Пакет с неоплаченной жизнью
- -
- 100%
- +
Семён Ильич протянул ей объяснение.
— Мыло, корм. Не оплачено. Рамка. По камерам случайность возможна, но товар вынесен за кассовую зону.
Марина Сергеевна посмотрела на Логинова.
— Вы понимаете, что мы обязаны оформить?
Логинов поднял руки.
— Я понимаю, что у вас тут все обязаны. Один я почему-то виноват.
Марина Сергеевна моргнула. Не удивилась. Просто добавила его фразу в общую копилку человеческого мусора.
— Артём Викторович, — сказала она. — В вашем пакете находился неоплаченный товар.
— Я не спорю.
— Вы спорите с момента задержания.
— Потому что меня выставили вором перед всем магазином.
— Вы сами шумели.
— А мне надо было что? Поклониться рамке?
— Вам надо было спокойно пройти и разобраться.
— Я спокойно и разбираюсь.
Семён Ильич кашлянул.
— Относительно, — сказал он.
Логинов повернулся к нему:
— Вы можете хоть пять минут не вставлять свои комментарии?
— Могу.
Пауза.
— Но не хочу.
Марина Сергеевна потерла переносицу. Жест был маленький, но в нём помещался весь российский ритейл.
— Сумма небольшая, — сказала она. — Но у нас политика компании. Мы должны вызвать группу.
— Какую группу?
— Полицию.
Логинов встал.
— Вы серьёзно?
— Да.
— Из-за двух товаров?
— Не из-за двух товаров. Из-за факта выноса неоплаченного товара.
— Это одно и то же.
— Для вас. Для нас нет.
Вот это было хуже всего. В мире Логинова всё ещё существовали обстоятельства, намерения, усталость, звонки, карты, мать, бывшая жена, кот, стыд, плохой интернет, очередь, человеческий фактор. В мире магазина существовал факт. Товар вынесен. Товар не оплачен. Рамка сработала. Камера записала. Объяснение принято. Группа вызвана. Мир магазина был тупее человеческого, зато крепче.
— Я оплачу в десятикратном размере, — сказал Логинов.
Марина Сергеевна посмотрела на него так, будто он предложил ей взятку конфетами.
— Мы не рынок.
— Да что вы говорите.
— Артём Викторович, не усложняйте.
— Это вы усложняете.
— Нет, — сказала она. — Вы усложнили, когда вышли через рамку.
Фраза была почти такой же, как у Семёна Ильича. Может, у них тут был учебник. «Сто способов сказать человеку, что он попался». Логинов сел обратно. Он вдруг понял: всё. Сейчас запустилась машина. Маленькая, дешевая, административная, но машина. Она уже щёлкнула зубцами. Ей не важно, как он выглядел в школе, что он когда-то получал премию на работе, что сыну надо оплатить секцию, что мать ждёт яблоки, что он не собирался. Машина не любит намерений. У неё от них изжога. Телефон снова завибрировал. Мать: «Артём, ты где?» Он не ответил.
Ольга написала следом: «Когда переведёшь? Мне не смешно».
Ему тоже не было смешно. Происходящее было смешным не весёлым, а больным способом: человек сорок лет шёл к тому, чтобы его остановили у выхода из-за мыла для рук. Предмет чистоты. Неоплаченный. Даже издевательство получилось хозяйственным.
— Можно позвонить? — спросил Логинов.
— Кому?
— Маме.
— Можно.
— Вы будете слушать?
— Буду стараться не слышать.
— Разница?
— Большая. Особенно в браке.
Логинов взял телефон и вышел в коридор. Семён Ильич не остановил. Видимо, не считал его бегуном. Или знал, что бежать некуда. Самые надёжные наручники — это когда человеку стыдно. Он набрал мать.
— Артём? — сразу сказала она. — Ты купил?
— Мам, я задерживаюсь.
— Что случилось?
— Ничего. Там... очередь.
— Ты простыл? Голос какой-то.
— Нет.
— Ты ел?
— Мам, я в магазине.
— Я поняла, что в магазине. Ты купил яблоки?
Логинов посмотрел на стену коридора. На ней висел плакат: «Улыбка покупателя начинается с тебя». Кто-то ручкой пририсовал улыбке усы.
— Купил.
— Не зелёные?
— Не зелёные.
— Хорошо. А молоко?
— Да.
— Таблетки?
— Потом куплю.
— Ты только не забудь. У меня осталось две.
Он закрыл глаза.
