Фургон забытых книг

Фургон забытых книг

Покойница оставила мне фургон, рыжего кота и семь книг, которые почему-то не успели добраться до своих людей. Вот так обычно и начинается всякая дрянь. Не с грома. Не с молнии. Не с голой женщины в дверях и не с чемодана денег под кроватью. А с того, что тебе звонят в девять утра, когда ты стоишь у чужого подъезда с пакетом еды, где картошка фри уже превратилась в мокрую вату, а бургер пахнет так, будто его собирали из уставшей коровы и чужих сожалений. Телефон завибрировал в кармане жилетки. На экране высветилось: «Вера Сергеевна. Книжный фургон». Я посмотрел на имя и сразу понял: ничего хорошего.

Вера Сергеевна звонила редко. Обычно писала коротко, будто экономила не буквы, а жизнь: «Павел, забери коробку с Лесной, 12». «Павел, не ставь книги на пол, там сырость». «Павел, кота не трогай. Он сам решит». Последняя фраза меня всегда раздражала. Меня вообще раздражают люди, которые говорят о животных так, будто те управляют семейным бюджетом и знают, где лежат документы на квартиру. Я стоял на четвёртом этаже, возле двери с облезлой цифрой 47. Из квартиры доносился телевизор. Кто-то внутри смотрел передачу, где люди громко выясняли, кто кому испортил жизнь. Очень удобный формат: сидишь дома в халате, ешь бутерброд, а за тебя чужие люди орут о главном.

Телефон продолжал вибрировать. Я нажал зелёную кнопку.

— Павел?

Голос был не Веры Сергеевны. Молодой. Женский. Сухой, как печенье «Юбилейное», забытое открытым на подоконнике.

— Да.

— Это Анна. Племянница Веры Сергеевны.

Я молчал. Я всегда молчу, когда не понимаю, сколько сейчас от меня хотят: сочувствия, денег или чтобы я приехал помочь вынести шкаф.

— Вы можете сегодня подъехать? — спросила она.

— А Вера Сергеевна где?

Пауза вышла короткая. Но такая, в которую успевает провалиться целая человеческая жизнь. С тапочками, лекарствами на тумбочке, кружкой с недопитым чаем, закладкой между страниц и котом, который ещё не понял, что дверь больше не откроется.

— Она умерла ночью.

Я посмотрел на пакет с едой в руке. На чеке было написано: «Доставить до 09:05». На телефоне было 09:12. Кому-то на четвёртом этаже очень не повезло с завтраком. Хотя, если честно, человеку на четвёртом этаже всё равно повезло больше, чем Вере Сергеевне.

— Понятно, — сказал я.

Слово вышло дурацкое. Самое тупое слово на свете. Что тут может быть понятно? Человек был, человека нет. Вот он вчера звонил тебе и просил не мять книги. Вот он стоял у фургона, поправлял очки на переносице и говорил: «Павел, книги не любят, когда их бросают». А сегодня его уже сложили в какую-нибудь официальную фразу: «умерла ночью».

— Она оставила для вас конверт, — сказала Анна.

— Для меня?

— Да. И просила, чтобы вы обязательно приехали.

Слово «просила» меня добило сильнее, чем «умерла». Покойные вообще начинают вести себя нагло, когда умирают. Пока живы — можно не отвечать на звонки, забывать обещания, говорить «потом». А умер человек — и всё. Его просьба сразу становится каменной. Не подвинешь. Не скажешь: «Вера Сергеевна, давайте завтра, у меня смена». Завтра у неё уже было занято вечностью. За дверью 47 наконец зашевелились.

— Кто там? — крикнул мужской голос.

— Доставка.

— Опоздал!

Я посмотрел на пакет.

— Знаю.

Дверь распахнулась. Мужик был в майке, трусах и с лицом человека, который давно проиграл войну с собственным холодильником. Он выхватил пакет, посмотрел внутрь, будто там могла лежать не еда, а оскорбление, и сказал:

— Картошка холодная?

