20 см. И другие 20 см

II

Клиника неврозов располагалась в пещере с искусственным небом. В сущности, это была просторная каверна почти идеально сферической формы. В самой нижней части был разбит сад и плескалось мелкое озеро, так что нижний корпус больницы частично стоял на сваях, в верхней — освещение создавали два подвижных светильника, один жёлтого света, с мощной лампой накаливания, другой — голубоватый, холодный, люминесцентный, но тоже шарообразный. Сложную систему кабелей и подвесов иногда заедало, и тогда жёлтому светильнику становилось неинтересно уходить на ночь, и он всячески мешал синему. Иногда они оба так причудливо сцеплялись, что висели на небе по несколько дней, пока вызванные электрики устраняли неисправность. Главный врач клиники доктор Андрелион сломал голову, чтобы объяснить пациентам, что тут вообще происходит.

Контингент, в основном, у него был очень непростой, образованный и любивший подискутировать. Библиотека клиники никогда не бывала пуста, кинозал тоже. Всё это увеличивало и без того высокую набожность пациентов, хотя доктор Андрелион умел вовремя купировать эксцессы. Он был сторонником радикальных методов лечения нервных расстройств и всю жизнь отстаивал метод «клин клином». Ради лечения своих подопечных он даже добился того, чтобы власти проделали отдельный проход в соседнюю каверну, где располагался Храм всех людей, и вот там, в этом храме, наиболее сложные больные проводили по нескольку часов кряду, обычно сразу после ужина и до двенадцати часов ночи, а потом возвращались умиротворённые. Лишь одна пациентка возвращалась ещё более возбуждённая.

— Танцует? — спрашивал доктор, просматривая последние записи в медкарте. Для этого он пригласил в кабинет её лечащего врача.

— Танцует, — ответил лечащий врач. — Вчера ночью вот опять.

— Снова на стене?

— На стене. Откровенный стриптиз. Ярко выраженный сексуальный подтекст. Бюстгальтер со стразами, эротическая комбинация, чёрные сетчатые чулки, две пары туфель на высоких каблуках…

— И как она только не сверзится на этих каблуках! — крякнул доктор.

— Держится, — сказал врач.

— Надо что-то решать. Как вы думаете, может, пора созывать консилиум?

— Я бы ещё понаблюдал, — сказал лечащий врач. — Динамика симптомов всё же оставляет надежду. И потом…

— Что?

— Всё же надо учитывать, что больная — тринадцатый ребёнок в семье и двенадцатая девочка подряд. В их касте девочки не должны так часто рождаться.

— Ну-у, — доктор тяжело вздохнул, выпустив из себя воздух. — Редко, но бывает. А что остальные дети?

— Без выраженных симптомов, а вот их старший и единственный брат проходил у нас углублённое обследование на предмет вегето-сосудистой дистонии. По результатам обследования было не рекомендовано заниматься тяжёлой атлетикой.

— И?

— Он стал шахматистом.

— И?

— Он умер.

— Куда вы клоните?

— Покушался на жизнь Мирмиколеона. Участвовал в студенческом заговоре.

— Н-да. Значит, был из тех?

— Да. Семья стоит на учёте, но, кроме нашего случая, никаких других отклонений не выявлено.

— Печально.

— Что печально?

— Всё печально, как видишь.

Когда лечащий врач ушёл, доктор Андрелион достал из кармана баночку с полосатыми желатиновыми капсулами. Положив одну в рот, он как бы с неудовольствием отменил, что та совершенно прилипла к его языку, и попробовал её стряхнуть. Он тряс головой так и эдак, мотал языком во все стороны и одновременно всем телом совершал весьма странные скачкообразные движения, никак не приличествующие уважаемому доктору. Извинить его могла бы, наверное, лишь пчела, вонзившая в язык старика жало и никак желавшая без своего жала улетать. Наконец, он устал и налил из графина воды. Вредной пчеле предстояло утонуть, а потом и раствориться в желудочном соке. Капсула, наконец, отклеилась, смылась в горло, и доктор с удовлетворением крякнул. Через несколько секунд жизнь вернулась в привычное русло.