— Не забуду.
— Ты точно нормально?
Он хотел сказать: нет, мам. Не нормально. Твоего взрослого сына поймали с неоплаченным мылом. Он сидит в комнате охраны, ждёт полицию и думает, что, возможно, вся его жизнь была неоплаченной покупкой. Но вслух сказал:
— Нормально.
Мать помолчала.
— Ты всегда так говоришь, — сказала она.
Он не нашёл ответа.
— Я скоро, — сказал он.
— Артём.
— Да?
— Возьми себе что-нибудь поесть. Ты же опять ничего не ел.
Он почти рассмеялся. Почти. Но смех застрял где-то под горлом и стал болью.
— Хорошо, мам.
Он отключился. Когда вернулся, Семён Ильич сидел на том же месте и смотрел в монитор. Чай стоял рядом. Логинов сел на стул уже без сопротивления. Это было неприятное открытие: человек быстро привыкает сидеть там, где его унижают, если понимает, что стоять ещё глупее.
— Мать? — спросил Семён Ильич.
— Не ваше дело.
— Значит, мать.
— Вы всех так читаете?
— Нет. Просто у вас лицо стало хуже.
— Спасибо.
— Не за что.
Они помолчали.
— Она думает, что вы яблоки выбираете, — сказал Семён Ильич.
Логинов посмотрел на него резко.
— Я же сказал, не ваше дело.
— Конечно.
— Тогда зачем?
Старик пожал плечами.
— Иногда полезно знать, кто ждёт человека с пакетом.
Эта фраза почему-то попала. Не сильно. Без крови. Но глубоко. Кто ждёт человека с пакетом. Мать ждёт яблоки. Дворовый кот ждёт корм. Бывшая жена ждёт перевод. Сын, возможно, ничего не ждёт. Это хуже. Когда от тебя уже ничего не ждут, ты становишься свободным как мусорный пакет на ветру.
— У вас дети есть? — спросил Логинов.
Семён Ильич медленно поставил кружку.
— Были.
Логинов понял, что зашёл туда, куда не собирался. Но отступать было поздно.
— В смысле?
— В прямом.
Старик повернулся к монитору. Разговор закончился. Не потому что Семён Ильич попросил. Просто в комнате появилась закрытая дверь, хотя физически дверь была открыта. У каждого человека есть такие двери. На них не написано «служебное помещение», но лучше не входить. Там обычно лежит то, что не помещается в протокол. Минут через двадцать приехали двое полицейских.
Один был молодой, с лицом человека, который ещё верил, что форма делает его взрослее. Второй — постарше, с животом, усталыми глазами и выражением вечного «ну что опять». Они вошли в комнату охраны так, будто здесь уже были сто раз. Наверное, были. Магазины кормят полицию не хуже столовых.
— Что у нас? — спросил старший.
— Неоплаченный товар, — сказала Марина Сергеевна, которая вернулась вместе с ними. — Мыло и корм. Сумма тысяча двести сорок восемь рублей.
Старший полицейский посмотрел на Логинова.
— Богато живём.
— Я случайно, — сказал Логинов.
— Конечно.
Логинов чуть не застонал. Сегодня это слово преследовало его. Конечно. Конечно, случайно. Конечно, не вор. Конечно, плохой день. Конечно, все люди хорошие, пока камера не приблизит. Полицейские посмотрели запись. Прочитали объяснение. Переписали паспорт. Задали вопросы. Логинов отвечал. Всё происходило буднично. Никто не кричал, не бил лампой в лицо, не требовал признаться в ограблении века. Именно от этого было особенно мерзко. Трагедия Логинова была для всех рабочим эпизодом. Для него — падение. Для них — мыло, корм, тысяча двести сорок восемь рублей, среда, вечер.
— Ранее привлекались? — спросил молодой.
— Нет.
— Работаете?
Логинов замялся. Плохая пауза. Очень плохая. В ней было всё: потерянные проекты, фриланс, резюме, «мы внимательно рассмотрели», бывшие коллеги, которые теперь писали «держись», когда не хотели помочь.
— Временно без постоянного места, — сказал он.
Старший полицейский поднял брови.
— То есть не работаете.
— Я работаю. Просто...
— Неофициально?
— Проектно.
— Пишем: временно не работает.
И написал. Вот так человек исчезает. Проектно — это ещё какое-то достоинство. Временно не работает — уже полутруп в базе. У языка государства нет полутонов. Оно не знает фриланса, усталости, рынка, кризиса, попыток. Оно знает: работаешь или нет, женат или нет, судим или нет, украл или нет. Всё остальное — лирика, за которую не платят.