— Не проверял.

— А должен.

Я хотел объяснить ему, что только что умерла женщина, у которой был книжный фургон и кот с характером налогового инспектора. Хотел сказать, что мир вообще устроен несправедливо: кому-то картошка холодная, а кто-то ночью перестаёт быть. Но мужик уже тыкал в телефоне, видимо, снижая мне рейтинг. Пять звёзд люди ставят редко. Зато одну — с такой радостью, будто наконец нашли своё предназначение.

Я спустился по лестнице, потому что лифт в этом доме пах так, будто в нём кто-то похоронил селёдку и периодически навещал могилу. На улице было серое утро. Не дождь, не солнце, а так — небо на больничном. Машины шипели по мокрому асфальту. Где-то рядом дворник гонял листья, как старший сержант новобранцев. Я сел в свою «Ладу Ларгус», которую уже давно надо было продать, сжечь или хотя бы перестать называть машиной. Но она ездила. А в моей жизни всё, что ещё ездит, автоматически считается нормальным. Навигатор показал двадцать семь минут до Веры Сергеевны. Я поставил телефон на держатель. Он тут же упал.

— Отлично, — сказал я.

Телефон лежал у ручника экраном вниз, как человек, которому тоже надоело. Я наклонился, поднял его, поставил обратно. На этот раз он держался. Видимо, смерть Веры Сергеевны дисциплинировала даже пластмассу. Книжный фургон стоял во дворе старого дома на улице Крылова. Дом был из тех, где подъезды ещё помнят запах варёной капусты, пыльных ковров и детских санок под лестницей. Пятиэтажка с облупленной штукатуркой, кривыми балконами и женщинами у окон, которые видят всё, кроме собственной жизни. Фургон стоял у тополя.

Старый, голубой, квадратный, с белой крышей. Таких уже почти не осталось. Он выглядел не как машина, а как вещь из другого времени. Когда люди ещё чинили зонты, подписывали открытки и хранили пуговицы в жестяных банках из-под печенья. На боку у фургона была нарисована открытая книга. Из книги рос тонкий зелёный росток. Краска местами облезла. Росток выглядел так, будто ему тоже нужен был отпуск. Задняя дверца была приоткрыта. Изнутри пахло бумагой, пылью, деревом и чем-то кошачьим. Не прям кошачьим туалетом, нет. Скорее старым котом. У старых котов особый запах: шерсть, сон, батарея, прожитая жизнь и тайное презрение ко всем, кто ещё суетится.

— Вы Павел?

Я обернулся. На крыльце стояла женщина лет тридцати пяти. Чёрное пальто, собранные волосы, лицо усталое, но аккуратное. Из тех лиц, на которых не плачут при людях, потому что тушь дорогая, а гордость ещё дороже.

— Да.

— Анна.

Она протянула руку. Я пожал. Ладонь холодная.

— Спасибо, что приехали.

Люди говорят «спасибо, что приехали» в двух случаях: когда сами не справляются и когда собираются повесить на тебя то, с чем не справились они.

— Соболезную, — сказал я.

Слово опять вышло деревянное. Как табуретка из школьной мастерской. Сидеть можно, но лучше не надо. Анна кивнула.

— Она вас часто вспоминала.

Я хотел спросить: «Хорошо или матом?» Но не спросил. У меня всё-таки иногда срабатывает внутренний тормоз. Скрипит, дымит, но срабатывает.

— Мы с ней работали иногда, — сказал я. — Я возил коробки. Книги. По мелочи.

— Она говорила, вы надёжный.

Я чуть не засмеялся. Надёжный. Это слово ко мне подходило примерно как фрак к участковому. Я был человеком, который мог забыть оплатить свет, потерять ключи в собственной куртке, три месяца не записываться к стоматологу, потому что «само пройдёт», и однажды случайно увезти чужую пиццу в соседний район. Но Вера Сергеевна почему-то считала меня надёжным. Может, потому что я не задавал лишних вопросов. А может, потому что на фоне её кота любой человек выглядел прилично.

