Психолог, который стёр себя

— Вы сейчас обсуждаете бывшую пациентку со мной?

— Ты сам начал разговор о ней.

— Я начал разговор о вас.

— Тогда давай о нас. Что ты хочешь услышать?

Тимофей посмотрел на его руки. На правой руке не было кольца. Раньше было. Тонкое, почти незаметное, не обручальное, не модное, просто старое серебряное кольцо с потемневшим краем. Орлов носил его на среднем пальце и никогда не объяснял. Тимофей однажды спросил, ещё в первые годы, и Орлов ответил: «Некоторые предметы нужны не для памяти, а для дисциплины». Тогда это показалось глубоко. В молодости почти всё, сказанное низким голосом, кажется глубоким.

— Где ваше кольцо? — спросил Тимофей.

Орлов посмотрел на руку.

— Какое?

— Серебряное. На правой руке.

— Не помню, чтобы носил.

Тимофей почувствовал, как раздражение становится холодным. Это было хуже злости. Злость шумит, толкает, требует сцены. Холодность начинает считать.

— Вы его носили минимум десять лет.

— Возможно. Я часто теряю вещи.

— Вы не теряете вещи.

— Ты сегодня очень уверен в том, что я делаю и чего не делаю.

— Потому что раньше я знал.

— Раньше ты был моложе.

— Раньше вы были живее.

Орлов моргнул. Вот теперь попало. Не глубоко, но в кожу. На лице мелькнуло что-то похожее на раздражение, и Тимофей почти обрадовался ему. Раздражение было настоящим. Раздражение хотя бы имело температуру.

— Аккуратнее, — сказал Орлов.

— С чем?

— С желанием наказать человека за то, что он перестал соответствовать твоей памяти о нём.

— А вы аккуратнее с чужой памятью.

Они замолчали. Гримёрка была маленькая, но в ней вдруг стало много воздуха. Слишком много. Как в больничном коридоре ночью, когда все двери закрыты, и ты слышишь только вентиляцию, собственную кровь и мысль: сейчас что-то произойдёт, а ты опять не успеешь. Тимофей заставил себя говорить спокойнее.

— Я хочу задать вам один вопрос.

— Ты уже задал несколько.

— Один важный.

Орлов кивнул.

— Задавай.

Тимофей наклонился вперёд. Он не планировал этого вопроса. Он появился сам, как иногда появляется у пациента не та фраза, которую он готовил всю неделю, а та, после которой в кабинете становится понятно, зачем он вообще пришёл.

— Что вы сказали мне на лестнице в две тысячи одиннадцатом?

Орлов смотрел на него.

— На какой лестнице?

— В институте. После Ларионова.

Имя старого пациента до сих пор отзывалось холодом. Ларионов исчез после последней встречи; через два дня Тимофею сообщили о его смерти. Он решил уйти из профессии. Орлов нашёл его на лестнице, сел рядом и сказал: «Ты не Бог, Тима. Не делай из своей ошибки религию». Тимофей описал ту лестницу: грязное окно, мятную конфету в ладони Орлова, серебряное кольцо, которое тот крутил на пальце.

— На какой лестнице? — спросил Орлов.

— Вы сейчас серьёзно?

— Я помню разговор. Не помню лестницу.

— Эту фразу я носил в себе пятнадцать лет.

— Хорошая фраза, — сказал Орлов.

— Да. Вы её сказали.

— Да. Вы её сказали.

— Вполне мог.

— Нет. Вы не «вполне могли». Вы сказали. Она спасла мне профессию.

Орлов посмотрел на него внимательнее. Теперь в этом взгляде было что-то почти человеческое. Не память. Скорее интерес к ущербу, нанесённому её отсутствием.

— Мне жаль, что я не помню этого так же.

— Вам жаль?

— Да.

— Что вы чувствуете, когда говорите «жаль»?

Вопрос вышел слишком профессиональным. Тимофей сам это услышал и возненавидел себя. В самые болезненные моменты психотерапевты часто превращаются в плохие пародии на собственную работу. Другие люди кричат, бьют посуду, уходят в ночь. Психотерапевты спрашивают: «Что вы сейчас чувствуете?» — и потом удивляются, что их хочется ударить стулом. Орлов не обиделся.

— Ничего особенного, — сказал он. — Я понимаю, что должен испытывать сожаление. Вероятно, испытываю.

— Вероятно.

— Тимофей.

— Нет, подождите. Это интересно. Вы понимаете, что должны. Но не чувствуете?