Весь сотрудники клиники хорошо знали, что их главный врач не принимает лекарств, никаких лекарств, и что всё его пилюли плацебо, и что в капсулах простой мел, пусть даже не простой, а очищенный, и что в графине находится не вода, а обыкновенная водка, правда, тоже очищенная, дополнительно. Единственное, что главврач ещё помнил из фармакопеи — это пятьдесят грамм или двести таблеток активированного угля на литр.

Палн-а-12д танцевала на стене из чувства эйфории. После посещения Храма всех людей она всегда испытывала ощущение полёта, невесомости. Это ощущение всё длилось и длилось. Да и потом она ещё долго не засыпала, хотя ей давали целую пригоршню разноцветных пилюль и вежливо предлагали проглотить. Она лежала и вновь переживала то чувство, будто у неё за спиной отросли лёгкие прозрачные и шуршащие, и невидимые для других крылья и она летит. Другие идут, а она летит.

Храм всех людей тоже находился в большой и просторной каверне, но не сферической, а сильно вытянутой вверх, которую геологи ещё называли «жеода», что, как ни странно, переводится «подобная земле». А вот земли-то как раз там и не было. Все стенки жеоды были выложены чистейшими фиолетово-розовыми кристаллами аметиста. Благодаря подсветке, миллионы их граней калейдоскопично светились, искрились и создавали пространство совершенной невесомости, бесконечной оторванности от земли.

Но это была иллюзия.

В центре храма находилось алтарное помещение в виде куба, куда, как считалось, могут заходить лишь служители культа, а вот прямо из куба вырастала ритуально-молельная конструкция, чем-то напоминающая сдвоенную спираль ДНК. Две винтовые лестницы в любом случае отсылали именно к этому сравнению. И при этом они вились в воздухе вокруг многогранного столба, как и сами они, доходящего почти до самого купола. Это был Столп Творцов, предмет гордости и почитания всех красных муравьёв. Все грани этого столпа были полностью покрыты миллионами и миллионами фасеток, электронных матриц, каждый пиксель которой отображал чьё-то конкретное человеческое лицо, и подсчёту эти лица не поддавались. Ибо не было в мире человека, когда-либо жившего на Земле и каким-либо образом причастного к сотворению мира красных муравьёв, пусть даже лишь к созданию их одежды, изобретению умного механизма, рисованию новой буквы или написанию малой части какого-нибудь программного кода, чтобы он не был здесь увековечен. Увековечены были даже те, кто готовил этому человеку еду, строил дом, играл с ним в карты, воспитывал детей или улыбнулся утром в общественном транспорте.

Палн-а-12д, как заворожённая, смотрела на все эти лица, на вселенную этих лиц и, хотя достоверно не различала ни одного, понимала, что это именно они, все они, совокупно, поднимают её наверх и возносят куда-то ввысь, учат, собственно, летать. Пусть для этого ей, как и всем, нужно было сначала подняться по лестнице в виде двойной спирали ДНК.

Собственно, подниматься муравьям приходилось лишь по одной спирали, спускаться по другой, главное же было осуществить переход между ними. Этот переход совершался лишь в одном единственном месте, уже на самом верху, практически под куполом. Переходили по стеклянному, совершенно прозрачному и невидимому для глаз мостику. Многие муравьи застывали, видя перед собой пропасть. Некоторые требовали включить хоть какую-нибудь подсветку, чтобы мостик стал виден. Кто-то был подготовлен и заранее брал с собой поляризованные очки. Только даже в очках и с включённой подсветкой совершить требуемый переход «по воздуху яко по стеклу» решались не все. Иные предпочитали оставаться на месте и от страха умереть, ибо заповедано: «да никто не спустится по той лестнице вниз, которая идёт наверх, аминь». Тела таких бедняг по окончании службы выносили из храма, складировали на террасе у входа, а потом ночью сбрасывали на дно воронки. Но большинство, конечно, набирались мужества и совершали свой главный переход. Ибо велика была вера в людей. И чем сильней была вера, тем проще давался переход.

