До моря — без лестниц

Глава 2. Договор без сочувствия

Глеб молчал весь путь от переговорной до лифта. Это было неприятное молчание. Не то, в котором человеку нечего сказать, а то, где слов слишком много, и все они некрасивые. Он шёл рядом, чуть позади, с руками в карманах, и смотрел не на Асю, а куда-то в стеклянные стены делового центра, где отражались кофейня, охранник, рекламный стенд про социальные инициативы и они сами: женщина в коляске с папкой на коленях и мужик в потёртой куртке, который с виду подходил этому зданию примерно как окурок — хрустальной вазе. Лифт здесь работал безупречно. Ехал тихо, мягко, с лёгким запахом новой пластмассы и чужих денег. Ася ненавидела такие лифты немного больше, чем сломанные. Сломанный хотя бы честно говорил: “Не сегодня”. Этот, красивый и гладкий, как офисная ложь, делал вид, что мир вообще устроен нормально. Нажал кнопку — поехал. Захотел вниз — спустился. Захотел вверх — поднялся. Маленькая механическая утопия для людей, которые не понимают, что за пределами их здания у подъезда может умереть целая жизнь.

В кабине Глеб наконец повернулся к ней.

— Вы часто так делаете?

— Как?

— Записываете людей в свою жизнь без согласия.

— Только когда они уже туда влезли.

— Я довёз вас до фонда.

— И перекрыл мне возможность сказать “нет” на комиссии.

— Это вы сейчас серьёзно?

— Нет. Это я тренирую наглость. На севере пригодится.

Лифт тихо опускался. На стене кабины висело зеркало. В нём Ася увидела своё лицо: помада всё ещё держалась, но уголок губ стал чуть кривым, волосы выбились из пучка, под глазами лежала утренняя тень. Женщина, которая собралась ехать к Белому морю, хотя ещё два часа назад не могла выбраться из подъезда. Хорошая биография для дурного сна.

Глеб смотрел на цифры этажей.

— Я не поеду.

— Вы уже говорили.

— Я повторю. Иногда женщины слышат только второй раз, если первый был неудобный.

— Смешно. Особенно от мужчины, который полтора часа назад не знал, что нельзя хватать коляску без спроса.

Он дёрнул щекой.

— Я извинился.

— Не вслух.

— Я отступил.

— Это не одно и то же.

Лифт открылся на первом этаже. У ресепшена девушка с гладким хвостом сделала вид, что занята монитором. Охранник ел яблоко, держа его двумя пальцами, как улику. Из кофейни пахло корицей, молоком и людьми, которые не опаздывают из-за лифта. Глеб остановился у стеклянных дверей, пропустил Асю вперёд и вдруг сказал:

— Простите.

Она повернула голову.

— За что именно? Список растёт.

— За то, что полез быстро. С ремнём. Там, на площадке.

Он сказал это сухо, почти зло, будто извинение было не признанием ошибки, а тяжёлым ящиком, который ему пришлось поднять одному. Ася кивнула.

— Принято.

— Всё?

— А вы хотели церемонию?

— Нет. Просто обычно после “простите” люди читают лекцию.

— Я берегу вас. У нас впереди север, там лекции нужны для розжига.

Он усмехнулся. На секунду. Потом снова стал мрачным.

У входа фургон доставки уже исчез. Пандус был свободен, мокрый после мелкого дождя, с двумя грязными следами от шин. Ася спускалась по нему сама. Глеб шёл рядом и на этот раз не пытался ни подтолкнуть, ни подстраховать. Просто шёл. Это было почти интимнее помощи. Иногда рядом — сложнее, чем за ручки.

Микроавтобус стоял у обочины, серый, старый, с царапиной на боку и одним дворником, который застрял чуть выше положенного, будто устал работать в одиночку. На лобовом стекле виднелся след от снятой наклейки “Доставка”, на заднем — маленькая выцветшая наклейка с мультяшной кошкой. Видимо, дочь. Или прошлое, которое Глеб не успел отодрать.