— Я устал. У меня была лекция, автограф-сессия, интервью. Возможно, я сейчас эмоционально выровнен.

— Выровнен?

— Да.

— Как пол после ремонта.

— Не цепляйся к словам.

— Я цепляюсь не к словам. Я цепляюсь к тому, что от вас осталось.

Орлов встал. Движение было быстрым. Стул чуть скрипнул. На секунду Тимофей увидел прежнего Орлова: раздражённого, властного, опасно живого. И снова почти обрадовался. Даже злость учителя была лучше этой холодной пустоты.

— Ты пришёл не за разговором, — сказал Орлов. — Ты пришёл за подтверждением своей обиды.

— Нет.

— Да. Ты давно хотел понять, что я не тот человек, которым ты меня сделал в своей голове. Поздравляю. Я не тот. Никогда им не был. Учителя вообще редко совпадают с религиозными сооружениями, которые строят из них ученики.

— Красиво.

— Зато правда.

— Не вся правда.

— Вся правда тебе не нужна. Тебе нужен повод наконец перестать быть моим учеником.

Тимофей поднялся тоже. Они стояли друг напротив друга, почти одного роста, но Орлов всё равно казался выше. Не физически. По старой привычке пространства. Некоторые люди годами занимают в тебе слишком большое место, и даже когда ты их оттуда выгоняешь, комната ещё долго сохраняет форму их мебели.

— Вы проходили процедуру, — сказал Тимофей.

Орлов посмотрел ему прямо в глаза.

— Да.

Ответ был таким простым, что Тимофей не сразу понял, что услышал.

— Что?

— Да. Я проходил процедуру.

Все подготовленные вопросы сразу стали тупыми. Тимофей ожидал отрицания, иронии, угрозы, ухода, манёвра. Он не ожидал признания. Признание иногда бывает лучшей формой нападения: собеседник остаётся с пустыми руками, потому что держал камень, а дверь открылась сама.

— Какую? — спросил он.

— Медицинскую.

— Не играйте.

— Я не играю. Я прошёл коррекцию травматического следа.

— В «Мнеме»?

— Да.

— Когда?

— Недавно.

— Что вы стёрли?

Орлов усмехнулся.

— Вот теперь ты говоришь как обыватель.

— Что вы стёрли?

— Ничего. Факты на месте.

— Что вы перестали чувствовать?

— То, что мешало мне жить.

— Ася Зарецкая?

Орлов помолчал.

— Видимо.

Тимофей почувствовал, как что-то внутри него опасно сместилось. Не обрушилось ещё. Просто пошло трещиной.

— Видимо?

— Если она входит в тот контур, о котором ты говоришь, да.

— Вы даже не знаете?

— Я знаю достаточно.

— Для чего?

— Чтобы не просыпаться каждую ночь в одном и том же месте.

— В каком месте?

Орлов подошёл к столу, взял телефон, посмотрел на экран, не включая его, и положил обратно. Это был жест человека, которому нужно чем-то занять руки, но он не хочет показывать, что руки просят работы.

— Ты не поймёшь.

— Попробуйте.

— Нет.

— Потому что не хотите или потому что не можете?

Орлов медленно повернулся.

— Потому что ты сейчас наслаждаешься моей уязвимостью и называешь это поиском правды.

Тимофей хотел ответить, но не смог сразу. Попадание было точным. Неприятно точным. В нём действительно была часть наслаждения. Маленькая, грязная, человеческая. Наставник оказался не богом. Наставник лежал на столе, подписывал согласие, стирал из себя то, что сам запрещал стирать другим. В этом было торжество. И было горе. Горе пока стояло сзади и ждало своей очереди.

— Вы учили людей жить с болью, — сказал Тимофей.

— Да.

— А сами удалили свою.

— Да.

— И вас это не мучает?

— Нет.

Вот оно. Самое страшное слово в комнате. Нет. Не длинная лекция. Не оправдание. Не философия. Просто нет. Тимофей сел обратно, хотя не собирался. Ноги вдруг стали тяжёлыми.

— Значит, сработало, — сказал он.

— Да.

— И вы считаете это нормальным?

— Я считаю, что страдание не является моральной обязанностью.

— А вина?

— Вина тоже.

— Удобная мысль для виноватого человека.

Орлов посмотрел на него без злости.

— Все удобные мысли придумали виноватые люди. Невиновным вообще редко приходится думать.