— Пойдёмте, — сказала Анна.

Мы подошли к фургону. Внутри были полки. Настоящие деревянные полки, прикрученные к стенкам. На них стояли книги: потрёпанные, новые, толстые, тонкие, с закладками, без обложек, в целлофане, с чужими надписями на первых страницах. Внизу — ящики. На полу — старый коврик. На маленьком столике у окна — эмалированная кружка с облупленным краем. На водительском сиденье лежал рыжий кот. Он был огромный. Не жирный, а именно огромный, как начальник склада. Морда широкая, нос кирпичом, ухо одно надорвано. Глаза жёлтые. Смотрел он на меня без всякой радости. Так смотрят люди в очереди, когда ты подходишь и спрашиваешь: «Кто последний?»

— Это Чек, — сказала Анна.

— Почему Чек?

— Тётя говорила, он всегда ложился на кассовый аппарат.

Кот медленно моргнул. Я вспомнил, как однажды пытался его погладить. Тогда он посмотрел на мою руку, потом на меня, потом снова на руку. И я убрал руку сам. Без крови, без геройства. Просто понял: бывают двери, в которые не надо стучать.

— Его заберёте? — спросила Анна.

— Кого?

— Чека.

— Нет.

Ответ выскочил сразу. Даже слишком бодро. Анна посмотрела на меня. Кот тоже.

— Тётя оставила распоряжение.

— Анна, я не могу взять кота. У меня однушка. Я работаю. Я дома бываю как случайный гость. И вообще у меня аллергия.

— На котов?

— На обязательства.

Анна не улыбнулась. Жаль. Шутка была почти нормальная.

Она достала из сумки белый конверт. Плотный, старомодный. На нём синими чернилами было написано:

Павлу Суханову. Открыть рядом с фургоном. Почерк у Веры Сергеевны был красивый. Не каллиграфия, нет. Просто почерк человека, который не спешил даже тогда, когда опаздывал. Я взял конверт.

— Она знала, что умрёт? — спросил я.

Анна отвела взгляд.

— Все знают. Просто некоторые делают вид, что у них бессрочный абонемент.

Это прозвучало так, будто фраза была не её. Скорее всего, Веры Сергеевны. У покойных вообще есть мерзкая привычка продолжать говорить чужими ртами. Я разорвал край конверта. Внутри лежали ключи. Документы на фургон. И письмо. Бумага была сложена вдвое. Я не хотел читать. Правда. Есть вещи, которые лучше не трогать. Как старый синяк. Или переписку бывшей. Или банку в холодильнике, где уже выросла своя цивилизация. Но конверт был открыт. Кот смотрел.

Анна молчала. Я развернул лист.

«Павел. Если ты это читаешь, значит, я всё-таки умерла. Постарайся не делать такое лицо. Ты всегда делаешь лицо человека, которому предложили бесплатно, но неудобно. Мне нужна от тебя последняя доставка. Всего семь книг. Семь адресов. Я не успела отвезти их сама. Хотя, если быть честной, я слишком долго откладывала. Люди любят говорить, что не успели. Чаще всего они просто боялись. Фургон оформлен на тебя. Временно. На один месяц. Если за месяц ты развезёшь все семь книг, он останется у тебя. Если нет — Анна продаст его, закроет мои долги и наконец перестанет делать вид, что ей всё равно. Чека не отдавать в приют. Он старый, вредный и, возможно, умнее нас обоих. Слушай его, когда он ляжет на книгу. Не смей выбрасывать мои закладки. И главное: не открывай седьмую книгу раньше времени. В.С.»

Я перечитал последнюю строчку. Потом ещё раз. Не открывай седьмую книгу раньше времени. Ну конечно. Нормальные люди оставляют после смерти завещание, деньги, проблемы с наследством и сервант, который никому не нужен. Вера Сергеевна оставила мне квест.

