Семь сообщений, которые ты не отправил

Ночь, когда сдох экран

Телефон умер на углу Литейного и какой-то маленькой улицы, название которой я знал лет десять, но всё равно каждый раз забывал, потому что Петербург вообще город, где названия улиц звучат так, будто их придумали для людей с хорошей памятью и плохой судьбой. Он выскользнул из руки, сделал короткий акробатический номер, достойный дешёвого цирка у метро, ударился о край поребрика и нырнул лицом вниз в серую лужу, где уже плавали окурок, чек из «ВкусВилла», чья-то размокшая листовка про английский для детей и тонкая радужная плёнка бензина — эта маленькая нефть человеческой повседневности.

Я стоял над ним и смотрел так, будто у меня на глазах умер близкий родственник, с которым мы, правда, давно уже ненавидели друг друга, но всё равно жили вместе из экономии и привычки. Экран мигнул. Потом ещё раз. Потом показал мне моё собственное лицо, перекошенное от усталости, дождя и сорока двух лет неправильных решений, и погас окончательно.

— Ну вот, — сказал я.

Это была, конечно, слабая речь для человека, который только что потерял центр управления своей жалкой империей. Надо было сказать что-нибудь сильное. Например: «Сука». Или: «Так заканчивается эпоха». Или: «Господи, если ты есть, пришли мне новый айфон и характер». Но из меня вышло только «ну вот», потому что к тому моменту день уже выжал из меня всё, включая ненормативную лексику.

Дождь шёл мелкий, питерский, издевательский. Не тот честный дождь, который льёт как катастрофа и имеет хотя бы характер, а эта водяная пыль, от которой ты не мокнешь сразу, а постепенно становишься вещью, которую забыли на балконе в ноябре. Пальто налипло на плечи. Воротник холодил шею. В ботинке что-то хлюпнуло с тем интимным звуком, с каким жизнь сообщает тебе: да, брат, дальше будет только интереснее.

Я наклонился, вытащил телефон из лужи двумя пальцами, как достают дохлую рыбу или чужую правду, и протёр рукавом. На экране паутина трещин расползалась от угла к углу. Красиво даже. Почти художественно. Будто кто-то нарисовал карту моей нервной системы.

До дома оставалось минут двадцать пешком. Можно было поймать такси, но такси жило в телефоне. Можно было спуститься в метро, но я был в том состоянии, когда человек выбирает идти под дождём, потому что ему кажется, будто это наказание хоть как-то упорядочит хаос внутри. К тому же Петербург ночью умеет смотреть на тебя так, будто знает всю твою переписку и немного стыдится за тебя.

Я пошёл.

Слева проехал автобус, огромный, жёлтый, освещённый изнутри, как аквариум с усталыми рыбами. В нём сидели люди, прижавшиеся к окнам. У каждого в руках был телефон. Маленькие синие лица. Большие пустые глаза. Кто-то скроллил новости, кто-то смотрел короткое видео, где человек падал лицом в торт и этим, возможно, спасал чужой вечер от окончательной капитуляции. Девушка в красной шапке печатала что-то быстро, зло, большим пальцем, как будто добивала раненого. Мужчина с пакетом из «Дикси» смотрел в экран с выражением человека, которому только что сообщили, что скидка на сосиски была смыслом его жизни.

Автобус ушёл, оставив после себя мокрый воздух и запах горячей резины. Я сунул мёртвый телефон в карман и вдруг понял, что остался один на один с городом. Без музыки. Без карт. Без сообщений. Без возможности сделать вид, что я занят чем-то важным, пока на самом деле просто боюсь услышать собственные мысли.

Это было неприятно.

Мы, люди XXI века, вообще плохо переносим прямой контакт с реальностью. Реальность слишком крупнозернистая. У неё нет тёмной темы, настройки яркости и кнопки «пропустить». Она пахнет мокрой шерстью, дешёвым кофе, подвалами, чужими духами в маршрутке, горячим хлебом из круглосуточной пекарни и старой водой каналов, которая видела столько человеческой драмы, что давно могла бы открыть частную практику и брать по пять тысяч за сеанс.

Я шёл по Литейному, и витрины смотрели на меня с профессиональным равнодушием. В одной продавались пальто, которые делали людей похожими на тех, у кого есть план. В другой — торты, созданные для семей, где умеют разговаривать за столом, не превращая каждую фразу в маленький судебный процесс. В третьей — книги. Я задержался на секунду у стекла и увидел отражение: мужчина в тёмном пальто, волосы прилипли ко лбу, под глазами тени, лицо такое, будто его забыли дописать после трудной сцены.