У Палн-ы-12д была собственная вера. Она больше верила в свои прозрачные невидимые крылья, те, что переносили её через пропасть, не позволяя ни пяточкой, ни носочком коснуться стеклянного перекрытия. Лишь поэтому для неё до сих пор оставалось загадкой, есть там мостик в действительности или его нет. Другим муравьям сама сила тяжести подсказывала, что он есть, а ей было даже сложно понять, о чём идёт речь. Глупа та подсказка, которую не к чему приложить.

В клинике также все хорошо знали, что главврач страдает бессонницей. В ночные часы пилюли к его языку прилипали особенно крепко, и требовался не один графин, чтобы их проглотить. Ночью доктор Андрелион частенько бродил по коридорам больницы, будил заснувших на посту медсестёр, заглядывал в палаты к больным и подолгу стоял то над одним, то над другим пациентом — пока снова не зачешется язык.

В палате Палн-ы-12д он произвёл небольшой обыск, однако не нашёл ни бюстгальтера со стразами, ни эротической комбинации, ни сетчатых чулок, ни двух пар туфель на высоких каблуках. Задумчиво постояв, он снял листок назначений, приколотый к спинке койки, и внимательно его прочитал. Подпись лечащего врача в последнее время становилась всё более нервной и дёрганной. Надо было уже что-то делать. Ладно. На следующей неделе он пошлёт этого лечащего врача в Храм всех людей сопровождать очередную группу больных, и, если врач не вернётся, его место займёт новый ординатор.

Сам доктор Андрелион в Храм всех людей никогда не ходил. Он не был религиозен.

III

Фарн тоже не любил, когда кто-нибудь умирал. Но бар-клуб «20 см» был тем местом, где смерть друзей неизбежно превращалась в аттракцион. Часто кто-нибудь умирал лишь затем, чтобы потом заявиться на собственные поминки с выражением: «Опа, а я жив!» Это уже стало игрой, тем не менее, если всех звали на поминки, то и приходили практически все, ну хотя бы в надежде, что умерший старый хрыч на этот раз не заявится живым. Но однажды не заявился лишь Будн, и тогда все горько смеялись, что своим светлым пятном на лбу он до жути похож на нового Мирмиколеона.

Первое ген-поколение красных муравьёв ещё умело отдыхать. Они пили жёлтое фруктовое пиво, первый искусственный нектар, изобретённый самими муравьям, а не людьми, они конкретно общались и конкретно презирали всех тех, кто пользовался гаджетами, иногда несильно дрались, но это когда сильно напивались, впрочем, врождённое соперничество проявлялось, скорее, в характере некоторых друзей, а не в стиле общения.

Сам пивбар в последнее время сильно одряхлел. Его зашарканный пол, обшарпанные стены и покривившиеся двери на кухню ещё помнили те лучшие времена, когда посетители дискутировали без пива или с малым его количеством. В целом, кроме количества, тут мало что изменилось — всё та же барная стойка, дюжина столиков, бильярд и всё та же открытая терраса с видом на огни НПЗ, где кому-нибудь обязательно приспичивало делать шашлык, а потом устраивать пожар.

В тот вечер все собрались, чтобы помянуть старого чёрта Черна, которого где-то наверху наконец выбросили из окна, да и заодно посмотреть, насколько он жив, курилка. Такие типы, как он, это про себя знали все, очень редко умирают по-настоящему. Хотя, разумеется, всякое бывало. Могло быть, что он тоже однажды не возвратится. Правда, Черн был настолько цепок и так ловко цеплялся всеми своими конечностями и мандибулами за жизнь, что уже плохо верилось, что однажды он пойдёт на корм нефтеперерабатывающему заводу. «Для таких и крематорий бассейн» — так тоже принято было говорить. И, тем не менее, владелец цветочного магазина, узкоглазый (овальноглазый) Цинн, сам лично видел, как толстяк пролетел вниз, снося своей тушей козырёк над витриной с цветами. Черн разгромил всё и ниже, потому что ниже находилась кальянная и оттуда повалил опиумный дым. Цинн, собственно, не возражал против дыма, потому что он сам, на паях, владел той кальянной под магазином и тайком окуривал свои цветы наверху. В магазине даже имелась специальная труба из нижнего помещения в верхнее, но она служила лишь против цветочной гнили, только.

