух, манометр пополз вверх. В крошечном иллюминаторе, врезанном в бетонную стену, отражалось тусклое свечение.
— Зачем? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Ты его видела. Тысячу раз.
— Я видела облака, — тихо поправила Аня. — Серые, как вата. А настоящее небо — голубое. Я в книгах читала. И на старых записях. Там солнце не закрыто куполом.
Артём подошёл к столу, взял планшет с показателями влажности и сделал вид, что сверяет цифры. На самом деле он просто не знал, что ответить. Как объяснить двенадцатилетней девочке, что голубое небо осталось в прошлом вместе с нефтью, пингвинами и городами, которые теперь покоятся на дне океана?
— Дай руку, — сказал он наконец.
Аня протянула ладонь. Он надел ей на запястье контрольный браслет — тонкий пластик с мигающим зелёным огоньком. Когда огонёк станет красным, придётся менять фильтры снова.
— Завтра суббота. У нас два часа вне купола, если погодный центр не запретит. Мы выйдем на поверхность, и ты увидишь столько неба, сколько захочешь.
— Серого, — сказала она без улыбки.
— Ань…
— Ладно. Я знаю, что везде серое. Просто хочется, чтобы хоть один раз было голубым.
Он присел перед ней на корточки, взял её руки в свои. Ладони были холодные — в каюте держалось восемнадцать градусов, экономили энергию.
— Я работаю над водорослями, — сказал он медленно, подбирая слова. — Они будут есть метан. Если получится, воздух станет чище. И тогда небо станет голубым.
— Правда?
— Правда. Только нужно время.
— А ты успеешь?
Вопрос резанул по нервам острее, чем любое заседание научного совета. Артём сглотнул.
— Успею. Обещаю.
Он встал и подошёл к иллюминатору. За двойным стеклом толщиной в ладонь открывался вид на внутренний двор — если, конечно, можно назвать двором бетонную шахту глубиной двести метров. Сюда, на уровень «Терраса-7», почти не проникал свет с поверхности. Только тусклые прожекторы на противоположной стене подсвечивали ряды кондиционеров и вентиляционных труб.
Но если поднять голову — туда, где потолок из ребристого железобетона переходил в шахту лифта, — можно было разглядеть крошечный светлый квадрат. Выход на поверхность.
И сейчас, пока Артём смотрел, этот квадрат начал мерцать.
Сначала редкие белые точки. Потом густой снегопад, только не из воды, а из кристаллизованных газов, которые выпадали из пересыщенного воздуха — смесь метана, этана и других углеводородов, застывающих при резком падении температуры. Наверху было минус двадцать, и «метановый снег» ложился на старые купола, на радиотелескопы, на забытые строительные краны, которые торчали из скал, как скелеты доисторических ящеров.
— Там опять снег, — сказал Артём, не оборачиваясь. — Ты же его ненавидишь. Он скрипит под ногами, как пластмасс.
— Я ненавижу, что он пахнет, — ответила Аня. — Когда поднимаешься на лифте, запах проникает через щель. Как газ с кухни, только сладкий.
— Сладкий?
— Ну да. Как будто кто-то пролил сироп.
Артём задумался. Он никогда не замечал сладковатого запаха — только резкий, химический, напоминающий растворитель. Но Аня всегда была чувствительной к запахам, даже через фильтры.
— Ладно, — он щёлкнул выключателем компрессора. — Фильтры стоят. Скафандр твой — «Комфорт-М», заводская комплектация. Дыхательный клапан проверил, в нём слюны нет. В субботу в семь утра идём.
Аня спрыгнула с табурета, обняла его за пояс. Голова едва доставала до груди.
— Спасибо, пап.
Он провёл ладонью по её волосам — жидким, тонким, с едва заметной проседью у висков. Ещё год назад они были тёмными, густыми. «Синдром Метанола» забирал меланин вместе с гемоглобином. Врачи говорили, что до критической стадии ещё два-три года, если не переезжать на поверхность.
