20 см. И другие 20 см

I

Заседание Попечительского совета затягивалось до ночи. Глава совета уже думал немного развлечь высокое собрание и начал рассказывать анекдот, но тут раздался телефонный звонок. Схватив трубку, председатель свободной рукой замахал всем присутствующим, объявляя перерыв, мол, сходите куда-нибудь, прогуляйтесь. Все стали выходить.

Через пустую приёмную, в которой по случаю позднего часа уже не было секретарши, Фарн вышел в холл, оттуда прогулялся по тёмному коридору, затем зашёл в студенческий туалет. Он уже мыл над раковиной руки, когда рядом пристроился ещё один муравей. Тот был из новых попечителей, избранных лишь недавно, но уже заимевших в совете немалую силу. Их сила была в их простоте.

— Кажется, в прошлый раз мы толком не познакомились. Меня зовут Гаврон, — сказал муравей и протянул ещё мокрую руку.

Фарн тщательно вытер бумажным полотенцем свою правую, оставив комочек на всякий случай в левой, и тоже протянул руку.

— Фарн.

Рукопожатие вышло влажным, но сильным.

— А кто вы по образованию?

— Познавший жизнь. Хотя по первому — учитель географии и биологии.

— Ну понятно. А я, как вы можете подумать, шахтёр.

Я подумал, усмехнулся про себя Фарн. «Шахтёрами» в народе называли сотрудников ТСС, то бишь Тайной следственной (или, может, сыскной или, снова до кучи, секретной) службы — так по-разному муравьи раскрывали аббревиатуру, соглашаясь лишь в том, что её агенты в последнее время усиленно рыли во всех направлениях.

— А чем сейчас занимаетесь? — последовал новый вопрос «шахтёра».

— Производством дверей и лестниц, — ответил Фарн.

— Лестниц! — выделил голосом Гаврон и чуть поднял указательный палец своей жёсткой красной руки с твёрдыми колючими волосками. — И, конечно, лицензию на производство лифтов вам всё никак не дают?

— Конечно, — ответил Фарн и внимательно посмотрел на этого муравья, нарочито исказившего слово «лицензия». Было произнесено как «лишенсия».

Судя по двусложности имени, Гаврон относился ко второму ген-поколению муравьёв, к более высокой касте, чем Фарн, да и с виду он меньше походил на простую рабочую особь. И всё-таки. Голова у него ещё очень походила на красную недозревшую сливу, косо посаженную на тонкую шею, да и плечи, на которых держался костюм средней ценовой категории, были слишком узки. Однако фасеточные глаза, расположенные по бокам головы, смотрелись уже не таким большими, как у представителей низшей касты, а по форме стремились к тому эталону красоты, который в народе назывался «как у испуганной лошади» — пусть они по-прежнему не имели ни осмысленной глубины, ни более-менее различимых зрачков. Рот у Гаврона тоже был поскромнее, посимпатичнее, с претензией на приобретённое благородство, хотя жвалы пока лишь только стремились к рудиментарности, а вот усики-бровки уже были короткие, что называется, косметически ущемлённые.

Всё это Фарн отметил по себя чисто машинально. Сам он вышел из той среды, где никто не мог произвольно менять облик и функции своего организма, но зато мог гордиться, что нынешнего своего положения в жизни он добился исключительно сам, своей головой, уж с какой ни появился на свет.

Туалет они покинули вместе, на ходу перекинулись ещё парой фраз, а потом уже Фарн не сумел отказать Гаврону в его желании вместе покурить. В коридоре они открыли окно, то, чья рама наиболее легко поддалась, и уселись на подоконнике.

Гаврон тотчас вспомнил какую-то историю из студенчества и пустился в долгое нудное описательство, Фарн вежливо реагировал. Вдруг сверху раздались стуки, они приближались, то гулкие по железу, то глухие, шмяк-шмяк — по бетону. Стуки становились всё громче, и вскоре мимо пролетело тело какого-то муравья. Бедняга размахивал всеми конечностями, как будто был ещё жив. Может, и.