В тот вечер старого чёрта заждались. Все были уверены, что Черн обязательно придёт, но он долго не приходил, так что многие уже сильно заколебались. Пивной нектар всегда был довольно крепок, правда, особи первого ген-поколения были тоже крепки. Один хромой Тимн совсем не держался на ногах. Его насильно усадили за другой столик, к Ленну и Цезну, игравшим в шахматы, но и оттуда Тимн по-недоброму косился на Чигна, всегда, как ему казалось, издевательски уступавшему ему в нарды, ну, просто как инвалиду.

Приязнь-неприязнь в их компании было дело обычное. Сталн очень уважал Грозна, но и сильно критиковал его за невоздержанность в быту и распутство. Тот же этим словно гордился и ещё оспаривал такие лавры у Герна.

Бисн в тайне завидовал Напну, превосходному бильярдисту, и оба стремились подражать Макну, профессионалу снукера.

Очень дружили Черн и Рузн. Вместе держались Карн и Гитн. К ним порой прибивался Лютн, но потом опять убегал язвительно покусывать Пална, который всё это время безуспешно вызвать на дискуссию то Магна, то Кофна. Те не отвечали. Магн отрешённо перебирал чётки, а двуволосинобородный Кофн упоённо читал книги своей молодости. За таким чтением он снова и снова погружался в те далёкие времена, когда в этом помещении заседал знаменитый дискуссионный клуб и гремели великие баталии. Как ума, так и воли. Спорящие постоянно приносили на подкрепу своим аргументам различные книги и в итоге создали небольшую библиотеку.

Фарн не держался особняком, но и тесную компанию ни с кем не водил. По старой дружбе, он пил и играл только с двумя муравьями, Цезном и Солном. Первый был помладше его, второй — чуть постарше, но когда-то они вместе мутили непростой бизнес, вместе ездили на рыбалку, играли в преферанс, да и теперь любили расписать пулю на троих. Фарн всегда ловил тот момент, когда Цезн продует Ленну в шахматы и, сердитый, придёт на их карточный столик, где, они, Фарн и Солн, тупо резались в очко, но при виде третьего тотчас брали свежую колоду.

— Раз, — сразу говорил один из них.

— Два! — тотчас выкрикивал другой.

— Играй, — улыбался третий.

Обычно Фарн дожидался, когда приходила его очередь раздавать, и он как бы случайно ударялся в воспоминания.

— А вы помните, как мы ездили в дальние пещеры на озёра? И как бешено клевал карась. Каждую минуту поплавок — тюк!

Произнося, Фарн словно забывал про свои карты, поднимал свой указательный палец, слегка подкидывал его вверх и затем резко клал набок, заодно положив и голову на плечо, в ту же сторону. Солн тоже клал голову на плечо, повторяя движение поплавка, и на лице Цезна появлялись первые признаки улыбки. Но всё ещё злой после проигрыша в шахматы, он подозревал, что эти двое пытаются подсмотреть его карты.

— Да, уезжали ведь рано утром и, чтобы не проспать, всю ночь играли в преферанс. С болваном, конечно, — подхватывал тему Солн, заказывая игру.

— Вист! — сразу говорил Цезн.

— Пас, — отвечал Фарн.

— Ложимся! — принимал решение Цезн, выкладывал свои карты на стол и принимался изучать карты партнёра.

Фарн откидывал на спинку стула и просто пил пиво. Когда он играл в карты, он всегда много заливал в себя пива, чтобы всегда иметь повод отойти в туалет и тем самым сломать темп игры. Ценз, в свою очередь, пил вино, поначалу очень осторожно, а Солн вообще был трезвенник. Зато щедро угощал всех. Было тайной Полишинеля, что через подставное лицо он давно владел этим баром, хотя и практически не вкладывал в него денег. В баре его волновали только официантки. Последние так и норовили присесть ему на колени. Солн был банкиром и привык окружать себя молоденькими секретаршами.

Они сыграли ещё несколько партий, периодически приговаривая что-то вроде «под игрока с семака» или «под вистующего — с тузующего», но и тут проигрывающий Цезн демонстрировал свой характер и настаивал, что надо говорить «под вистузá — с тузá»; партнёры ничего не имели против.