Но переезжать было некуда. Весь мир ушёл под купола или под землю.
За стеной каюты, в узком коридоре, загудел лифт. Кто-то спускался с верхних уровней — возможно, курьер с новым заданием, возможно, соседи с утренней смены. Артём прислушался: шаги были тяжёлые, ритмичные. Взрослый мужчина. Не к ним.
— Иди мойся, — сказал он Ане. — Я принесу ужин через час.
Она скрылась за дверцей душевой — крошечной капсулой, где вода подавалась по таймеру ровно три минуты. Артём остался один у иллюминатора.
Метановый снег всё падал. Где-то на поверхности, в старых кварталах Екатеринбурга-2, этот снег сейчас забивал вентиляционные решётки, и дежурные техники в скафандрах выходили чистить их лопатами. Работа, не требующая квалификации. Её давали мигрантам — китайцам, индусам, африканцам, которые прибывали сюда тысячами каждый день, чтобы строить новые шахты и жилые блоки.
Они думали, что Сибирь — это спасение. Может, так и было. Артём сам родился в Архангельске, который теперь назывался «Атлантидой Севера» — его затопило к тридцать девятому году. Его родители успели выехать, получив квоту как квалифицированные рабочие.
Отец тогда говорил: «Сын, мы едем в будущее». А через пять лет погиб при обвале тоннеля. Мать не пережила «метановую лихорадку» — умерла, задыхаясь, прямо в госпитальном отсеке, потому что не хватило кислорода на всех.
Артём сжал кулаки. Воспоминания накатывали всегда в тишине, когда Аня уходила спать. И каждый раз он давал себе слово, что сделает всё, чтобы её смерть не повторила материнскую.
Он подошёл к столу, развернул планшет. На экране загрузилась рабочая страница — отчёт по биореактору номер семь. Штамм водорослей Chlorella vulgris-2050 показывал рекордный уровень поглощения метана. Через месяц можно будет подать заявку на испытания в открытой атмосфере.
Через месяц. А у Ани заканчивается третий курс терапии. Если к лету не будет улучшений, врачи предложат «консервативный протокол» — просто замедление, без надежды на излечение.
Артём посмотрел на дверь душевой, откуда доносился шум воды. Потом поднял глаза к иллюминатору.
Метановый снег всё падал. Где-то там, за бетонной толщей и слоем вечной мерзлоты, существовало настоящее небо — то самое, которое Аня хотела увидеть. Даже если оно было серым, даже если над ним висели аэрозольные слои, которые корпорации распыляли, чтобы охладить планету.
— Я покажу тебе его, — прошептал он. — Голубое. Честное слово.
В планшете пискнуло уведомление. Новое сообщение от лаборатории: «Артём Сергеевич, завтра в десять утра — закрытое совещание. Присутствие обязательно. Тема: проект „Зародыш-2“. С уважением, отдел координации.»
Артём нахмурился. «Зародыш» — это его разработка. «Зародыш-2» он не заказывал. Значит, кто-то наверху решил вмешаться.
Он вздохнул, закрыл планшет и пошёл за ужином. Впереди была ночь — шесть часов искусственной темноты, которую город включал, чтобы люди не забыли, что такое сон.
А за стеклом продолжал падать метановый снег, медленно погребая старый мир, который уже никто не помнил голубым.
Глава 2. Переход
Будильник щёлкнул в 5:47 — за тринадцать минут до общего подъёма по расписанию «Террасы-7». Артём научился просыпаться раньше сигнала ещё в институте, когда каждая лишняя минута тишины стоила дороже сна. Он лежал на жёсткой койке, слушая, как за стеной кашляет сосед — старый инженер из Харькова, который никак не мог привыкнуть к сухому воздуху регенераторов.
Аня спала на верхнем ярусе двухъярусной кровати, свернувшись калачиком. Её дыхание было ровным, почти бесшумным — сказывалась экономия кислорода в ночном режиме. Артём бесшумно натянул комбинезон, застегнул магнитную застёжку и вышел в коридор.