Тимофей закрыл глаза на секунду. Не от усталости. От желания запомнить. Вот это надо было запомнить. Потому что Орлов всё ещё умел. Даже вырезанный, сглаженный, очищенный, он продолжал выдавать фразы, за которыми можно было идти. Машина работала. Просто из неё убрали водителя. В дверь постучали.

— Даниил Андреевич? — голос ассистентки. — Простите. Интервью уже задерживается на пятнадцать минут.

— Скажите, что я выйду через пять.

— Конечно.

Шаги удалились. Орлов надел пиджак. Перед зеркалом. Быстро, привычно. Проверил воротник, манжеты, лицо. Тимофей смотрел, как человек собирает себя для публики. Это было почти непристойно. Как увидеть, как актёр приклеивает слёзы перед сценой.

— Не копай это, — сказал Орлов, не оборачиваясь.

— Почему?

— Потому что тебе не понравится то, что ты найдёшь.

— Мне уже не нравится.

— Нет. Пока тебе нравится. Ты чувствуешь себя правым. Это один из самых дешёвых видов наркотика для людей нашей профессии.

— Вы боитесь?

Орлов посмотрел на него через зеркало.

— Не так, как тебе хочется.

— А как?

— Практически.

— Что это значит?

— Это значит, что если ты начнёшь бегать вокруг «Мнемы», Елены, Аси Зарецкой и моих старых случаев, ты навредишь живым людям.

— Кому?

— Себе для начала.

— Это угроза?

— Нет. Угроза звучала бы убедительнее. Это прогноз.

Он повернулся. На нём снова был публичный Орлов. Пиджак сел идеально. Лицо стало чуть мягче. Взгляд — чуть дальше. Тон — чуть теплее. Через минуту он выйдет к журналистке, которая спросит, почему мы так боимся своего прошлого, и он ответит ей красиво, так, что утром это разойдётся на цитаты. Люди будут пересылать друг другу его слова в мессенджерах, сидя в такси, в постелях, в рабочих чатах, в туалетах торговых центров. Утешение никогда не спрашивает у источника биографию.

— Последнее, — сказал Тимофей.

Орлов вздохнул.

— Ещё один важный вопрос?

— Почему я был указан вашим сопровождающим в клинике?

Тишина стала плотной. Вот теперь Орлов не успел спрятаться. Это длилось меньше секунды, но Тимофей увидел. Маленький провал в лице. Не память. Тень от неё.

— Откуда ты знаешь?

— Администратор сказала.

— Когда?

— Сегодня.

— Ты был в клинике?

— Нет. Она назвала мне имя.

— Какая администратор?

Тимофей внимательно посмотрел на него.

— Вы не помните?

Орлов не ответил.

— Значит, правда, — сказал Тимофей. — Вы указали меня контактным лицом.

— Возможно.

— Почему?

— Наверное, доверял.

— Не «наверное».

— Я не знаю.

— Вы указали меня перед тем, как стёрли Асю Зарецкую, своё кольцо, нашу лестницу, часть своей вины, но не помните почему?

Орлов сказал тихо:

— Не драматизируй.

— Драматизировать — это когда человек покупает билет на вашу лекцию после развода и думает, что вы спасёте ему жизнь. А я просто пытаюсь понять, почему вы оставили моё имя на краю своей памяти.

Орлов подошёл ближе. Теперь между ними был всего шаг.

— Может быть, потому что знал: ты единственный достаточно упрямый, чтобы заметить.

— Что?

— Что я стал счастливее.

Тимофей смотрел на него. Фраза была сказана почти без вызова. Почти искренне. И от этого стала хуже любой угрозы.

— Вы не стали счастливее, — сказал Тимофей.

— Откуда ты знаешь?

— Счастливые люди не выглядят так, будто их только что хорошо отмыли.

Орлов улыбнулся. Орлов вышел вместе с ним в служебный коридор. У двери они остановились.

— Не ищи «Мнему», — сказал Орлов.

— Почему?

— Потому что тебе не понравится человек, которого ты там найдёшь.

— Вы?

— Нет. Ты.

На улице Тимофей открыл сайт клиники. Белый фон, серые линии, обещание «снизить интенсивность травматического следа без утраты фактической памяти». Внизу стояла фотография команды. Орлова среди них не было. Телефон завибрировал. Тимофей достал телефон. Сначала он хотел набрать Орлова. Глупо. Детское движение: позвонить человеку, от которого только что ушёл, чтобы ещё раз получить удар по тому же месту. Потом хотел найти Елену Рубцову, но у него не было её номера. Потом открыл поиск и набрал: «Мнема коррекция памяти». Первым вышел сайт. Белый фон. Тонкая серая линия. Логотип: круг, внутри которого не хватало маленького сегмента. Как будто кто-то аккуратно откусил луну.