— Нам надо поговорить, — сказала Ася.

— Самая страшная фраза русского языка после “зайдите к директору” и “нам пришёл перерасчёт”.

— Вы можете перестать прятаться за шутки?

— Могу. Но тогда станет хуже.

Он открыл заднюю дверь, достал пандус. Движения у него были отработанные, чуть резкие. Глеб вообще двигался как человек, который привык всё делать быстро, пока кто-нибудь не передумал платить. Ася заехала в салон. Металл тихо прогнулся под колёсами. Внутри было холодно. Она заметила на полу крошки, пластиковую бутылку, старую квитанцию, чёрную перчатку без пары и ту самую розовую заколку с бабочкой. Заколка лежала у боковой стенки, маленькая, нелепая, слишком нежная для этого кузова.

Глеб закрепил коляску ремнями. Спросил:

— Так нормально?

— Да.

Он проверил крепление ещё раз. На этот раз не из недоверия к ней, а к машине.

— Куда вас?

— Домой.

— Прекрасно. Дом — место, где женщина может спокойно объяснить матери, что уезжает на север с незнакомым мужиком.

— Сначала не домой.

— А куда?

— В кафе.

— Зачем?

— Договориться.

— Я не пью кофе с людьми, которые меня вербуют.

— Тогда пейте чай.

Он закрыл дверь сильнее, чем нужно. Не хлопнул. Просто дал железу понять, что оно тоже виновато.

Договориться они решили в маленьком кафе у остановки. Пандус оказался мокрым и слишком крутым; Ася поднялась сама, а Глеб удержался и не тронул коляску без просьбы.

Внутри они заняли стол у окна. Ася поставила тормоза. Глеб сел напротив, не снимая куртки. Заказал чёрный чай и пирожок с капустой. Ася — кофе, который на вкус обещал быть преступлением, но сейчас ей было всё равно. Женщина за стойкой принесла им напитки сама, хотя можно было забрать у прилавка. Поставила чашки, глянула на Асю, на Глеба, на папку.

— Ссориться будете? — спросила она.

— Договариваться, — сказала Ася.

— Одно и то же, если люди живые.

Она ушла к витрине, где пирожки лежали под стеклом, как маленькие тёплые трупы надежды.

Глеб взял чай, подул, поморщился.

— Чай как из школьной столовой. Там хотя бы бесплатно унижали.

— Вы всегда жалуетесь на еду?

— Нет. Иногда я её ем молча, если она сильнее меня.

— Глеб.

— Что?

— Мне правда нужен сопровождающий.

— Найдите нормального.

— Нормальные не соглашаются за два часа.

— А ненормальные не обязаны.

— Я заплачу.

Он поставил стакан. Чай плеснулся на блюдце.

— Вот теперь разговор стал честнее.

— Вы же этого хотели.

— Я хотел утром отвезти женщину в фонд и вернуться к своим делам.

— Каким?

— Плохим. Но своим.

Она открыла папку, достала лист фонда, положила на стол. Бумага уже чуть согнулась по углам. Обычная бумага, но сейчас она лежала между ними, как третье лицо.

— У меня четырнадцать дней. Фонд даст аванс на подготовку. Немного. Основные деньги — после отчёта.

— Сколько “немного”?

Она назвала сумму.

Глеб не засмеялся. Это было хуже. Он просто посмотрел в окно, где мимо шёл мужчина с букетом гвоздик и пакетом из аптеки.

— На север на эти деньги можно доехать только морально.

— Я знаю.

— Бензин, ночёвки, еда, ремонт машины, если она решит умереть где-нибудь между “почти доехали” и “где мы вообще”. Плюс ваше оборудование. Плюс мой заработок. Я не благотворительный автобус.

— Я и не прошу благотворительность.

— Вы просите невозможное дешевле рынка.

— Я прошу партнёрство.

— Партнёрство — это когда оба в дерьме, но называют это стратегией.