— Это шутка? — спросил я.

Анна покачала головой.

— Нотариус подтвердил. Фургон действительно переоформляется на вас при условии выполнения поручения.

— При условии доставки книг?

— Да.

— Это вообще законно?

— Не знаю. Нотариус сказал, странно, но возможно.

У нас в стране много что странно, но возможно. Например, купить сосиски по акции и пережить их. Или три часа сидеть в поликлинике, чтобы врач сказал: «Ну что вы хотите, возраст». Мне сорок три. Возраст уже начал приходить за мной по мелочам: колено щёлкало, спина ныла, волосы отступали, как армия после плохого приказа.

— Мне фургон не нужен, — сказал я.

И это была правда. Мне не нужен был фургон. Мне не нужен был кот. Мне не нужны были семь книг, семь адресов и покойница, которая распоряжается мной через бумагу. У меня была работа. Дурацкая, нервная, с рейтингом, чаевыми и людьми, которые пишут в комментариях: «Курьер был без настроения». Конечно, без настроения. Настроение вообще редко входит в бесплатную комплектацию человека.

— Тогда откажитесь, — сказала Анна.

Очень спокойно сказала. Слишком спокойно.

— Можно?

— Можно. Я продам фургон. Книги, наверное, выброшу. Или отдам в библиотеку, если возьмут. Чека… — она посмотрела на кота.

Кот отвернулся к лобовому стеклу. Будто его всё это не касалось.

— Чека попробую пристроить.

— Попробуете?

— Он трёх человек уже укусил.

— Хороший мальчик, — сказал я.

Кот дёрнул ухом. Анна вздохнула.

— Павел, мне правда некогда этим заниматься. У меня работа. Дети. Муж. Ипотека. У тёти был талант всю жизнь превращать чужое свободное время в смысл. Я так не умею.

Вот это я понял. Я тоже так не умел. Я умел доставлять. Забрать. Довезти. Позвонить. Подняться. Спуститься. Поставить галочку. Смысл — это уже допуслуга. За неё обычно не платят.

— Где эти книги? — спросил я.

Анна открыла боковую дверцу фургона. На полу стоял деревянный ящик. Старый, винный, с выжженной надписью на боку: «Не кантовать». Внутри лежали семь книг, перевязанных разными лентами. К каждой была прикреплена карточка с адресом. Я присел на корточки. Колено хрустнуло. Не драматично. Просто напомнило: «Павел, мы вместе идём к земле». Первая книга была тонкая, в зелёной обложке. Без названия. Только наклейка:

1. Валентина Матвеевна Сомова. Посёлок Лесной. Дом у водонапорной башни. Отдать лично в руки. Не сыну.

Я хмыкнул.

— Уже интересно.

Вторая книга была толстая, синяя. На карточке:

2. Михаил Аркадьевич Лебедев. Не спорить. Он будет врать.

Третья:

3. Нина, которая не любит своё имя. Спросить у почтальона.

Четвёртая:

4. Открыть только при адресате. Если адресат умер — открыть у его могилы.

Я поднял глаза на Анну.

— У вашей тёти было своеобразное чувство юмора.

— Это не юмор.

— Вот это и пугает.

Пятая книга была обёрнута газетой. Старой. Газета пожелтела, как зубы у дальнобойщика. На карточке было написано:

5. Тому, кто вернул билет, но не сел в автобус.

Без адреса. Шестая:

6. Дом с красной калиткой. Собака лает, но не кусает. Хозяин наоборот.

И седьмая. Она лежала отдельно. В чёрной тканевой обложке. Без карточки. Только тонкая белая закладка торчала сверху.