Курящие на миг отвлеклись, и Гаврон на пару секунд замолчал. Но оба не посмотрели ни вверх, откуда прилетел муравей (да это было и невозможно, потому что сверху окно прикрывалось специальным козырьком — вот именно из-за таких случаев, чтобы тело случайно не повредило окно). Не посмотрели они и вниз, куда летел муравей, продолжая стучать по навесам и козырькам, хотя вниз смотреть было проще — взгляд скользил, как с горы, а вернее, по склону гигантской расцвеченной вечерними огнями воронки, на дне которой клубился красный туман и куда несчастный муравей всё падал и падал, подскакивая и крутясь.

Похороны наконец закончились.

Прервав свой поток воспоминаний, Гаврон неожиданно спросил:

— А как вы объясняете это детям?

— Что?

— У вас есть дети?

— Да.

— И как вы объясняете детям, почему Земля круглая?

— Вы про анекдот? — Фарн не сразу понял, что его спрашивают про тот анекдот, который глава Попечительского совета уже начал рассказывать, но его прервал телефонный звонок.

— Да. Старик вроде начинал интересно.

Фарн заставил себя улыбнуться. Когда-то он был учителем в школе и ещё в молодости установил для себя, что все, даже самые сложные вопросы обязаны сводиться к самым простым, детским, типа: что? как? почему? — очень лёгким и скачущим, словно мячики, и надо лишь незаметно к этим трём подкинуть ещё один, свой, четвёртый — зачем? Да, зачем. Зачем Земля круглая?

Гаврон этого вопроса не задал, в Фарн не счёл нужным отвечать сразу. Он взял свой окурок в щепотку и аккуратно, короткими тонкими плевками профессионала заплевал огонёк. И лишь потом выбросил свой окурок в окно. Гаврон же выбросил свой горящим. Красная искорка подскочила на какой-то неровности под окном и попала в расщелину стены, где ещё долго гасла. Оба зачем-то посмотрели туда, немного высунувшись наружу, потом посмотрели друг на друга, потом подняли головы вверх. Козырёк над окном отсекал половину небосклона, и ночное небо над верхним краем воронки имело чёткую форму полкруга. Там не было звезд, там не было ничего, только гладкая тёмно-синяя крышка ночи, теперь всё заметнее контрастировавшая с красным сполохами на дне воронки.

— Вы хотите спросить, как я объясняю детям, почему земля круглая? — повторил Фарн.

— Именно, — подтвердил «шахтёр», глядя собеседнику прямо в глаза.

Фарн любил детей-почемучек. Не любил только тех, которые специально придумывают вопросы, но потом вовсе не слушают ответ, а поспешно придумывают своё следующее «почему». Однако сейчас его спрашивали с явной целью услышать.

— Хорошо, — сказал он. — Я им говорю так. Сначала Земля была плоской. То есть сначала все считали, что она плоская, как блин. Но потом стали говорить, что Земля круглая, как шар. А затем учёные всех переубедили, что на самом-то деле она имеет форму тора, бублика, пончика, и с этим тоже никто не спорил. А вот теперь мы всё якобы чётко видим, что она имеет форму воронки, то есть перевёрнутого конуса. Кто тут прав? — Фарн выдержал подобающую паузу. — А прав тот, кто считает, что все эти утверждения чисто временные. В смысле, какое время — такие и утверждения. Впрочем, взгляните сами, — и он учительским жестом очертил пространство за окном. — Разве Земля вам кажется квадратной или треугольной?

Гаврон засмеялся. Смех его был сдержанным, глуховатым, но при этом в его плоских фасеточных глазах промелькнуло несколько живых искорок, словно передразнивающих огни города.

— Треугольной она мне немного кажется, — сказал он, и тогда засмеялись оба.

В кабинет ректора они вернулись почти друзьями.