Запах утра здесь всегда был одинаковым: перегретый пластик, озон и чужая еда. Кто-то на этаже варил рисовую кашу с соевым соусом — запах просачивался сквозь вентиляцию, смешиваясь с техническими ароматами.
Лифт не работал в часы пик для жилых этажей, поэтому Артём пошёл пешком. Три пролёта вниз по винтовой лестнице — и он оказался на «Уровне-10», где начиналась зона мигрантских общежитий.
Здесь воздух становился гуще, теплее и тяжелее. Кондиционеры работали на износ, но не справлялись с тысячами тел, сжатых в бетонных сотах. Каждая ячейка — ровно метр на два — была отделена от соседней тонкой перегородкой из композитного пластика. Внутри помещался матрас, сумка с вещами и маленький экран, через который транслировали новости и инструкции по технике безопасности.
Артём шёл мимо рядов этих ячеек, сложенных в колонны по шесть штук в высоту. В некоторых уже горел тусклый свет — кто-то просыпался раньше времени, чтобы успеть занять очередь к душевым. В других ещё лежали люди, укрытые тонкими одеялами, лицами к стене.
Через прозрачную стенку одной из ячеек Артём увидел мужчину — узкоглазого, с глубокими морщинами на лбу. Он сидел на матрасе, поджав ноги по-восточному, и медленно жевал пресную лепёшку. Рядом с ним на полу лежал сложенный скафандр — дешёвый, армейской поставки, с потёртыми сочленениями.
Рядом, в соседней ячейке, спала женщина с младенцем на груди. Ребёнок дышал через крошечную маску, прикреплённую к баллончику с обогащённым воздухом. Артём задержал взгляд на секунду — он знал, что такие маски дают детям мигрантов только на первые полгода, а потом переводят на стандартные фильтры. Выживут — хорошо, не выживут — значит, освободится квота.
— Артём Сергеевич? — голос раздался слева, из прохода между ячейками.
Он обернулся. Чэнь Вэй, его коллега-китаец, стоял у раздаточного автомата с пластиковым стаканчиком. Чэнь был высоким для своей национальности, с короткой стрижкой и пронзительным взглядом. На работе он носил дорогой костюм, а здесь, в зоне мигрантов, выглядел чужим — будто инспектор, пришедший проверять скотину.
— Утро доброе, — кивнул Артём. — Ты рано.
— Я всегда рано, — Чэнь сделал глоток из стаканчика и поморщился. — Говорят, вчера на «Уровне-12» умер человек. Перегрев. Кондиционер сломался, ремонтная бригада пришла только через четыре часа.
Артём не удивился. Такое случалось каждую неделю, особенно летом, когда наружная температура поднималась до плюс сорока и даже подземные уровни нагревались.
— Причина указана как «естественная смерть»?
— Конечно. Корпорация не любит лишних отчётов.
Чэнь допил напиток, бросил стаканчик в утилизатор и пошёл рядом с Артёмом к служебному лифту. Они миновали последний ряд ячеек — здесь спали индусы, чьи семьи приехали в Сибирь по рабочим контрактам ещё в сороковых. Артём знал некоторых в лицо. Один парень, Раджеш, работал в его лаборатории уборщиком — он каждое утро мыл полы в стеклянных коридорах, пока учёные пили свой синтетический кофе.
Лифт принял их на «Уровне-10» и повёз вверх. Двери сомкнулись, отрезая запах пота и дешёвой еды. Воздух в кабине был стерильным, с лёгким привкусом озона — такой же, как в лаборатории.
— Слышал про совещание? — спросил Чэнь, глядя на цифры этажей.
— Да. «Зародыш-2». Я не заказывал этот проект.
— Значит, заказал кто-то другой. Может, Воронцов?
Артём промолчал. Генерал Воронцов появлялся в лаборатории раз в месяц, но его присутствие всегда ощущалось — как запах гари, который не выветривается из комнаты.