На закладке было написано:

Не трогай, Павел. Я серьёзно. Я сразу захотел потрогать. Человек так устроен. Ему можно написать «не трогай», и всё, внутри просыпается обезьяна с отвёрткой. Она уже лезет. Уже ковыряет. Уже хочет узнать, почему нельзя. Кот вдруг поднялся с водительского сиденья. Медленно. Тяжело. Как пенсионер, который всё слышал, но ждал, когда молодые наговорятся. Он спрыгнул на пол фургона, подошёл к ящику и сел прямо перед седьмой книгой. Хвостом прикрыл её край.

— Видите? — сказала Анна.

— Что?

— Он так делал у тёти. Ложился на нужные книги.

— Он просто сел.

— Возможно.

Я посмотрел на кота. Кот посмотрел на меня. В его глазах не было магии. Не было мудрости. Не было сказочного огонька. Только старость, желтизна и такое спокойное знание о человеческой глупости, что мне стало неловко.

— Я не поеду, — сказал я.

Кот моргнул.

— Не поеду, — повторил я уже ему. — У меня работа. Заказы. Рейтинг. Мне некогда кататься по деревням с книжками покойницы.

Кот зевнул. Так широко, будто показал мне маленькую розовую бездну. Анна достала ещё один лист.

— Тётя просила передать вам это, если вы откажетесь.

— Она предусмотрела и это?

— Она много чего предусмотрела.

Я взял лист. Там было всего две строчки.

«Павел, ты всю жизнь доставляешь людям то, что им не нужно. Попробуй хотя бы раз доставить то, без чего они не смогли жить».

Я почувствовал раздражение. Настоящее. Горячее. Как будто покойница встала из своего гроба, подошла и щёлкнула меня по лбу.

— Она меня почти не знала, — сказал я.

Анна посмотрела устало.

— Тётя всех почти не знала. Этого ей хватало.

Я сложил письмо. Сунул в карман. Двор жил своей жизнью. На лавке у подъезда две бабки обсуждали смерть Веры Сергеевны уже с тем аппетитом, с каким люди обсуждают чужой ремонт. Мальчик катил самокат по луже. Где-то сверху выбивали ковёр. Пыль летела вниз, как мелкий бытовой снег. Фургон стоял передо мной. Старый. Ненужный. Голубой. Семь книг лежали в ящике. Кот сидел рядом с седьмой и делал вид, что всё уже решено. Я хотел развернуться и уйти.

Правда хотел. Уехать на своей «Ладе», включить радио, принять три заказа подряд, вечером купить пельмени, лечь на диван и забыть всё это как странный сон. Люди так и спасаются. Не большими решениями. Маленьким бегством. Раз за разом. День за днём. Пока однажды не замечают, что убежали не от проблемы, а от собственной жизни.

— Ключи можно оставить у вас? — спросила Анна.

Я посмотрел на связку в руке. На маленьком брелоке была металлическая книжка. Потемневшая от времени.

— На месяц? — спросил я.

— На месяц.

— И если я не справлюсь?

— Тогда фургон продадим.

— А кот?

Анна молчала. Кот тоже. Только дворник вдалеке скрёб асфальт метлой. Шурх-шурх. Шурх-шурх. Будто кто-то пытался стереть утро, но оно плохо отмывалось. Я вздохнул.

— Ладно.

Анна чуть заметно выдохнула. Не радостно. Скорее так, как выдыхают люди, когда один мешок наконец переложили на другую спину.

— Только я ничего не обещаю, — сказал я.

Это была моя любимая фраза. Удобная. Трусливая. Вроде ты уже согласился, но оставил себе дверцу, чтобы потом вылезти и сказать: «Ну я же предупреждал». Кот прошёл мимо меня к выходу, задел хвостом мою штанину и спрыгнул на землю. Потом оглянулся. Не мяукнул. Не позвал. Просто посмотрел.

— Что? — спросил я.