— Да, — время от времени продолжал вспоминать Фарн, — клёв на озёрах всегда был знатный. Помните, мы ещё за ужином начинали обсуждать и всё время говорили, что нельзя будет расписывать долгую пулю, потому что с утра надо будет ещё накопать червей…

Наступал момент, когда Фарн всегда волновался. С женой Цезна он познакомился ещё тогда, когда учился в аспирантуре и немного преподавал, а она поступила на первый курс. Тогда её звали Стебелёк, потому что такова была её талия. На биостанции их кафедры зоологии она смело препарировала лягушек, набивала чучела птичек, но панически боялась червей. Она всю жизнь боялась червей. Это объяснялось чем-то из её детства, но, в любом случае, лучше было при ней не произносить этого слова вообще. Потом они долго не встречались, но однажды, по бизнесу, его свели с неким молодым Цезном, а тот представил свою жену…

Очень странно, но и замужняя Цензн-а продолжала бояться червей. А они издевались, да. За ужином, перед ночной игрой в карты и последующей рыбалкой, кто-нибудь обязательно мог не удержаться. Кто-нибудь обязательно мог случайно ляпнуть про «пойти накопать…» и тотчас поправлялся «бубей». Но Цезн-а всё равно хваталась руками за горло, вскакивала и выбегала из-за стола.

«Накопать бубей» был тот эвфемизм, который скреплял и веселил эту троицу уже долгие годы. Никто из присутствующих в баре никогда не понимал, отчего это вдруг три старых картёжника принимались хохотать. И громче всех хохотал сам Цезн. В тот вечер вот тоже. Он пил уже много и теперь достиг того наигранно-игривого расположения духа, какие бывают лишь только у действительных тайных советников в самом расцвете сил. Официантка села ему на колени. Другая уже прочно угнездилась на коленях у Солна. Фарн извинился, что ему надо выйти.

Пока такси поднималось по серпантину наверх, он вспомнил, что как-то спросил у тайного советника: «А что, твоя супруга боится червей до сих пор?» Тот ответил «нет», и разговор больше не возобновлялся.

Цезн-а ждала его в номере гостиницы. Она не спрашивала, будет ли он кофе, а он не говорил, что сегодня она выглядит особенно восхитительно. Они просто шагнули друг другу в объятия и ещё какое-то время стояли, прежде чем лечь.

Утром Фарну позвонили сразу несколько муравьёв и со смехом рассказали, что Черн пришёл так поздно, что народ едва удержался, чтобы не выбросить его обратно.

IV

Настал понедельник, и с утренней пробежки, нагрузочной из-за выходных, Фарн-2с вернулся весь потный. Сразу прошёл в ванную, где сбросил с себя футболку и две пары шорт и голый полез под душ. Пока прохладные струи воды, омывали его красное тело, он в деталях обдумывал план предстоящего дня.

Такие планы он любил составлять именно во время пробежки и обычно на том отрезке, когда вдруг резко переходил на иноходь. Двухтактный бег, хотя и приближал муравья к человеку, врачами категорически не рекомендовался. Более полезными для центральной нервной системы считались трёхтактный галоп или четырёхтактный тёльт. Основная масса бегунов так и делала. Надев на голову наушники, они дробили ногами каждый в своём музыкальном ритме, и лишь один среди них раскачивался из стороны в сторону, как конь-иноходец.

В принципе, Фарн-2с не совершал ничего странного: каждый муравей волен чувствовать себя человеком. И чувствовал — кто во что горазд. У всех это проявлялось по-разному, но сын Фарна и Фарн-ы предпочитал бег. В иных случаях он просил считать себя атеистом. Да и в Храме всех людей он был всего один раз, ещё учась в школе, когда их водили на ознакомительную экскурсию. Чисто из любопытства полез по витой лестнице наверх и там, наверху, просто перепрыгнул с одной лестницы на другую, по которой спустился вниз, совершенно разочарованный. А когда вечером родители поинтересовались, и во сколько же это прыжков их сынок перепрыгнул через пропасть, он с гримасой ответил, примерно в шесть, благо что «шесть» у муравьёв было любимое число, и после шести могло начинаться «много».