Лифт остановился на «Уровне-3». Двери разъехались, и Артём шагнул в коридор, который мало чем напоминал подземный город.
Пол здесь был из матового стекла, под которым мягко светились голубые светодиоды. Стены — панели из органического стекла, за которыми виднелись ряды биореакторов, переливающихся зелёным и жёлтым. Воздух пах не озоном, а чем-то свежим, почти травяным — система ароматизации имитировала запах луга.
— Как будто в другой мир попадаешь, — невольно сказал Артём.
— Так и есть, — Чэнь усмехнулся. — Там люди живут как скот, а здесь — как боги. Только боги обязаны работать на скот.
Они прошли через шлюзовую камеру, где сканеры проверили их биометрию. Артём приложил ладонь к сенсору, подождал зелёного сигнала. Дверь отворилась, открывая главный зал лаборатории.
Стеклянные колбы в три человеческих роста, заполненные изумрудной суспензией, стояли в два ряда. Подсветка создавала иллюзию, что внутри колб движется жидкий свет — тысячи микроскопических водорослей кружились в питательной среде, ритмично пульсируя. Каждый биореактор имел свой номер и сенсорную панель, на которой горели показатели pH, температуры и уровня метана.
Артём подошёл к своему рабочему месту — столу, заваленному планшетами и распечатками. Здесь всё было привычным: запах реагентов, тихое гудение компрессоров, далёкий звук шагов ассистентов в соседних отсеках.
— Доброе утро, — голос раздался из динамика. В углу лаборатории мигала иконка голосового помощника. — Сегодня запланирован запуск эксперимента по штамму 7-Б. Также в десять часов — совещание в конференц-зале «Альфа». Присутствие обязательно.
— Спасибо, Джей, — отозвался Артём, хотя знал, что ИИ не нуждается в благодарности.
Он подошёл к биореактору номер семь, который стоял в дальнем конце зала, слегка в стороне от других. Это была его гордость — экспериментальный штамм, выведенный вручную, методом проб и ошибок. В отличие от остальных, этот реактор имел дополнительный слой защиты — бронированное стекло, способное выдержать разгерметизацию.
На панели горели цифры: усвоение метана — 98.7%, скорость роста — в пределах нормы. Артём облегчённо выдохнул. Значит, ночные изменения параметров не навредили колонии.
— Артём, — Чэнь подошёл к нему с планшетом в руках. — Я глянул прогноз на завтра. Погодный центр обещает «метановый шторм». Выход на поверхность отменяют для всех гражданских.
Артём резко обернулся.
— Что значит отменяют? У меня разрешение на субботу. Я согласовывал с отделом логистики.
— Согласовывал. Но шторм сильный — говорят, будет видимость меньше пяти метров, кристаллы метана могут повредить фильтры. Техника безопасности.
Артём сжал кулак так, что ногти впились в ладонь.
— У меня дочь ждёт. Я ей обещал.
Чэнь пожал плечами, но в его глазах мелькнуло что-то похожее на сочувствие.
— Поговори с Воронцовым на совещании. Может, он даст тебе служебный допуск. Если ты так нужен проекту «Зародыш-2», он сделает для тебя исключение.
Артём смотрел на биореактор, в котором бесконечно кружились зелёные точки. Ему нужно было выиграть время. Всего несколько часов на поверхности — чтобы Аня увидела хоть что-то кроме бетонных стен.
— Хорошо, — сказал он. — Я поговорю.
Он подошёл к терминалу и открыл рабочий журнал. В заметках к штамму 7-Б он добавил новую строку: «24.05.56 — проверка устойчивости к перепадам давления. Требуется калибровка сенсоров».
На самом деле он вносил эти правки уже неделю, создавая себе оправдание для дополнительного времени в лаборатории. Но сегодня это казалось неважным. Сегодня ему нужно было думать о другом — о том, как пробить стену бюрократии и показать дочери небо.