— Будет материал, — сказал старший. — Дальше разберутся. Сумма небольшая, но факт есть.
— Что значит «дальше»? — спросил Логинов.
— Проверка. Объяснения. Возможно, административка. Может, отделаетесь штрафом. Может, обязательные работы. Это уже не мы решаем.
— Обязательные работы? — переспросил Логинов.
Семён Ильич посмотрел на монитор. Марина Сергеевна посмотрела в планшет. Молодой полицейский поправил ремень. Все сделали вид, что это обычные слова. Может, для них так и было.
— Вы шутите? — сказал Логинов.
— Похож? — спросил старший.
Он не был похож.
— Из-за мыла и корма?
Старший полицейский закончил бумаги.
— Подпишите здесь. И здесь.
Логинов подписал. Роспись вышла кривой.
— Можете оплатить товар, — сказала Марина Сергеевна. — Но это не отменяет оформления.
Логинов достал карту.
— Наличными есть? — спросила Лена, появившись в дверях. Видимо, её позвали пробить товар.
— Картой.
Он приложил карту. Писк. Отказ. Вот это уже было не смешно. Даже вселенная должна знать меру. Но у вселенной с этим всегда были проблемы. Логинов приложил ещё раз. Писк. Красное. Он почувствовал, что сейчас либо закричит, либо исчезнет. Второе казалось предпочтительнее. Просто стать прозрачным, пройти сквозь стены, выйти на улицу, раствориться в мокром ноябре, стать пакетом на ветке, кормом для кота, мылом, чем угодно, только не Артёмом Викторовичем Логиновым, сорока лет, временно не работающим, ранее не привлекавшимся, теперь почти привлекавшимся, без денег даже на оплату того, что он случайно вынес.
— Я оплачу, — сказал он. — Сейчас. У меня перевод должен...
Слова сыпались. Жалкие. Липкие. Он ненавидел их и всё равно говорил.
— Давайте я, — сказала Лена.
Все посмотрели на неё.
— Что? — спросил Логинов.
Лена стояла в дверях с терминалом в руке. Лицо у неё было такое же усталое, как и раньше. Никакой доброты. Никакого сияния. Просто женщина, которая хочет закончить смену и не смотреть, как взрослый мужик распадается из-за тысячи с мелочью.
— Я оплачу, — сказала она. — Потом отдадите. Или не отдадите. Мне всё равно. Только не стойте тут до ночи.
— Не надо, — сказал Логинов.
— Надо, — сказала она и приложила свою карту.
Писк. Оплата прошла. Тишина стала ещё хуже. Логинов смотрел на терминал. Потом на Лену.
— Я верну.
— Конечно, — сказала она.
Она сказала это без издёвки. И именно поэтому ударило сильнее. Конечно. Он хотел умереть, но умирать было некогда. Надо было подписать ещё одну бумажку. Когда всё закончилось, было уже почти девять. Полицейские ушли. Марина Сергеевна ушла. Лена вернулась на кассу. Саша снова встал у входа с телефоном. Магазин проглотил происшествие, переварил его и продолжил работать. У магазинов хороший желудок. Они переваривают всё: хамство, недостачи, чужую бедность, просрочку, слёзы сотрудников в подсобке, людей, которые говорят «я не вор», и людей, которые просто молча кладут шоколадку в карман. Семён Ильич отдал Логинову пакет.
— Мыло теперь оплачено, — сказал он. — Корм тоже.
Логинов взял пакет. Он стал тяжелее. Хотя товаров в нём не прибавилось.
— Я Лене верну, — сказал он.
— Верните.
— И больше сюда не приду.
Семён Ильич открыл дверь.
— Идите домой, Артём Викторович. Мать ждёт.
Логинов вышел в магазин. Теперь все товары казались ему свидетелями. Мыло стояло рядами и смотрело. Корм для котов лежал в пакетиках и помнил. Яблоки в ящиках блестели красными круглыми обвинениями. Кассы пищали, как маленькие электронные судьи. У выхода рамка молчала. Он прошёл через неё. Тишина. Ни писка. Свободен. Вот только свобода почему-то не обрадовалась. На улице было мокро и темно. Ноябрь висел над районом, как невыстиранная тряпка. Логинов остановился у входа, достал телефон. От Ольги было новое сообщение: «Ты опять пропал?»