— Тогда у нас хорошие стартовые позиции.

Он посмотрел на неё. Взгляд у него был тяжёлый, но уже не такой злой. Скорее усталый. Усталость вообще была его настоящим лицом. Всё остальное — щетина, хамство, шутки — лежало сверху, как грязная куртка на стуле.

— Почему именно Белое море? — спросил он.

Ася не ответила сразу. За окном автобус выплюнул людей на остановку. Женщина с авоськой оступилась в лужу и сказала что-то короткое, но выразительное. Мир продолжал заниматься собой, не зная, что в маленьком кафе сейчас решают, поедут ли два чужих человека туда, где ветер снимает с людей лишнюю кожу.

— В детстве отец обещал отвезти меня туда, — сказала Ася. — На Белое море. Он говорил, что оно не такое, как южное. Не красивое для открыток. Настоящее. Серое, холодное, упрямое. Я тогда думала, что море должно быть тёплым и с кукурузой на пляже. Он смеялся. Потом всё как-то не получилось.

— Умер?

— Нет.

— Хуже?

— Не знаю. Может, просто устал быть отцом.

Глеб молчал. И хорошо, что молчал. Некоторые вещи не нужно гладить словами. От них потом только остаются жирные следы.

— Он ушёл, когда мне было одиннадцать, — сказала Ася. — Потом звонил. Потом реже. Потом присылал открытки. Потом ничего. После аварии прислал сообщение. “Держись”. Одно слово. Очень полезное, если у тебя жизнь переломана, а в телефоне безлимит.

— Люди любят писать “держись”, когда боятся подойти ближе.

— Вы тоже так делаете?

— Я обычно вообще не пишу.

— Дочери?

Он сжал стакан. Пальцы побелели на бумажной стенке.

— Иногда.

— Она отвечает?

— Иногда.

— Значит, у вас ещё есть море.

— Не надо так.

Сказал тихо. Не резко. Но так, что Ася сразу поняла: зашла дальше, чем можно. Она кивнула.

— Простите.

Глеб смотрел в чай. На поверхности плавала маленькая чаинка, хотя чай был в пакетике. Даже пакетированный чай в этом кафе умудрялся иметь осложнения.

— Её зовут Даша, — сказал он. — Девять лет. Она любит рисовать собак. Не нормальных, а длинных таких, как электрички. С женой живёт. Бывшей. У той новый муж. Муж нормальный. Не пьёт, не срывается, не обещает лишнего. Работает по графику. В субботу я должен забрать Дашу в кино. Уже два раза переносил.

— Тогда не поедете.

— Я не сказал, что не поеду.

— Только что говорили минут десять.

— Я говорил, что вы ненормальная, денег мало, машина старая, север далеко. Это не “не поеду”. Это мужской способ думать.

— Звучит неэффективно.

— Зато привычно.

Он достал телефон, разблокировал экран. На заставке была девочка в жёлтой куртке, с двумя косичками, сидела на качелях и показывала язык фотографу. Смешная, сердитая. Похожа на человека, который ещё верит, что взрослые могут исправиться, но уже подозревает подвох.

Глеб быстро погасил экран, будто показал лишнее.

— Я не могу опять её кинуть, — сказал он.

— Мы можем выехать после субботы.

— Четырнадцать дней.

— Тогда в воскресенье рано утром.

— Моя машина может не выйти в воскресенье рано утром. У неё характер хуже вашего.

— Значит, готовим машину до субботы.

Он усмехнулся.

— Вы сейчас говорите “мы” так, будто у нас уже есть бригада, бюджет и нормальная жизнь.

— У нас есть Серёга.

— Это аргумент против нормальной жизни.

— Но за бригаду.

Глеб допил чай. Поморщился.

— Ладно. Допустим, я слушаю.

Ася достала ручку.

— Условия.

— Прямо договор?

— Да.

— На салфетке?

— На листе. Я серьёзно.

— Женщины с папками всегда серьёзны. Поэтому мужчины без папок живут меньше, но веселее.