Герман Лисицын, сорок два года. Специалист по словам.

Это звучало неплохо, пока не знаешь деталей.

Я работал в агентстве, которое помогало большим компаниям выглядеть человечнее. Прекрасная профессия для человека, который сам постепенно утратил признаки жизни. Мы писали тексты от имени банков, застройщиков, сервисов доставки еды, образовательных платформ и прочих благородных учреждений, которые сначала превращали людей в цифры, а потом заказывали нам кампанию про заботу. Я мог за два часа написать письмо от лица генерального директора, в котором увольнение трёхсот сотрудников звучало как новый этап общего роста. Мог придумать слоган для страховой компании так, что смерть начинала казаться логичной частью клиентского пути. Мог составить извинение после скандала так аккуратно, что виноватым чувствовал себя пострадавший.

Слова у меня были.

В этом и заключалась мерзость.

У меня были слова для всех, кроме тех, кому они действительно были нужны.

В тот день мы сдавали презентацию для сети частных клиник. Кампания называлась «Мы рядом». Внутри были улыбающиеся врачи, светлые коридоры, рука на плече, простые человеческие фразы и такое количество фальшивого тепла, что им можно было отапливать пригородный посёлок. Клиенту не понравилось.

— Не хватает эмпатии, — сказала бренд-директор, женщина с идеально прямой спиной и лицом человека, который в детстве не плакал, а сразу формулировал KPI.

Я посмотрел на экран, где на слайде было написано: «Ваше здоровье — наш главный разговор», и подумал, что если это не эмпатия, то я не знаю, что ещё нужно этим людям. Может быть, чтобы врач прямо из баннера вылезал и гладил пациента по голове тёплой корпоративной рукой.

— Герман, — сказала она, — хочется больше живого.

Больше живого.

Эта фраза попала в меня не сразу. Она ходила где-то по комнате, нюхала углы, выбирала место, а потом тихо легла мне под рёбра. Больше живого. От меня хотели больше живого. От человека, который последние годы мастерски изображал присутствие в собственной жизни.

Я тогда улыбнулся. Сказал, что понял. Записал в блокнот: «больше живого». Подчеркнул два раза. Рядом нарисовал маленькую виселицу, но так, чтобы никто не заметил.

После презентации начальник похлопал меня по плечу и сказал:

— Не парься. Перепишем. Ты же у нас умеешь чувствовать текст.

Да. Я умел чувствовать текст. Людей — хуже. Себя — почти никак.

Потом был созвон. Потом письмо. Потом ещё одно письмо. Потом голосовое от матери, которое я не дослушал. Потом сообщение от Лены: «Ты сегодня во сколько?» Я посмотрел на него, подумал «позже отвечу» и, конечно, не ответил. Потому что «позже» — это мой любимый способ хоронить реальность без лишних расходов на венки.

Лена была моей женой, хотя в последние месяцы это слово звучало у нас дома как старая должность, которую забыли убрать из штатного расписания. Мы жили вместе, платили за квартиру, покупали продукты, обсуждали ребёнка, счета, школу, куртку, стоматолога, сломанный кран и необходимость наконец выбросить стул на балконе. Всё было нормально. Именно это и пугало. Нормально — страшное слово. В нём помещается всё, что уже умерло, но ещё ходит по квартире в тапках.

Я не ответил ей. Потом разбил телефон. Получилось почти символично, если бы символы не были такой пошлой штукой, которую жизнь подсовывает тебе в самые дешёвые моменты.

На Невском было людно даже в этот поздний час. Туристы, подростки, курьеры, пары, одинокие мужчины с лицами отставных пророков, женщины с пакетами, иностранцы, потерянные таксисты, местные, которые делали вид, что всё это их не касается. Петербург бурлил под дождём, светился вывесками, отражался в асфальте, шипел колёсами, хлопал дверями баров, дымил электронными сигаретами у парадных и пах шавермой так убедительно, будто шаверма была единственным доказательством, что Бог иногда всё-таки бывает милостив.

Я прошёл мимо компании молодых ребят у бара. Один из них рассказывал что-то громко, с отчаянной весёлостью человека, который боится паузы. Девушка смеялась, запрокинув голову. Парень рядом держал её за рукав, будто боялся, что она улетит вместе с дымом. Я вдруг вспомнил себя в семнадцать. Не конкретно, не картинкой, а запахом: мокрая куртка, дешёвый дезодорант, подъезд, чужие духи, монеты в кармане, голод, который путался с желанием жить.