От матери: «Я поставила чай».
Он посмотрел на пакет в руке. Пакет был оплачен. Всё остальное — нет.
Глава 3. Приговор без решётки
На следующий день Логинов узнал, что позор умеет просыпаться раньше человека. На экране телефона лежали яблоки от матери и усталость Ольги. В прихожей стоял вчерашний пакет. Ночью он был трагедией, утром снова стал хлебом, молоком, мылом и кормом.
Логинов открыл приложение банка. Денег всё ещё не хватало, но ему пришёл перевод от какого-то старого заказчика: пять тысяч рублей с комментарием «за правки». Правки. Он правил чужой текст, пока собственная жизнь ехала в корзине с кривым колёсиком. Он сразу собрался перевести Лене тысячу триста рублей. Нашёл её номер на чеке? Нет. Чека не было. Чек он не взял. Разумеется. Чек был нужен вчера как доказательство, но вчера он сказал «нет». Поэтому номер Лены у него не было. У него вообще не было ничего, кроме имени на бейдже и унижения. Тогда он перевёл Ольге две тысячи. Приложение спросило: «Вы уверены?» Банк заботился о нём в самые странные моменты.
Он нажал «да».
Ольга почти сразу написала: «Получила».
Потом: «Спасибо».
Без смайлика. Без тепла. Но и без ножа. Уже праздник.
Логинов набрал: «Вчера был сложный день». Посмотрел на фразу. Стер. Написал: «Прости». Посмотрел. Стер. Написал: «Как Егор?» Посмотрел. Стер. В итоге не отправил ничего. Так люди и становятся бывшими: не потому что перестали любить, а потому что начали стирать все нормальные фразы до того, как они дойдут.
Суд был назначен на вторник, десять тридцать утра. Здание мирового суда стояло во дворе между аптекой, пунктом выдачи заказов и магазином «Всё для праздника». Неплохое соседство. Сначала тебя судят, потом ты покупаешь валерьянку, забираешь дешёвые носки и шарики для дня рождения, если жизнь ещё не окончательно разонравилась.
В коридоре суда пахло мокрыми куртками, старым линолеумом и государством. Государство пахнет особенным образом. Не флагом, не гербом, не гимном. Оно пахнет кабинетом, где давно не открывали окно, потому что окно заклинило ещё при другом президенте. На стене висело расписание дел. Фамилии. Время. Статьи. Логинов нашёл себя. «Логинов А.В.» Напротив — номер кабинета. Вот и всё. Сорок лет, несколько неудачных работ, брак, развод, сын, мать, кредиты, кот, неоплаченное мыло — всё сжалось до семи букв и двух инициалов.
Кабинет был маленький. Стол судьи, флаг, герб, компьютер, стопки бумаг, стул для Логинова. Никакого величия. Человек ожидает, что суд будет похож на кино: дерево, молоток, торжественная тишина, адвокаты, фраза «протестую». На деле суд похож на кабинет завуча, только завуч имеет право испортить тебе жизнь официальнее.
Судья была женщина лет пятидесяти с короткой стрижкой и лицом, которое давно научилось не удивляться. У неё были очки на тонкой цепочке и взгляд человека, который за утро уже выслушал три истории о том, что «само получилось». Перед ней лежало дело Логинова. Тонкое. Даже обидно. Он хотел, чтобы его падение было хотя бы толще.
— Логинов Артём Викторович? — спросила судья.
— Да.
— Дата рождения?
Он ответил.
— Место работы?
Пауза.
— Временно без постоянного места.
Секретарь печатала. Пальцы стучали по клавиатуре, как дождь по чужому подоконнику.
— То есть не работаете? — уточнила судья.
— Выполняю частные заказы.
— Официально не трудоустроены?
— Да.
Вот оно. «Да» как маленький гвоздь. Судья прочитала материалы. Логинов сидел и смотрел на её руки. Руки были аккуратные, с короткими ногтями. Она переворачивала страницы без эмоций. Объяснение Логинова. Протокол. Характеристика товара. Чек. Запись с камер. Наверное, где-то там он снова шёл с пакетом. Его жизнь стала приложением к делу.
— Вину признаёте? — спросила судья.
Логинов ожидал этого вопроса. Он готовился. В голове у него было несколько вариантов. «Частично». «Факт выноса признаю, умысла не признаю». «Прошу учесть обстоятельства». «Я не хотел». «У меня был плохой день». «Я нормальный человек». В коридоре все эти фразы казались разумными. В кабинете они вдруг стали похожи на дешёвые пакеты, которые рвутся от первого же угла.