Душ автоматически отключился. Это потому что Фарн-2с на минуту задумался и всю эту минуту стоял без движения.

— Чтоб тебя! — выругался он. Душ снова заработал.

По понедельникам он ещё и брился и, взяв электрическую машинку, встал перед зеркалом. Недельной твёрдости волоски и противно скрипели, и громко трещали, как разгрызаемые орехи, но затем порезы легко заживлялись, это когда машинка проходила по срезанным пенькам второй раз, увлажняя кожу лосьоном.

Он не сразу увидел себя в зеркале, потому что привык бриться, закрыв глаза, лишь на ощупь. А когда открыл глаза, вдруг увидел перед собой человека. Почти человека. Таким бы он был, если бы каким-либо образом достиг более высокой касты, как минимум, уровня третьего ген-поколения. Не в пример поколению отцов, теоретически он мог это сделать.

Фарн-2с вздохнул и отключил электронную функцию зеркала. На экране сразу появилось его грубое лицо, лицо обыкновенного муравья, но самца, но гаплоида, но не трутня, как учили в школе. К счастью, в школе давали избыточные знания, и они легко забывались.

— Ты с вечера забыла выключить зеркало, — сказал он, входя на кухню, где Персона-3д уже приготовила завтрак.

— И что? — уныло ответила Персон-а-3д, ставя перед ним яичницу с беконом.

— Ты знаешь, немного даже испугала, — он пробовал пошутить.

— Если тебя уже начали пугать люди, тебе надо сходить к врачу.

Он замолчал. С его подругой по утрам вообще лучше не разговаривать. Она окончательно просыпалась только к обеду, ближе к вечеру достигала состояния ограниченной вменяемости и лишь к ночи становилась самым умным, добрым и ласковым существом на планете. Бывали случаи, когда она целую ночь сидела за его домашним компьютером, завершая расчёты, которые он не успел сделать за день, или торопясь зафиксировать те его сумбурные мысли, которые он пачками выдавал после близости, после чего мертвецки засыпал.

Они работали вместе. Она — программистом в его лаборатории, и сами поначалу не верили, что продержатся вместе больше года. Неверие их обмануло. Незаметно они привыкли друг к другу, и, когда он утром включал на кухне телевизор, просматривая новости, она даже не поводила бровкой. Мира вокруг неё ещё не было. Как и её в этом мире.

Телевизор был старый, немодный, шестиугольный, во всю стену, он остался от прежних хозяев, и всё было хлопотно его выкинуть. Фарн-2с обычно включал только маленький фрагмент экрана, но и тот активировался неприлично большим шестиугольником. Фирма «Гексагон-К» давно уже не выпускала такие матрицы, с шестиугольными пикселями, повторяющими фасеточный глаз муравья. В моде были экраны с квадратными пикселями, что, как считалось, реальнее приближало шестиногие существа к существам с четырьмя конечностями.

Новости отдавали рутиной. Какой-то насупленный муравей, с титрами «военный эксперт», рассказывал о новых видах вооружений, которые красные муравьи могут применить против чёрных муравьёв, если и когда их дикие орды поползут к ним в воронку. Фарн-2с криво усмехнулся. Реальность существования чёрных муравьёв ещё никем не доказана, однако в арсенальных пещерах уже накоплены горы оружия. И все политики мира грозно заклинают, сами себя, что оно никогда не будет вытащено на свет.

Этот сюжет вдруг напомнил ему о том, как пару недели назад в новостях показывали и его самого. Снимали прямо в лаборатории. В кадре долго плавал макет-демонстратор проходческого щита, потом отдельно показали и прототип ротора. Глупо-восторженный корреспондент тут же заявил, что, по его мнению, слово «ротор» происходит от слова «рот», потому что эта штука больше всего на рот и похожа. На рот крота-звёздорыла. Дальше он не удержался и скаламбурил «ротор-кротор», после чего, счастливый, рассмеялся. Но потом, правда, посерьёзнел и пафосно произнёс, что по мнению опрошенных экспертов, возможности такой системы практически безграничны. Изобретение в скором времени откроет для муравьёв окно в новый мир. Новый ослепительный мир! И тут же брякнул про идеальное оружие.