Он пошёл к водительской двери. Я понял, что впервые в жизни меня торопит кот. Анна отдала мне документы. Объяснила что-то про страховку, техосмотр, нотариуса, долги, сроки. Я кивал. Понимал плохо. В голове вертелась только одна фраза: «Не открывай седьмую книгу раньше времени». И, конечно, именно поэтому я думал только о ней. Через десять минут я сидел за рулём книжного фургона. Сиденье было продавленное. Руль большой. Пахло пылью, старой бумагой и Вериным табаком, хотя Анна сказала, что тётя бросила курить пятнадцать лет назад. Некоторые запахи не бросают людей. Живут рядом. Ждут. Кот забрался на пассажирское сиденье и свернулся клубком.

— Не привыкай, — сказал я. — Это временно.

Он даже ухом не повёл. Я повернул ключ. Фургон кашлянул. Один раз. Второй. Потом завёлся с таким звуком, будто внутри проснулся старый дед и сразу пожалел. На панели мигнула лампочка. Из бардачка что-то выпало мне на ноги. Я наклонился. Это была фотография.

Старая, выцветшая. На ней Вера Сергеевна стояла возле этого же фургона. Моложе лет на тридцать. В лёгком платье, с тёмными волосами, с книгой в руке. Рядом с ней был мальчик лет семи. Худой, лопоухий, в футболке с динозавром. Я посмотрел внимательнее. У мальчика на щеке был пластырь. У меня в детстве всё время был пластырь на щеке. Я падал с велосипеда, дрался, цеплялся за гвозди, проверял телом все углы мира. Я перевернул фотографию.

На обратной стороне было написано:

«Паша. Первая книга тоже не дошла». Я перестал дышать. Кот открыл глаза. Фургон тарахтел. А где-то в ящике за моей спиной лежали семь книг, и одна из них, кажется, уже начала ждать меня слишком громко.

Глава 2. Фотография, на которой меня не должно было быть

Я узнал себя не сразу. Во-первых, потому что нормальный человек не ожидает найти своё детство в бардачке чужого фургона. Детство обычно лежит в семейных альбомах, в коробках из-под обуви, на старых флешках, которые никто не может открыть, потому что разъём уже умер вместе с эпохой. В крайнем случае — в памяти матери, где ты до сих пор ходишь в колготках с вытянутыми коленками и говоришь смешное слово «какао» через нос. Но не в книжном фургоне покойницы.

Я держал фотографию двумя пальцами, будто она могла испачкать меня прошлым. На снимке Вера Сергеевна была совсем другой: молодая, худоватая, с острым подбородком и такими глазами, какими люди смотрят не в объектив, а в жизнь, которая вот-вот даст им по лбу, но они ещё об этом не знают. Рядом с ней стоял мальчик. Лопоухий, смешной, с пластырем на щеке и с лицом человека, которому только что объяснили, что мороженое перед ужином нельзя, но он всё равно держит надежду в кармане. Я знал этот пластырь.

Не сам пластырь, конечно. Пластырь давно отвалился, пожелтел, прилип к мусорному ведру где-нибудь в 1989-м или 1990-м, а потом его вынесли вместе с картофельными очистками и окурками дяди Коли с третьего этажа. Но щёку я знал. И уши. И эту дурацкую футболку с динозавром, которую я носил до тех пор, пока мать не сказала: «Паша, она уже тебе как вторая кожа, только грязнее». На обратной стороне фотографии Верин почерк аккуратно вбил меня в сиденье: «Паша. Первая книга тоже не дошла».

Фургон тарахтел. Не ехал, а именно тарахтел, как старый холодильник, который уже давно должен был умереть, но держится на характере и советской обиде. Кот сидел на пассажирском месте и смотрел в окно. Очень удобно, между прочим. Когда ты находишь у покойницы фотографию самого себя, сделанную тридцать пять лет назад, а рядом сидит кот, который делает вид, что его интересует тополь, хочется поверить, что в мире ещё есть кто-то психически устойчивый. Даже если этот кто-то вчера, возможно, укусил нотариуса.

— Это что такое? — спросил я.