— Факт признаю, — сказал он. — Умысла не было.
Судья посмотрела на него поверх очков.
— То есть товар в пакете оказался случайно?
— Да.
— Почему чек не взяли?
— Не подумал.
— Почему не проверили?
— Торопился.
— Почему конфликтовали с сотрудниками магазина?
Логинов открыл рот. Закрыл.
— Растерялся, — сказал он.
Судья кивнула. Не как человек, который поверил. Как человек, который поставил галочку в месте «объяснение дано».
— Ранее привлекались?
— Нет.
— Материальный ущерб возмещён?
— Да.
— Кем?
У Логинова дёрнулось лицо.
— Товар был оплачен.
— Кем?
Он сглотнул.
— Сотрудницей магазина. Я потом вернул.
Это было не совсем правда. Он не вернул. У него не было номера. Он ходил в магазин? Нет. Он не смог. Он три дня обходил его по другой стороне улицы, как кладбище. Он хотел зайти, найти Лену, вернуть ей деньги. Потом представлял её взгляд. Потом шёл дальше. Врал он плохо. Но судья не стала разбирать Лену. У неё был график. Государство может быть милосердным, когда торопится.
— Потерпевшая сторона претензии имеет? — спросила судья секретаря.
Секретарь посмотрела в бумагу.
— Представитель магазина не явился, ходатайство о рассмотрении без участия. Ущерб возмещён. Просят принять меры в соответствии с законом.
Вот она, фраза мечты. «В соответствии с законом». Её можно ставить на надгробие любому человеческому обстоятельству. Судья снова посмотрела на Логинова.
— Что можете пояснить?
Он мог пояснить многое. Что в сорок лет страшно понимать: ты не герой, не злодей, не особый случай, а усталый мужчина, который не смог оплатить мыло. Что иногда человек ворует не потому, что хочет чужого, а потому что у него внутри давно не сходится касса. Что вчерашний день был не преступлением, а дырой. Что он стыдится. Правда стыдится. Не так, как положено говорить в суде, а физически: кожей, желудком, пальцами. Что мать ждала яблоки. Что сын не пишет. Что бывшая жена права. Что он не хотел. Что он не хотел. Что он не хотел.
Он сказал:
— Прошу строго не наказывать.
Отлично, Логинов. Мощно. Прямо из глубин. Так говорят все люди, у которых язык испугался быть живым. Судья удалилась. Это заняло семь минут. В маленьком кабинете удаляться было некуда, поэтому она просто вышла через дверь в соседнее помещение. Логинов остался на стуле. Секретарь печатала что-то своё. Где-то в коридоре кто-то кашлял. За окном росла голая берёза. У берёзы не было административных дел. Но и листьев тоже не было. У каждого своя форма наказания. Судья вернулась. Все встали. Логинов тоже.
Постановление читалось ровным голосом. Слова шли мимо него: установил, рассмотрев, материалы дела, мелкое хищение, обстоятельства, личность правонарушителя, отсутствие ранее, признание факта, возмещение ущерба. Потом голос дошёл до главного.
— Назначить административное наказание в виде обязательных работ сроком на сто двадцать часов.
Сначала Логинов даже не понял. Слова были знакомые. Каждое по отдельности. Вместе они звучали как фраза на иностранном языке, который он не учил, но теперь должен сдать.
— Что? — сказал он.
Судья подняла глаза.
— Сто двадцать часов обязательных работ.
— Но... штраф нельзя?
— С учётом обстоятельств суд считает назначение обязательных работ соразмерным.
Соразмерным. Красивое слово. Длинное. В нём можно спрятать всё: мыло, корм, стыд, чужой график, твою жизнь на ближайшие недели.
— Я могу обжаловать?
— Имеете право. Порядок указан в постановлении.
Секретарь протянула ему бумаги. Бумаги были тёплые от принтера. Жизнь только что вышла на печать. В коридоре Логинов сел на скамейку. Бумаги лежали у него на коленях. Сто двадцать часов. Если по четыре часа — тридцать дней. Если по шесть — двадцать. Если по восемь — пятнадцать. Арифметика унижения. Математика, которую не преподают в школе, потому что дети и так рано начинают подозревать, что взрослость — это плохо.