«МНЕМА. Клиника нейропсихологической коррекции эмоционального следа».

Ниже слоган:

«Вы — не то, что с вами случилось».

Тимофей долго смотрел на эту фразу. Она была правильной. Почти безупречной. Он сам мог бы сказать её пациенту. Орлов мог бы сказать её пациенту. Любой нормальный терапевт мог бы сказать её человеку, который слишком долго называл себя именем своей катастрофы. И именно поэтому от неё стало холодно. Правильные слова — самый удобный контейнер для лжи. В них ложь не пахнет. Он открыл раздел «Метод».

«Мы не стираем вашу жизнь. Мы помогаем мозгу перестать возвращать вас в точку боли».

Дальше шли мягкие схемы, улыбки врачей, отзывы без фамилий, фотографии кабинетов с серыми креслами и окнами на воду. Ни одного слова, которое могло бы испугать человека по-настоящему. Ни «вина», ни «стыд», ни «любовь», ни «память тела», ни «если удалить боль, можно случайно удалить место, где стоял человек». Тимофей пролистал вниз. В разделе «Научный совет» было шесть фотографий. Три врача, два инвестора с академическими степенями, одна женщина с лицом человека, который не просит повторять дважды. Седьмое место было пустым. Не совсем пустым — там осталась рамка, словно фотографию убрали недавно, но верстальщик ещё не успел подтянуть блок. Он приблизил экран. Под пустой рамкой мелкими серыми буквами было написано:

«Д. А. Орлов, консультант по этике терапевтической памяти».

Тимофей сделал снимок экрана. Через секунду страница обновилась сама. Пустая рамка исчезла. Теперь фотографий было шесть, блок выглядел идеально ровным, а имени Орлова нигде не было. Тимофей стоял под дождём и смотрел на экран. Потом ещё раз обновил страницу. Ничего. Чисто. Аккуратно. Как будто седьмого места никогда не существовало. Телефон завибрировал. Незнакомый номер. Сообщение было коротким:

«Вы спросили не ту фразу. Спросите его, почему он выбрал вас».

Следом пришла фотография. Старый коридор. Желтоватый свет. Дверь лифта. Молодой Тимофей стоит у окна, бледный, в мятой рубашке, с телефоном в руке. Рядом — Даниил Орлов. Чуть дальше, спиной к камере, девушка в сером пальто. Под фотографией была дата: 23.10.2016. Тимофей не помнил, чтобы был там.

Глава 4. Женщина, которая не плачет

Фотография была плохого качества. Такие снимки обычно делают камеры наблюдения, установленные людьми, которые считают, что человеческое лицо — излишество. Желтоватый коридор, дверь лифта, окно с чёрным стеклом, мутное пятно лампы на потолке. Молодой Тимофей стоял у окна, чуть сгорбившись, в рубашке с закатанными рукавами, и смотрел не в камеру, не на Орлова, не на девушку в сером пальто, а куда-то себе под ноги, будто там лежало объяснение, которое он боялся поднять. Даниил Орлов стоял рядом. Ему было лет сорок два или сорок три, волосы ещё почти тёмные, лицо резче, чем сейчас, и в этом лице было что-то, чего Тимофей не видел у него много лет: злость, плохо прикрытая контролем. Девушка в сером пальто стояла спиной. Худые плечи. Тёмные волосы. Телефон в руке. Ничего особенного. Просто девушка, которую можно было бы не запомнить, если бы под снимком не стояла дата: 23.10.2016.

Тимофей не помнил этого коридора. Он помнил октябрь две тысячи шестнадцатого. Вернее, помнил общий цвет того времени: серый, недосып, дешёвый кофе в стаканчиках, конференции, первые частные клиенты, желание доказать Орлову, что он не зря его приблизил. Помнил, что тогда много работал в институте, читал лекции для студентов, вёл группу для молодых специалистов, иногда ночевал у женщины, которую не любил, но уважал за то, что она не задавала вопросов утром. Помнил новости, лица, чей-то день рождения, похороны коллегиного отца, мокрый снег, который тогда выпал слишком рано. Но этот коридор — нет. Девушку — нет. Себя рядом с Орловым и неизвестной Асей Зарецкой — нет.