Он перевёл взгляд на стеклянные стены лаборатории, за которыми кипела искусственная жизнь. Контраст с мигрантскими ячейками был настолько резким, что иногда Артёму казалось, будто он существует в двух мирах одновременно.
«Там они спят в ящиках, — подумал он. — Здесь водоросли живут лучше, чем люди. Может, это и есть наша цивилизация?»
Он усмехнулся своим мыслям и вернулся к планшету. Через два часа начнётся совещание. А потом — ещё один день работы в стеклянном раю, который построен на костях мигрантов.
Артём посмотрел на часы: 7:03. До встречи с Воронцовым оставалось три часа. Он решил, что за это время успеет проверить все показатели реактора и написать отчёт по штамму 7-Б. А заодно — придумать, как сделать так, чтобы суббота всё-таки состоялась.
Глава 3. Цена плана
Артём работал уже два часа, когда планшет на столе пискнул уведомлением. Он не сразу оторвался от микроскопа — водоросли штамма 7-Б демонстрировали странное поведение, которого он раньше не наблюдал. Клетки делились быстрее обычного, но с неправильной ориентацией, образуя не круглые колонии, а цепочки. Это могло быть как признаком эволюционного скачка, так и первым симптомом мутации, которая погубит всю культуру.
— Чёрт, — пробормотал он, делая пометку в журнале.
Планшет пискнул снова. Артём взял его в руки, разблокировал экран и увидел сообщение от Медицинского регистрационного центра «Терраса-7».
УВЕДОМЛЕНИЕ ОБ ИЗМЕНЕНИИ СТАТУСА ПАЦИЕНТА
Пациент: Нестерова Анна Артёмовна, 12 лет
Диагноз: Синдром Метанола, первая стадия (хроническая форма)
Дата последнего обследования: 24.05.56
Результаты: уровень метаболитов метана в крови — 14.3 мг/л (предыдущий показатель — 12.1 мг/л). Динамика — положительная (рост на 2.1 пункта). Рекомендация: повторное обследование через 14 дней. При сохранении тенденции — перевод на вторую стадию и назначение усиленной терапии.
Внимание: страховой полис пациента (тип «Корпоративный-Стандарт») предусматривает полное покрытие расходов только при условии выполнения плановых показателей закреплённого сотрудника (см. Приложение №7 к трудовому договору). При снижении эффективности сотрудника более чем на 10% от плановых значений страховое покрытие может быть пересмотрено.
Артём перечитал сообщение три раза. Сначала цифры не укладывались в голове: 14.3 мг/л. Ещё два месяца назад было 11.8. Он думал, что стабилизировал состояние дочери — диета, фильтры, ежедневные ингаляции. Он верил, что водоросли, над которыми он работает, смогут очистить воздух быстрее, чем болезнь прогрессирует.
Он ошибся.
Артём отложил планшет, снял очки-линзы и потёр переносицу. От резкого движения микроскоп качнулся, и образец на стекле размазался — ещё одна ошибка, ещё одна потеря. Он выругался сквозь зубы, но не громко — в лаборатории была тишина, и ассистенты в соседнем отсеке не должны были слышать его слабость.
Он взял планшет снова. Нажал на номер врача — доктора Елены Павловны, которая вела Аню уже три года.
Голос в динамике был уставшим, будто у врача тоже выдалась тяжёлая ночь.
— Артём Сергеевич, здравствуйте. Я знала, что вы позвоните.
— Елена Павловна, что за чёрт? Вы говорили, что две недели назад всё стабильно. А теперь рост на два процента.
— Я понимаю ваше беспокойство. Но, Артём, стабильность в нашем деле — понятие относительное. Организм ребёнка адаптируется к фильтрам, находит обходные пути. Метановые соединения проникают через кожу, через слизистые. Даже при идеальной герметизации скафандра девочка дышит воздухом в каюте.
— Я заказал новые фильтры месяц назад. «Комфорт-Плюс», с угольной прослойкой.