Попечительский совет решал вопрос денег. Глава совета, престарелый Диметрион, бывший министр производства продовольствия, относился к четвёртому ген-поколению муравьёв, к их высшей касте, отчего и походил на людей в высшей степени. Он был наглядный пример того, что человекопоклонничество — не пустой звук. Эта религия будет вечной. Потому что именно люди и создали красных муравьёв. Создали их по своему образу и подобию. Во всяком случае, они старались. Возможно, не у всех эти акты творения удались. Возможно, не все имели к этому призвание или просто не все оказались достаточно образованными людьми. Из-за этого муравьи впоследствии разделились на касты. Хотя, в принципе, это мало что меняло. Потому что людей-творцов было слишком много, и свой вклад вносил почти каждый. Зато вместе они сотворили не только самих муравьёв, но и каждый предмет их муравьиного мира. Буквально каждый, какой бы ни взять — ложку, вилку, стул, авторучку, дверь, лифт, дорогу, машину, бензин, электричество, интернет, сам воздух, воду, еду, все овощи и все фрукты и, вообще, всё. Всё это, взятое по отдельности, было кем-то специально придумано, продумано, а затем скрупулёзно воплощено. Так что, в принципе, каждая вещь имела своего творца, демиурга, которого, чисто по-людски, следовало почитать и благодарить, и молитвенно просить о продлении дарованных им благ. Молиться всем предлагалось в огромном и светлом Храме всех людей, где, куда, согласно неписаному закону, каждый из живущих муравьёв был обязан хотя бы раз в жизни заглянуть и поблагоговеть. И многие туда действительно ходили. Остальным же хватало общения с людьми через использование их предметов в быту, в жизни.

Когда Фарн и Гаврон вернулись в кабинет ректора (сам он тоже присутствовал, но старался ничем не выделяться на фоне остальных) глава Попечительского совета уже заканчивал свой доклад, о чём был телефонный звонок. И от кого тоже. От кого! Диметрион то и дело выворачивал голову назад и вверх. На стене висел электронный портрет президента Мирмиколеона. Звонок был из его администрации.

Из всех обитателей города только Президент мог считаться представителем пятой, венчающей все акты творения, касты муравьёв. Мирмиколеон им и был. Он единственный имел облик совершенного человека. Президент, во-первых, был лыс. То есть не имел на голове никаких острых и твёрдых волосков. Он также был почти бел. Пусть не бел, но розов лицом. Его крошечные глазки располагалась скорее спереди, чем с боков. Наконец, его подбородок, и без того слабо выраженный, как у всех муравьёв, здесь почти полностью отсутствовал. Ракурс портрета был таков, что президент смотрел на своё население как бы исподлобья, демонстрируя, прежде всего, свой яркий и сияющий, словно солнце, лоб.

Этот лоб, собственно, и был единственное муравьиное солнце — как вторая ипостась Мирмиколеона. Первая была много проще, потому что напрямую проистекала из его имени. Муравьиный Лев — так его имя переводилось на язык красных муравьёв.

Деньги нашлись. Деньги выделили. Звонок из Администрации Президента именно о том и был. После множества обращений и петиций АП наконец-то согласилась на очередной транш, и теперь университет, мог безбедно просуществовать ещё пару лет.

Напряжение у членов совета резко спало, все задвигались, заулыбались, кто-то встал и принялся прохаживаться по комнате, кто-то начал искать взглядом ректора. Ректор лично прикатил откуда-то сразу два сервировочных столика, толкая один свой правой, другой — левой рукой, но у левого было плохо с колесом, так что ректору приходилось подбадривать его коленом. Оба столика были плотно заставлены бутылками и закусками.

Фарн и Гаврон покинули расположение университета заполночь и навеселе. Резкий холодный ветер настиг их в университетском сквере. Сразу захотелось вернуться в здание, хотя в городе никаких зданий по сути не существовало. Только фасады. Только одни фасады по склонам обитаемой воронки. Все офисы, конторы, учреждения, общественные заведения и жилые дома располагались в вырытых пещерах, и лишь некоторые парки, скверы, площади и некоторые дороги имели открытый вид на природу. Все остальные места поражали обилием навесов, козырьков, галерей, закрытых террас, теневых парусов и даже скошенных портиков.

Старый университетский сквер был открыт всем ветрам, однако какой-то ветер пронизывал до костей. Это так говорится. Оба муравья, разумеется, понимали, что скелета в их теле нет, что заменой костям служит их собственная кожа, хитиновая оболочка, ну, сейчас немного пупырчатая, зато наполненная алкоголем, что в какой-то мере опять приближало к человеческому, слишком человеческому. От холода Фарн сразу вспомнил про свою машину, оставленную на подземной парковке, только Гаврон об этом уже подумал. Он сказал, что им сейчас никак невозможно за руль, и он вызовет такси, и он вызвал по телефону такси.