Он увеличил снимок пальцами. Лицо его молодого себя распалось на квадраты. Приблизил Орлова. Тот смотрел на девушку. Или на дверь лифта. Или на что-то между ними. Камера была слишком тупой, чтобы различать вину. Тимофей нажал на номер отправителя. Вызов пошёл. Один гудок. Второй. Третий. На четвёртом связь оборвалась. Не сбросили. Именно оборвалась, будто номер был не у человека, а у устройства, которому разрешили дышать только двадцать секунд. Он набрал снова.

«Абонент временно недоступен».

Конечно. Он стоял под дождём возле служебного выхода центра «Контур», в котором ещё недавно люди хлопали стоя фразам о прошлом, и смотрел на телефон, как дурак смотрит на закрытую дверь после того, как ему сказали, что за ней его жизнь. Дождь был мелкий, липкий, городской. Он не шёл, а оседал на лице, на волосах, на воротнике пальто, на экране телефона. Через дорогу светилась вывеска круглосуточной аптеки. Рядом с ней — кофейня с людьми за стеклом. Люди сидели в тепле, листали телефоны, делали вид, что вечер ещё можно назвать обычным. Тимофей отправил фотографию себе на почту, в два мессенджера и в облако. Потом открыл её снова. Глупо. Будто снимок мог измениться, пока он его сохранял. Будто девушка могла повернуться.

На экране появились три точки. От незнакомого номера пришло новое сообщение.

«Не ищите меня. Ищите Елену Рубцову. Она всё ещё помнит часть того, за что заплатила, чтобы не помнить».

Тимофей написал: «Кто вы?» Сообщение не доставилось. Он постоял ещё минуту. Потом засмеялся. Тихо, почти беззвучно. Смех вышел плохой, болезненный, как кашель у человека, который бросил курить только для того, чтобы обнаружить, что лёгкие всё равно принадлежат прошлому. В его жизни только что появилось анонимное сообщение, исчезнувшая клиника, стёртая страница сайта, фотография из ночного коридора, Орлов, который не помнил мёртвую девушку, и женщина, которая сказала: «Он больше не болит». Если бы пациент рассказал ему такое на первой встрече, Тимофей очень мягко спросил бы, как давно он спит меньше четырёх часов и нет ли у него ощущения преследования. Профессия ужасна тем, что она учит тебя не верить даже себе, когда наконец надо бы поверить.

Домой он поехал на такси. Водитель всю дорогу слушал разговорное радио, где два бодрых человека обсуждали, почему современным мужчинам так трудно признавать чувства. Тимофей хотел попросить выключить, но не попросил. Ему вдруг стало интересно, сколько ещё абсурда может выдержать вечер, прежде чем начнёт трещать по швам.

— Психологи, конечно, сейчас везде, — сказал водитель, глядя в зеркало. — Раньше мужик выпил, поговорил с другом, нормально. А теперь всё травма.

— Не всё, — сказал Тимофей.

— А вы откуда знаете?

— Я психолог.

Водитель замолчал. На три секунды. Потом сказал:

— Ну, вам виднее.

И прибавил громкость. Квартира встретила Тимофея запахом холодного дерева и немытой чашки в раковине. Он жил на девятом этаже дома, построенного в период, когда архитекторы решили, что человеку достаточно коробки, если в ней есть панорамное окно и ипотека на двадцать лет. Из окна открывался вид на крыши, рекламный экран, кусок реки и соседнюю башню, где по вечерам светились одинаковые кухни. Тимофей часто думал, что в Москве даже одиночество выглядит как чей-то успешный проект: стекло, бетон, кресло у окна, растение, которое ты купил, потому что консультант в магазине сказал, что оно неприхотливое, а потом всё равно забыл полить.

Он снял мокрое пальто, бросил на стул, прошёл на кухню. Налил воды. Выпил. Не помогло. Достал из шкафа виски, посмотрел на бутылку, поставил обратно. Не из принципа. Просто вдруг стало противно делать именно то, что сделал бы герой плохого психологического триллера, обнаружив тайну своего прошлого. Он и так уже чувствовал себя человеком, написанным кем-то с любовью к дешёвым поворотам. Он сел за стол, открыл ноутбук и ввёл: «Елена Рубцова Даниил Орлов».