— Мы проверили качество воздуха в вашей каюте. Показатели в пределах допустимых для детского организма. Но вы должны понимать — допустимые нормы были написаны десять лет назад, когда никто не знал о долгосрочных эффектах. Дети, которые родились после 2040 года, — это экспериментальная группа. Мы учимся на них.
Артём сжал планшет так, что пластик хрустнул.
— И что вы предлагаете? Переезд на поверхность?
— Переезд не поможет. Там концентрация метана выше в пять раз. Единственное, что может замедлить прогрессирование, — усиленная терапия. Но для неё нужны препараты, которые не входят в базовый страховой пакет. Вы понимаете, о чём я?
— Понимаю, — глухо сказал Артём. — Мне нужно платить.
— Если вы сохраните текущие показатели эффективности, корпорация может согласиться на частичную компенсацию. Я уже отправила заявку в социальный отдел. Но, Артём, если ваш план будет недовыполнен хоть на один процент — они откажут. Это бюрократия, вы знаете.
— Спасибо, — сказал он и нажал отбой.
Он поставил планшет на стол, закрыл глаза и попытался дышать ровно. Через два часа совещание с Воронцовым. «Зародыш-2» — что бы это ни значило. Если это новый проект, он может потребовать дополнительного времени, отвлечь от основной работы над штаммом 7-Б. А если отвлечься, то план будет сорван.
Артём открыл рабочую страницу и просмотрел текущие показатели. План на этот месяц: десять отчётов по культурам, три экспериментальных запуска, два теста в открытой среде. Пока он выполнял всё — даже с перевыполнением. Но если Воронцов прикажет переключиться на «Зародыш-2», половина работы пойдёт насмарку.
Он открыл файл с трудовым договором, нашёл Приложение №7. Коротко, чётко, без намёка на человеческое лицо:
«Корпорация обязуется предоставить полный пакет медицинских услуг для членов семьи сотрудника, включённых в страховой полис, при условии выполнения сотрудником плановых показателей в полном объёме. Отклонение от плана более чем на 5% в течение календарного месяца влечёт за собой пересмотр условий страхования. Отклонение более чем на 10% — аннулирование полиса.»
Аннулирование полиса. Прекращение терапии. Переход на минимальное обслуживание — базовые фильтры и кислород, без лекарств, без врачебного контроля. Для Ани это означало одно: год, максимум два, а потом — медленное угасание, как у матери.
Артём провёл рукой по лицу. Он хотел закричать — в этой стеклянной тишине, среди зелёных колонн с водорослями, которые никогда не болели и не умирали. Но он сдержался. Вместо крика он открыл черновик письма и начал печатать:
«Уважаемый отдел кадров, я подтверждаю выполнение плана за текущий месяц в полном объёме. Запрашиваю согласование усиленной терапии для дочери согласно заявке доктора Елены Павловны. Прилагаю текущие отчёты по штаммам и график экспериментов…»
Он писал механически, слова сами ложились на экран. Но одна фраза заставила его остановиться. В конце письма, после всех формальных просьб, он дописал:
«Прошу также рассмотреть возможность внеочередного выхода на поверхность для ребёнка в ближайшую субботу. Медицинские показания: необходимость психологической разгрузки и воздействия естественного ультрафиолета.»
Он знал, что ультрафиолет не лечит синдром Метанола. Но он должен был попытаться. Если он не выполнит хотя бы это обещание — то на что он вообще способен?
Артём отправил письмо и подошёл к биореактору номер семь. Внутри изумрудная суспензия кружилась в своём вечном танце. Он нажал кнопку дополнительного анализа — и на экране высветились новые данные.
Штамм 7-Б поглощал метан на 99.1% — улучшение на 0.4% за ночь. Водоросли мутировали, и мутация была полезной.
— Ты — моя единственная надежда, — прошептал он, глядя на зелёное свечение. — Если я выведу тебя в промышленные масштабы, воздух очистится. И тогда лечение станет не нужно. Она просто выздоровеет.