Кот не ответил. Я показал ему фотографию.

— Смотри. Это я.

Кот посмотрел на снимок. Потом на меня. Потом снова на снимок. И сделал такое лицо, будто хотел сказать: «Ну, постарел. С кем не бывает».

— Ты тоже хорош, между прочим.

Он отвернулся. Отлично. Первый день наследства, а я уже ругался с котом. Я заглушил двигатель. Во дворе сразу стало слишком тихо. До этого фургон своим хрипом закрывал лишние мысли, как старый ковёр закрывает пятно на стене. А теперь мысли полезли. Быстро. Нахально. Без очереди. Откуда Вера Сергеевна знала меня ребёнком? Почему я её не помню? Какая первая книга?

И почему, чёрт побери, она решила сообщить мне об этом после смерти? Нельзя было при жизни? Чай налить, достать фотографию и сказать: «Павел, у нас тут с твоим детством небольшой хвостик». Нет, конечно. Надо умереть, оставить фургон, семь книг, кота и подпись на обороте, будто она не пенсионерка с книжной лавкой на колёсах, а режиссёр дешёвого сериала, которому очень нужно, чтобы зритель включил следующую серию. Я вылез из фургона, держа фотографию в руке.

Анна стояла возле подъезда и разговаривала по телефону. Вид у неё был такой, будто она одновременно хоронила тётю, оформляла документы, ненавидела мир и пыталась не забыть купить детям творожки. Очень человеческий вид. Не трагический, не киношный. Просто вид человека, у которого жизнь не остановилась из уважения к смерти. Я подошёл. Она прикрыла трубку ладонью.

— Что-то не так?

— Это вы мне скажите.

Я протянул фотографию. Анна посмотрела. Брови чуть сдвинулись. Не сильно. Она была из людей, которые даже удивление держат на коротком поводке.

— Где вы это взяли?

— В бардачке.

— Я не видела.

— Это я.

Она подняла на меня глаза.

— Что?

— Мальчик. На фотографии. Это я.

Анна снова посмотрела на снимок. Потом на меня. Потом на мальчика. Такая у нас пошла игра: все смотрят на всех и никто не понимает, кто тут покойник, кто наследник, а кто просто кот, которому повезло не объясняться.

— Вы уверены?

— Нет, я обычно путаю себя с детьми на чужих фотографиях. У меня хобби такое.

Анна промолчала. Взрослый человек. Не повелась.

— Я ничего об этом не знаю, — сказала она.

— Ваша тётя никогда не говорила обо мне? Раньше? До доставок?

— Нет.

— Про первую книгу?

— Нет.

— Про то, что она фотографировалась со мной в детстве?

— Павел, я не знала даже, что она оставила вам фургон, пока не позвонил нотариус. Тётя вообще много чего держала при себе. У неё была такая манера: молчать обо всём важном, а потом удивляться, что люди не догадались.

Знакомая манера. У нас в стране ей владеют профессионально. Мать может двадцать лет молчать, что ей обидно, а потом однажды за ужином сказать: «Да я для тебя всю жизнь положила», — и ты сидишь с котлетой во рту, хотя вроде обсуждали соль.

— Может, у неё были альбомы? Записи? Дневники?

— Всё в квартире. Но я пока туда не пущу. Извините.

— Почему?

— Потому что там ещё тело.

Вот тут мне стало стыдно. Как-то резко. Не высоким нравственным стыдом, а бытовым, неприятным, когда ты уже открыл рот за добавкой, а хозяйка говорит, что мясо закончилось ещё вчера.

— Понял, — сказал я.

Опять это слово. Надо запретить себе говорить «понял» на похоронах, у больниц, возле чужих горестей и вообще в ситуациях, где ты ничего не понял. Но рот живёт своей жизнью. Голова где-то страдает, сердце где-то ёкает, а рот уже оформляет квитанцию: «Понял». Анна вернула фотографию.