Ничего полезного. Несколько однофамилиц, профиль преподавательницы английского, старая страница в деловой сети, фотографии людей, которые не были той женщиной из фойе. Он ввёл: «Елена Рубцова Мнема». Пусто. «Елена Рубцова потеря ребёнка». Пусто. «Мнема клиника нейропсихологическая коррекция эмоционального следа». Сайт, который он уже видел. Несколько рекламных материалов. Одна заметка в деловом журнале: «Российский стартап предлагает новый подход к травматической памяти». Фото основателей. Улыбающиеся люди в чёрном, белом и сером. Слова «этичность», «доказательность», «бережность», «качество жизни». В каждом абзаце было так чисто, будто текст перед публикацией пропустили через хлорку. Имени Орлова не было.

Он открыл кэш страницы. Ничего. Архив. Старые копии не сохранились. Поиск по картинкам фотографии из сообщения ничего не дал. Метаданные были вычищены. Тимофей и не ожидал другого, но всё равно почувствовал злость. Не на отправителя, не на «Мнему», не на Орлова даже. На аккуратность. В этом новом мире зло всё чаще выглядело не как зверь, а как человек, который умеет удалять историю браузера.

Он нашёл старую книгу Орлова на полке. «Человек, который выдержал себя». Корешок был выцветший, страницы — с жёлтыми краями. На первой странице автограф: «Тиме. Ты умнее, чем тебе полезно. Д.О.» Тимофей провёл пальцем по надписи и впервые за много лет почувствовал не благодарность, а неприятное подозрение: сколько в его жизни было фраз Орлова, которые он принял за спасение только потому, что они были произнесены вовремя? Он начал листать книгу. Не читать — искать. Память работала странно. Руки сами находили места, которые когда-то были важны. Подчёркивания, пометки, восклицательные знаки на полях, его молодая уверенность, что важные мысли надо обязательно обводить. На странице сто сорок три, рядом с пятном от кофе, была глава о вине терапевта. Тимофей прочёл первый абзац и почувствовал тошноту.

«Вина специалиста после утраты пациента — это не доказательство любви к пациенту. Чаще это форма нарциссического присвоения: терапевт тайно объявляет себя центром чужой смерти, потому что даже в трагедии не готов отказаться от роли главного героя».

Раньше эта мысль помогла ему выжить после Ларионова. Теперь она показалась не просто жёсткой. Удобной. Слишком удобной для человека, которому однажды надо было снять с себя невыносимую тяжесть. Он пролистал дальше. Глава называлась «Лестница». Тимофей не помнил этого названия. Странно. В книге, которую он читал десятки раз, не должно было быть незнакомых дверей.

«Однажды молодая пациентка сказала мне: “Если вы сейчас назовёте мою боль симптомом, я пойму, что вы просто не знаете, куда её деть”. Эта фраза стала для меня одним из главных профессиональных уроков. Мы слишком часто прячем человеческое за термином, потому что термин не смотрит на нас заплаканными глазами».

Тимофей медленно поднял взгляд от страницы. Молодая пациентка. Заплаканные глаза. Лестница. Он прочитал абзац ещё раз. Потом следующий. В тексте не было имени. Не было даты. Не было явных деталей. Но теперь каждая фраза казалась отпечатком пальца на чистой поверхности. Орлов писал о ней. Или Тимофею теперь везде будет мерещиться она. Это и есть проблема расследования, когда оно касается твоей памяти: улики начинают размножаться в темноте. Он взял телефон и написал Орлову: «Кто прислал мне фотографию от 23.10.2016?» Сообщение ушло. Две галочки. Ответа не было. Через минуту Орлов написал: «Не знаю, о какой фотографии ты говоришь». Тимофей отправил снимок. Долго ничего. Потом: «Где ты это взял?»

Тимофей: «Кто такая Ася Зарецкая?»

Орлов: «Мы уже говорили».

Тимофей: «Нет. Вы ушли».

Орлов: «И ты должен сделать то же самое».

Тимофей смотрел на экран. Потом написал: «Почему я был там?» Ответ пришёл почти сразу: «Не всё, что мы не помним, было с нами». Хорошая фраза. Красивая. Почти орловская. И совершенно бесполезная. Она была не ответом, а дверной цепочкой. Тимофей выключил телефон.

Он плохо спал. Вернее, не спал. В четыре утра всё-таки задремал в кресле у окна и увидел сон, если это был сон: лифт едет вниз, но дверей нет, только зеркальные стены, и в каждом отражении он старше или моложе себя на несколько лет. На одном этаже стоит Орлов и говорит: «Не делай из своей ошибки религию». На другом — девушка в сером пальто держит телефон с разбитым экраном. На третьем — Елена Рубцова гладит по голове мальчика, лица которого не видно. Когда лифт открывается, внутри никого нет, кроме запаха хлорки.