— Где вы живёте? — спросил Гаврон, когда они садились.

Фарн не хотел признаваться, но Гаврон как будто всё продумал заранее и сам назвал таксисту нужный адрес. Стало неспокойно.

Дорога по серпантину шла вниз. Нижний ярус жилых кварталов, исторически называвшийся Спальный пояс, располагался почти в самом низу воронки, в той его самой узкой и последней обитаемой части, где ночами по стенам бегают багровые отсветы и порой пахнет серой. Детям объясняли, что это из-за нефтеперерабатывающего завода, на котором удаляют из нефти лишнюю серу, но иногда случаются выбросы.

— … Так вы читали? — услышал Фарн, потому что Гаврон внезапно замолчал. Он постоянно о чём-то говорил, а тут, видимо, задал вопрос.

— Что? — переспросил Фарн. Его голова становилась всё более тяжёлой, и он очень хотел, чтобы все помолчали, включая таксиста, который, похоже, и затеял дискуссию.

— Вы читали «Последнюю оптическую иллюзию»? — повторил Гаврон, повернувшись к своему спутнику. Глаза у «шахтёра» блестели, как отполированный пластик.

Фарн немного напрягся.

— А разве она запрещена?

— Нет.

— Не рекомендована?

— Нет.

— Ну тогда…

— Допустим.

— Читал, — нехотя сознался Фарн. Ему резко захотелось спать, и он всеми ладонями и локтями начал протирать свои большие фасеточные глаза по обеим сторонам головы. Обычно такое помогало.

Какие к чёрту иллюзии!

В этой книге не было ничего криминального, абсолютно ничего подрывающего основы. В ней даже не описывалось, а лишь только предполагалось, что их миру, миру красных муравьёв, их большой воронке в земле, наверху противопоставлена такая же большая гора. Она тоже имеет форму конуса, но уже нормального конуса, никак не перевёрнутого. И на этой горе вот тоже — как интересно! — живут муравьи. Только чёрные муравьи. Ну, живут себе и живут. Лишь не могут спуститься вниз. Напротив, под конец жизни каждый чёрный муравей должен ползти по горе верх. Для этого ему сначала надо преодолеть пояс снега, потом ледников, потом идут голые отвесные скалы. А на самой верхней скале сидит их Муравьиный Орёл, он зовётся Аквилолеон, и он просто склёвывает подобравшегося к нему муравья. Вообще-то, вся книга, конечно, чистая фантастика, некогда даже очень популярная, но потом он ней все забыли.

Правда, говорят, что из книги удалена последняя глава, в которой говорится, что все чёрные муравьи заражены каким-то грибком. Именно он заставляет их подниматься всё выше и выше и скармливать себя Муравьиному Орлу. Ибо в том-то и заключена великая тайна перерождения всего живого. Потому что в желудке Муравьиного Орла все тупые чёрные муравьи превращаются в благородных красных и уж оттуда… Но этой части никто не видел и не читал.

Хотя таксист, конечно, и видел, и читал. Но таковы все таксисты.

Жены дома не было. Фарн-а работала акушеркой в роддоме, сутки через трое, и сегодня как раз была её смена. Дочь спала. На всякий случай, Фарн заглянул и в комнату сына, но там было пусто. Сын теперь жил отдельно. Отделился. Вместе со своей новой подругой, весьма продвинутой особью, он снимал квартиру поблизости. Рядом, в том же квартале.

Сзади послышалось шебуршание.

Фарн скривился, оттого что Гаврон припёрся за ним следом, навязался к нему в гости, но стряхнуть с себя прилипчивого приятеля почему-то никак не получалось. Тот словно выделял вокруг себя какую-то сладковатость, происходящую, вероятно, от наделённости той долей власти, которой, по-видимому, обладают все сотрудники тайных спецслужб. Власть эту он уже успел продемонстрировать. В подъезде перегорела одна из лампочек, и в том углу, где висели почтовые ящики, скопилась полутьма. В руке Гаврона внезапно появился фонарик, и он внимательно осмотрел все почтовые ящики, возможно, на предмет, не торчат ли из них какие-нибудь неположенные листовки. Можно было не сомневаться, что в месте сочленения его заднеспинки с брюшком легко нашёлся бы и пистолет тоже.