— Первое. Вы не называете меня “бедненькая”, “девочка”, “героиня”, “сильная женщина” и прочими словами, после которых хочется открыть уголовный кодекс.

— Я вообще редко говорю людям приятное.

— Это я уже поняла. Второе. Вы не трогаете коляску и меня без предупреждения, если нет прямой опасности.

— А если колесо летит в яму?

— Предупреждаете. Если не успеваете — ловите.

— Спасибо, что разрешили спасти вашу шею в исключительных случаях.

— Я не закончила.

— Я заметил. У вас впереди ещё тома.

— Третье. Вы не решаете за меня, где мне можно, нельзя, опасно, неудобно, слишком тяжело.

— Даже если действительно опасно?

— Говорите. Не решаете.

Он задумался.

— Это разные действия.

— Да.

— Плохо. Мужчины плохо держат две разные кнопки в голове.

— Тренируйтесь.

Он взял салфетку, вытер руки, хотя они были сухие.

— Мои условия.

— Слушаю.

— Первое. Я не герой. Не спасатель. Не “тот самый грубый мужик с добрым сердцем”. Если вы где-то будете это снимать или писать, я выхожу из машины и ухожу в лес.

— На Терском берегу лес может не оценить.

— Лес честнее людей. Второе. Я работаю за деньги. Не за идею, не за ваши красивые глаза, не за социальную значимость. Деньги вперёд хотя бы частично.

— Согласна.

— Быстро.

— Я не торгуюсь там, где человек прав.

Он посмотрел на неё с подозрением.

— Это что сейчас было?

— Адекватность.

— Непривычно. Продолжим. Третье. Если машина ломается, мы не драматизируем. Мы чиним. Если не чинится — ищем вариант. Если вариантов нет — сидим и ждём, пока появится. Без фраз “я же говорила”.

— А если я действительно говорила?

— Особенно тогда.

— Ладно.

— Четвёртое. Моя дочь в субботу. Это не обсуждается.

— Да.

— Пятое. Ваша мать.

— Что с ней?

— Она не звонит мне каждые полчаса и не спрашивает, не убил ли я вас в придорожном кафе.

— Я не могу отвечать за маму.

— Тогда вы хотя бы не даёте ей мой номер.

Ася посмотрела в сторону. Слишком поздно. Глеб заметил.

— Уже дала?

— Нет.

— Но может.

— Мама находит номера сама. У неё талант.

Он закрыл лицо ладонью.

— Господи.

— В договор Бога не включаем. Он и так обычно не отвечает.

Женщина за стойкой принесла Глебу пирожок с капустой. Положила перед ним и сказала:

— Свежий. Ну, относительно. Как мы все.

Глеб посмотрел на пирожок.

— Спасибо.

— Не спасибо, а ешьте. Мужчина голодный — это не мужчина, а стихийное бедствие с ботинками.

Она ушла. Глеб разломил пирожок. От него пошёл пар, пахнуло капустой, маслом и чем-то школьным. Ася поймала себя на том, что ей хочется есть. С утра она проглотила только злость и мамин батончик, который всё ещё лежал в сумке.

— Хотите? — спросил Глеб.

— Нет.

— Хотите.

— Я сказала нет.

— Это у вас гордость или диета?

— Это у меня привычка не брать чужую еду.

— Пирожок не станет вашим мужем. Откусите.

Он подвинул ей половину на салфетке. Не торжественно. Не заботливо. Просто как человек, которому самому проще разделить еду, чем смотреть, как другой делает вид, что не голоден. Ася взяла. Пирожок оказался жирным, горячим и хорошим. Капуста обожгла язык. Она едва не выругалась, но сдержалась.

— Ну? — спросил Глеб.

— Свежий относительно.

— Как мы все.

Они ели молча. И в этом молчании было больше договора, чем в списке условий. Иногда люди становятся чуть менее чужими не когда говорят правду, а когда вместе жуют плохой пирожок в кафе с опасным пандусом.