Через два дня Логинов пришёл в отдел исполнения административных наказаний. Так называлось место, где государство превращало постановление в расписание. Кабинет находился в здании районной администрации. Вход через турникет. Охранник на входе ел булочку и смотрел на людей так, будто все они уже где-то виноваты. Логинов предъявил паспорт. Турникет пикнул одобрительно. Приятно, когда хотя бы турникет на твоей стороне. В кабинете сидела женщина по фамилии Климова. Полная, с короткими ногтями, в сером кардигане. На столе у неё стояла кружка с надписью «Я не злая, я на работе». Честная кружка. Таких людей надо назначать министрами.
— Логинов? — спросила она.
— Да.
— Обязательные работы, сто двадцать часов. Распишитесь.
Он расписался.
— Где отрабатывать будете?
— А есть варианты?
Климова посмотрела в компьютер.
— Сейчас посмотрим. Уборка территории у управы. Помощь в муниципальном складе. Подсобные работы в библиотеке. Магазин «Семь корзин».
Логинов поднял голову.
— Что?
— Магазин «Семь корзин». Они у нас в перечне по району.
— Каком перечне?
— Организации, принимающие на отработку. Там подсобные работы, помощь охране, уборка прилегающей территории, склад, зал. Вам близко по адресу.
— Нет.
Климова посмотрела на него.
— Что нет?
— Не туда.
— Почему?
Он хотел сказать: потому что там меня поймали. Потому что там Лена. Потому что там Семён Ильич. Потому что там рамка. Потому что если я туда вернусь, то всё, я не человек, а анекдот с ногами. Потому что я три дня обходил этот магазин, как собака ветеринара. Потому что даже кот возле подъезда не знает, что я купил ему корм через административное дело.
— Можно в библиотеку? — спросил он.
Климова посмотрела в компьютер ещё раз.
— Библиотека занята.
— Склад?
— Далеко. И там график дневной. Вы официально не работаете?
— Пока нет.
— Значит, можете.
— Подождите. Я же не обязан именно туда?
— Вы обязаны отработать там, куда вас направят.
— Но это тот же магазин.
— Вам удобно. Возле дома.
— Мне не удобно.
— Всем не удобно, Артём Викторович. Это наказание.
Она сказала это без жестокости. Просто напомнила правила игры. Логинов вдруг понял, что спорит не с Климовой, а с принтером, перечнем и словом «соразмерно». Климова была только кассиршей государства. Она пробивала наказания по базе.
— Там конфликт интересов, — сказал он.
— Какой?
— Меня там задержали.
— Значит, они вас уже знают.
— Это не аргумент.
— Для вас нет. Для меня удобно. У них есть место. Вам близко. График можно вечерний. Сто двадцать часов быстрее закроете.
— Я не хочу.
Климова откинулась на спинку стула.
— Артём Викторович, я понимаю. Правда. Но у меня тут не бюро исполнения желаний. У меня обязательные работы. Слово «обязательные» в названии не для красоты.
Он молчал.
— Откажетесь — будет ответственность за уклонение. Не придёте — отметка. Нарушите график — отметка. Потом опять суд. Вам это надо?
Нет. Ему это было не надо. Но иногда человеку не надо ровно то, к чему он шёл последние годы. Не надо развода, а он всё делает для него. Не надо потери работы, а он каждый день становится менее нужным. Не надо сидеть в комнате охраны, а он выходит через рамку. Не надо возвращаться в магазин, а жизнь кладёт перед ним направление и говорит: подпишите здесь. Климова распечатала лист. Принтер загудел. Бумага вышла белая, чистая, почти невинная.
— Завтра к девяти утра явитесь к ответственному лицу. Марина Сергеевна, директор. Вот адрес. Вот направление. Паспорт с собой. Форма не нужна, выдадут на месте, если потребуется. После каждой смены — отметка часов. Понятно?
— Нет, — сказал Логинов.
Климова впервые улыбнулась. Устало.
— Нормально. Никому не понятно. Но все ходят.
Он взял направление. На улице было холодно. Небо висело низко, как крышка контейнера. Логинов стоял у администрации и смотрел на лист. Магазин «Семь корзин». Сто двадцать часов. Ответственное лицо: Марина Сергеевна. Вид работ: подсобные работы, помощь службе охраны, контроль входной зоны, уборка прилегающей территории по графику. Контроль входной зоны. Он перечитал. Контроль входной зоны. Это было уже не наказание. Это был стендап Бога, если Бог работал ночным администратором в дешёвом супермаркете и ненавидел людей за неоплаченные пакеты.