— В юности вы состояли в дискуссионном клубе «Двадцать сантиметров», ведь так? — спросил гость, когда они сели пить кофе.

— Я больше не интересуюсь политикой, — сухо ответил Фарн и не удержался: — А что?

— И часто вы там бываете?

— Иногда. Там сейчас пивбар. Пивнушка. Пивняк. А я просто люблю пиво…

— И… — уловил незавершённость интонации Гаврон.

— Без «и». Просто пиво.

— Или просто «двадцать сантиметров».

— Да. А что тут такого? Когда-то нас учили, что муравьи видят мир только на двадцать сантиметров, — он сухо усмехнулся, — вот только бы узнать, сколько один человеческий сантиметр составляет.

— Вы пытались, — то ли спросил, то ли просто констатировал Гаврон.

Фарн молчал. Гаврон тоже молча сделал глоток кофе, потом облизнул своей правой мандибулой верхнюю губу и переменил тему.

— Ваш сын… — сказал гость. — Ваш первый сын, — голосом подчеркнул он, — он ведь тоже учился в училище транспорта, так?

Фарн медленно кивнул. Первый сын умер. Но об этом не принято было говорить. Даже официальная версия его смерти избегала упоминать об участии в некоем студенческом заговоре, а в семье эта тема была вообще табуирована. «Да! В училище транспорта. Тоже! — хотелось выкрикнуть Фарну. — И что?»

Впрочем, при случае, он мог бы даже развить эту тему. Он давно добивался, чтобы хотя бы второй его сын, второй и теперь единственный, поступил в университет знаний. Просто знаний. Не в училище транспорта, геологии или сельхоз. Для этого Фарн уже много лет состоял членом Попечительского совета их единственного университета, перечислял в его фонд немалые деньги, очень немалые для его фирмы деньги, и тоже очень расстроился, когда и второго сына не удалось туда протолкнуть. Но теперь, он надеялся, что добьётся, чтобы туда поступила дочь. Квота для низших каст была очень маленькой, но счастливые случаи бывали.

Гость опять что-то говорил. Странным образом он коснулся темы диссертации, которую недавно защитил сын. Фарн напрягся. Что-то в голосе гостя изменилось.

— Вы знаете, чем он занимается?

— Да-да, я знаю, — быстро ответил Фарн, спеша показать, что он полностью в курсе жизни сына и что в его деятельности ничего противозаконного нет. — Он занимается темой сверхуплотнения горной породы. С тем, чтобы создавать такие проходческие щиты, которые будут двигаться под землёй очень быстро.

— Как дождевые черви? — подобрал ожидаемое сравнение гость.

— Да, но принцип другой, — Фарн даже обрадовался, что ему удалось переключить тему. — В отличие от червей, грунт в машине сначала сильно уплотняется. Очень сильно, в десятки раз по объёму, это происходит в передней части агрегата, и затем, в таком сжатом виде, он, то есть грунт, он проходит по центральному стволу всего проходческого щита, словно по кишечнику, а на выходе снова разуплотняется и занимает своё прежнее место. В принципе, после этого в горной породе даже дырки не должно оставаться. Понимаете?

— Да-да-да, — закивал Гаврон, тоже будто обрадовавшись теме. — Я видел в новостях. Проходческие щиты, которые не оставляют за собой никакого прохода. Парадокс. Правда, говорят, на Земле для такой силы сжатия надо воспроизвести плотность нейтронной звезды. Или даже чёрной дыры. Так что, как ни крути, а без какой-нибудь дырки вам всё же не обойтись! — Гаврон отрывисто хохотнул, а потом вдруг понизил голос и пригнулся к столу, словно боясь, что его подслушают. — Однако наверху, — он кивнул на потолок, — возникают опасения. — После этого он выдержал долгую паузу, чтобы Фарн мог спросить «какие», но хозяин молчал. Гость распрямился и откинулся на спинку стула.

— Вы хотели мне что-то сказать.

— Я? — удивился Фарн. Он ничего не собирался говорить.