Семнадцатилетний я, наверное, посмотрел бы на меня нынешнего и решил, что взрослые — это отдельный вид насекомых. Большие, усталые, всё время куда-то ползут, но не могут объяснить зачем.

Я дошёл до Фонтанки и остановился у воды. Река была чёрная, масляная, с разорванными отражениями фонарей. В Петербурге вода вообще не течёт — она наблюдает. Москва давит. Петербург подслушивает. Стоит тебе подумать что-то стыдное, как ближайший канал уже всё понял и передал мостам.

В кармане лежал телефон. Мёртвый. Холодный. Абсурдно тяжёлый. Без него я чувствовал себя не свободным, а ободранным. Будто с меня сняли тонкую плёнку, которой я много лет прикрывал всё некрасивое.

Я достал его снова, нажал кнопку. Ничего. Чёрный экран. В этом чёрном экране отражался фонарь, кусок мокрого неба и моё лицо. Я выглядел человеком, которому нужно было срочно поговорить с кем-нибудь, но он за сорок два года так и не выучил этот базовый человеческий трюк.

Мать ждала ответа на голосовое.

Отец, возможно, вообще не ждал ничего. Он был из тех мужчин, которые могли не ждать профессионально, с достоинством и слегка обиженным видом, будто мир сам виноват, что не догадался прийти первым.

Лена ждала, во сколько я буду.

Сын, наверное, уже спал. Или делал вид, что спит. Дети быстро учатся этому взрослому искусству: лежать тихо, пока за стеной родители разговаривают голосами, в которых любовь уже ходит на костылях.

Был ещё Сашка. Друг из прежней жизни. Из той, где мы верили, что станем кем-то, а не просто людьми с календарями и гастритом. Я не писал ему много лет. Точнее, писал. Несколько раз. Длинные сообщения. Честные. Хорошие даже. Потом стирал. Потому что честность в три часа ночи выглядит убедительно, а утром становится юридически опасной.

И была Вера.

Первая любовь. Самое тупое словосочетание в мире, если произносить его вслух. Оно звучит как название дешёвого сериала, где все слишком красиво страдают на фоне осенних листьев. На самом деле первая любовь — это человек, которому ты не сказал правду вовремя, а потом всю жизнь выдавал это за характер.

Я стоял у Фонтанки, с мёртвым телефоном в руке, и внезапно понял, что моя жизнь была не романом, не драмой, не трагикомедией, а папкой черновиков.

Написано много.

Не отправлено ничего.

От этой мысли мне стало смешно. Не весело, а именно смешно — тем коротким внутренним смехом, с которого иногда начинается паника. Я хмыкнул, и проходящая мимо женщина с зонтом посмотрела на меня так, будто я собирался раздеться и прочитать стихи Бродского голубям. В Петербурге, впрочем, этим никого особенно не удивишь.

Я пошёл дальше.

У дома пахло мокрой штукатуркой, подвалом и чьей-то жареной картошкой. Наша парадная встретила меня тусклой лампочкой и стеной, на которой кто-то нацарапал ключом: «ЛЮБОВЬ НЕ СПАСАЕТ». Ниже другой человек, более практичный, дописал: «ЗАТО ИПОТЕКА УБИВАЕТ». Я постоял перед этой народной философией несколько секунд и подумал, что, возможно, у подъездов есть лучший редактор, чем у большинства издательств.

Лифт не работал. Конечно. В такие ночи лифт всегда не работает, потому что мир уважает драматургию. Я поднялся пешком на пятый этаж, слушая, как в груди стучит сердце, а в ботинке продолжает хлюпать маленькое личное болото. На третьем этаже за дверью кто-то ругался. На четвёртом плакал ребёнок. На пятом было тихо. Самая неприятная акустика.

Я открыл дверь своим ключом.

В квартире было темно. Лена оставила свет на кухне. Это у нас называлось заботой, перемирием и иногда — пассивной агрессией, в зависимости от того, кто первым начнёт разговор. На столе стояла тарелка, накрытая другой тарелкой. Рядом записка: «Ужин в холодильнике». Бумажная. Настоящая. Написанная рукой. Не сообщение в мессенджере. Не эмодзи. Не «ок». Просто несколько слов на листке.

Я взял записку и почему-то почувствовал себя хуже, чем у Фонтанки.

Потому что человек, который оставляет тебе еду, ещё не ушёл. Но человек, который уже пишет записки вместо разговоров, возможно, собирает вещи внутри себя.