Он протянул руку через стол. Ася посмотрела на неё. Рука была широкая, тёплая на вид, с порезами и грубыми пальцами. Не рука спасителя. Обычная рука человека, который много хватался за плохие вещи и не всегда отпускал вовремя.

— Договор? — спросил он.

— Без сочувствия.

— И без героизма.

— И без “я же говорил”.

— Это вы зря. Иногда это единственная радость мужчины.

— Найдёте другую.

Она пожала ему руку. Его ладонь была сухой и шершавой. Пожатие короткое. Не торжественное. Просто они оба на секунду признали, что теперь связаны не чувствами, не судьбой и не красивым началом новой жизни, а мерзким маленьким листом с печатью, старым микроавтобусом, четырнадцатью днями и дорогой, которую ни один нормальный человек не стал бы выбирать добровольно.

Когда они вышли из кафе, дождь усилился. Пандус блестел мокрым железом. Глеб первым вышел наружу, проверил подошвой край, поморщился.

— Скользко.

— Я вижу.

— Я рядом.

— Я помню.

Она съехала медленно. На середине колесо снова чуть повело, но теперь Глеб не дёрнулся сразу. Только шагнул ближе. Рука его зависла рядом — не на ручке, не на плече, просто в воздухе, готовая, но не хозяйская. Ася поймала этот жест боковым зрением. Ничего не сказала. Такие вещи лучше не благодарить сразу. Они от благодарности портятся.

У микроавтобуса он остановился.

— Надо к Серёге в гараж. Пусть посмотрит машину.

— Сейчас?

— А вы хотели на север на честном слове?

— Я хотела домой.

— Дом подождёт. Мать всё равно вас там съест. Лучше сначала дать ей повод.

Ася достала телефон. От матери было уже семь сообщений. Последнее: “Я понимаю, что ты взрослая, но я всё равно твоя мать”. Ася долго смотрела на экран. Потом написала: “Встреча прошла. Я жива. Еду проверить машину для маршрута. Позвоню вечером”. Палец завис над отправкой. Она знала, что будет дальше: звонок, вопросы, голос, в котором любовь и паника опять сплетутся так туго, что не разрезать.

Она отправила.

— Ну что? — спросил Глеб.

— Поехали к Серёге.

— Вы уверены?

— Нет.

— Отлично. Уверенные люди на севере первыми лезут в болото.

Он поднял пандус, закрепил коляску, сел за руль. Микроавтобус завёлся не сразу. Сначала кашлянул. Потом подумал. Потом всё-таки решил, что умирать сегодня рано. Глеб похлопал по панели.

— Умница.

— Вы с машиной ласковее, чем с людьми.

— Машина хотя бы не делает вид, что ей не нужен ремонт.

Ася посмотрела в окно. Дождь размазывал город по стеклу. Петербург плыл серыми фасадами, мокрыми крышами, людьми под капюшонами. Где-то далеко за этим городом была Кандалакша, Умба, холодная дорога, гостевые дома, ветра, чужие взгляды, её мать с таблетками, Глебова дочь с обидой, Серёга в оранжевой куртке и море, которое пока ничего о них не знало.

— Глеб, — сказала она.

— Что?

— Если передумаете, скажите сразу.

Он включил поворотник. Долго не отвечал.

— Я уже передумал раз пять.

— И?

— Пока еду.

Микроавтобус вырулил на проспект и влился в поток. Впереди было мокро, тесно и совершенно непонятно. Сзади остались деловой центр, свободный пандус, мёртвый лифт и утро, которое всё-таки не победило. Просто перенесло бой на другое место.