— Вам не очень понравилось, когда я пошутил про плотность чёрной дыры. Вы подумали, а откуда ваш сын возьмёт такое количество энергии, разве нет?

— Да нет.

— И всё-таки.

— Я не знаю, откуда он может взять такое количество энергии, — сказал Фарн и тут же испытал стыд, что таким построением фразы он как будто нечаянно предал сына, отстранился от него перед лицом чужого человека. Надо было сказать обезличенно или использовать местоимение «они».

— Вы же были учителем физики…

— Нет. Географии и биологии. Хотите, я заварю ещё кофе? Или, может, чай? — спросил Фарн, вставая.

— Нет. Присядьте. Присядьте, — настоял Гаврон. — Вы когда-нибудь спрашивали себя, куда, например, девается вся эта земля, вынутая из наших пещер? А это десятки, сотни, тысячи, миллионы кубов. Куда?

— Я не знаю.

— И все не знают. Но при этом все думают, что она каким-то чудесным образом выбрасывается наружу.

— Я не знаю. Я просто делаю двери и лестницы. Железо и дерево. Гарнитура, фурнитура, крепёж…

— А потом появляются книги, подобные «Последней оптической иллюзии» с её нелепыми бреднями о горе чёрных муравьев. Ваш сын когда-нибудь произносил при вас слово «террикон»?

— Нет, мой сын при мне никаких таких слов не произносил, — твёрдо ответил Фарн и спокойно выдержал долгий взгляд «шахтёра».

— Вы мне нравитесь, — резко изменил интонацию гость и начал собираться. — Но, возможно, вам стоит внимательнее приглядеться к окружению вашего сына.

— Он взрослый муравей. А в чём дело? Вы знаете, где он сейчас?

— С ним всё в порядке, а мне уже пора. Проводите меня.

Гость вызвал такси. На лифте они спускались молча, а когда выходили, в подъезде им встретилась соседка, очень весёлая разбитная муравьиха с каким-то своим приятелем, который старался её поддерживать, но только из расчёта на взаимность. При виде Гаврона, субъекта явно не местного разлива, соседка на мгновение растерялась, потом ойкнула и принялась откровенно заигрывать. Гаврон ей что-то ответить, соседка громко расхохоталась и стукнула его по плечу. Как-никак плечо у «шахтёра» было всё же шире, чем у её друга.

Такси пришлось ждать долго. Они стояли в подъезде, укрываясь от холодного ветра, и смотрели сквозь стеклянную стену, как на нижней поверхностях подъездного козырька играют красные сполохи. Ночью те играли особенно оживлённо, словно это именно их раздували подземные вентиляторы.

Сын неожиданно приехал утром и, мало того, на отцовской машине. Фарн даже не спрашивал, как это вышло и кто именно его надоумил забрать оставленную на университетской парковке машину. Всё как-то понималось без слов.

Фарн-а приехала с работы уже после девяти, она добиралась домой на общественном транспорте. Муж сразу понял, что у неё тоже была необычная ночь.

— Ты дозвонился до него? — спросила она, едва переступив порог. — Почему он не отвечал по телефону?

— Он уже здесь. Спит в своей комнате. Раздевайся и садись завтракать.

К этому времени их дочь уже встала и ушла в школу. Завтракали они вдвоём. Фарну несколько раз звонили с его фирмы, спрашивали, когда он может придти и подписать платёжные документы. Он сказал, что после обеда.

Разговаривали они долго, ещё и после того, как жена пошла в спальню и стала приготавливаться ко сну. Но ни к чему конкретному они не пришли. Сам же Фарн вновь и вновь прокручивал в голове мысль, что власти, по-видимому, опасаются разработки их сына. Теперь не только самой идеи, ранее чисто фантастической, но и предлагаемой технологии, позволяющей передвигаться под землёй очень быстро и без следа. В любом направлении.

— Понимаешь, меня всегда это беспокоило. Мы живём в земле, — продолжал Фарн вслух. — Фактически мы живём в земле. Всё наше окружающее пространство, помимо самой воронки, это всё земля, земля и земля. Не зря так и названа. Помнишь, мы смотрели сериал, где одну планету назвали Яблоком, помнишь? Ты спишь?