Глава 3. Мама знает лучше

Гараж Серёги находился за рынком, шиномонтажом и маленьким храмом с облупленной оградой, будто даже Бог здесь принимал людей по записи и с задержкой. Место называлось “Авто-Ресурс”, но буква “Р” на вывеске давно отвалилась, и теперь получалось “Авто-есурс”, что звучало честнее. Ресурса там действительно было мало. Два бокса, бетонный пол в масляных пятнах, печка-буржуйка, календарь с прошлогодней весной, ржавый чайник, запах бензина, железа и мужской тоски, которую никто не называл тоской, потому что для этого здесь были другие слова: “устал”, “достало”, “надоело”, “да пошло оно”. Серёга встретил их у ворот с сигаретой в зубах и видом человека, который уже заранее обиделся на машину Глеба за всё, что она сейчас покажет снизу.

— О, северные олени приехали, — сказал он. — Один без рогов, вторая с папкой. Красота.

— Ты машину посмотри, — сказал Глеб. — А театр потом.

— Театр уже начался, брат. Ты собрался на Белое море на этом ведре. Это не поездка, это вскрытие с элементами туризма.

Ася сидела в салоне, пока Глеб раскладывал пандус. Дождь на улице стал мелким, противным, питерским — не падал, а висел в воздухе, как плохая мысль. Она смотрела на гараж и чувствовала, как внутри поднимается усталость. Не физическая даже. Та, которая появляется, когда важное дело слишком быстро обрастает людьми, ремнями, суммами, чужими звонками, поломками и словами “надо посмотреть”. Час назад у неё была линия на карте. Теперь — старый микроавтобус на масляном бетоне и Серёга, который мог одной фразой похоронить всё, не снимая сигареты.

Глеб помог ей съехать, не касаясь коляски, пока она сама не кивнула. Это уже стало заметным ритуалом. Глупым, коротким, но нужным. Серёга смотрел на них и молчал. Потом сказал:

— Учишься?

— Работаю над собой, — буркнул Глеб.

— Поздно начал, но машина у тебя ещё хуже, так что есть с кого брать пример.

В боксе было холодно. Серёга включил переносную лампу, загнал микроавтобус внутрь и полез под капот. Глеб стоял рядом, сунув руки в карманы. Ася остановилась у стены, где на гвозде висели старые номерные рамки, грязная спецовка и детский велосипед без переднего колеса. Велосипед был розовый, с облезлой наклейкой единорога. В таком гараже он выглядел как оскорбление всей местной философии. Ася кивнула на него.

— Твой?

Серёга высунулся из-под капота.

— Дочкин. Выросла. А выбросить жалко.

— Сколько ей?

— Четырнадцать. Уже говорит со мной так, будто я приложение, которое давно пора обновить.

— Видитесь?

— Живём вместе. Пока терпит. Мать её в Архангельск укатила с каким-то мужиком, который обещал дом у реки. Дом оказался бытовкой, река — канавой, мужик — как обычно. Так что дочь у меня. Учится краситься, ненавидеть математику и говорить “пап, не лезь”. Главные женские науки.

Он снова скрылся под капотом. Голос изнутри стал глуше.

— А твоя мать уже в курсе, что ты на север с этим поедешь?

— В общих чертах.

— То есть нет.

— То есть сейчас узнает.

Серёга присвистнул.

— Я бы на твоём месте сначала каску купил. Не для машины.

Телефон в кармане завибрировал, но Ася не ответила. С матерью предстоял отдельный бой; сначала надо было понять, доедет ли машина.

Серёга вылез из-под капота и вытер руки тряпкой, которая когда-то могла быть полотенцем, а теперь годилась только для похорон деталей.

— Новости две, — сказал он. — Плохая и мерзкая.

— Хорошая есть? — спросил Глеб.

— Хорошая — ты ещё не выехал.

— Давай плохую.

— Тормозные колодки менять. Масло менять. Ремень посвистывает, как пенсионер в бане. Подвеска просит священника, но если ласково — доедет. Резину я бы поменял, если ты не хочешь на трассе изображать фигурное катание.

— Сколько?

Серёга назвал сумму. Глеб молча посмотрел на потолок. На потолке висела паутина, и даже паук, если он был дома, наверняка понял, что разговор стал неприятным.