Я снял пальто, повесил его на крючок, промахнулся, пальто упало на пол. Я посмотрел на него и не поднял. Прекрасный, зрелый жест взрослого мужчины: если вещь упала, пусть лежит, ей тоже надо отдохнуть.

На кухне я открыл холодильник. Там стояла кастрюля, контейнер с гречкой, сыр, пол-лимона, детский йогурт и банка огурцов, которые пережили уже три политические эпохи нашего брака. Я закрыл холодильник. Есть не хотелось. Хотелось исчезнуть, но без лишнего шума, чтобы никого не разбудить.

Телефон я положил на стол. Он лежал рядом с запиской Лены, как маленький чёрный гробик рядом с завещанием.

Я включил чайник. Потом выключил. Потом снова включил. Это была моя версия медитации: бессмысленное действие с бытовым прибором, пока душа пытается не развалиться на полу.

Из комнаты сына донёсся тихий кашель. Я замер. Потом подошёл к двери и приоткрыл. Он спал, отвернувшись к стене, одной ногой сбросив одеяло. На полу валялась машинка, носок, книжка про динозавров и пластиковый меч — полный набор цивилизации, которая ещё верит, что чудовищ можно победить, если достаточно громко крикнуть.

Я хотел зайти, поправить одеяло, поцеловать в макушку. Но остановился. Не потому что боялся разбудить. Нет. Это было бы красивое объяснение. Я остановился потому, что нежность иногда требует большей смелости, чем скандал. Скандал — простая штука. Там можно шуметь, обвинять, хлопать дверью, чувствовать себя живым. А нежность — она беззащитная. Подошёл, поправил одеяло, и всё, ты уже не циничный мужик в мокром пальто, а человек, которому страшно, что однажды этот мальчик перестанет ждать.

Я всё-таки зашёл.

Одеяло было тёплое. Сын вздохнул во сне и пробормотал что-то невнятное. Я накрыл его плечо, постоял секунду, как вор, который забрался в чужую жизнь и вдруг понял, что это его собственная. Потом вышел.

В спальню я не пошёл. Лена спала или делала вид. Мы оба прекрасно владели этим искусством. Я остался на кухне, сел за стол и уставился на мёртвый телефон.

Без него было невозможно проверить почту, ответить начальнику, посмотреть новости, написать Лене бессмысленное «я дома», хотя она и так знала, что я дома, потому что стены в наших домах тоньше семейных границ. Невозможно было открыть банк, заказать новый экран, послушать подкаст, зависнуть в ленте, сделать вид, что у меня есть жизнь, пока я смотрю, как живут другие.

Зато на полке над столом стоял старый ноутбук.

Я купил его лет десять назад, когда ещё думал, что буду писать роман. Да, у каждого мужчины в Петербурге должен быть старый ноутбук, на котором он когда-то собирался написать роман, пока не выяснил, что легче прожить не свою жизнь, чем описать свою. Ноутбук давно почти не включался. Он лежал там как укор, покрытый пылью, между коробкой от роутера и стопкой документов, которые мы с Леной перекладывали с места на место с той нежностью, с какой люди перекладывают нерешённые проблемы.

Я достал его.

Крышка открылась с тихим пластиковым хрустом. Экран загорелся не сразу. Сначала он подумал. Потом вздохнул вентилятором. Потом показал старую заставку: фотографию Невы на рассвете, которую я когда-то поставил в приступе романтического идиотизма. На рабочем столе было полно папок: «РАБОТА», «ФОТО», «КНИГА», «РАЗОБРАТЬ», «РАЗОБРАТЬ_2», «НЕ ТРОГАТЬ».

Конечно, я открыл «НЕ ТРОГАТЬ».

Человек вообще слаб. Скажи ему «не трогать», и он обязательно полезет туда грязными пальцами, особенно если уже сорок два года трогает в своей жизни всё, кроме главного.

В папке были старые документы, фотографии, какие-то счета, скачанные книги, заметки, архивы переписок. Я щёлкал по ним без особой цели, как археолог, который копает собственную помойку и надеется найти там нечто благородное. Потом увидел файл с названием:

drafts_backup

Я не помнил, что это. Или делал вид, что не помнил. Такие вещи часто отличаются только интонацией.

Файл открылся в старом приложении, которое выглядело так, будто его создали люди, верившие в будущее и серые кнопки. На экране появилась таблица. Даты. Имена. Первые строки сообщений. Статус.

Я приблизился.

Семь строк.

Мать.

Отец.

Вера.

Сашка.

Лена.

Сын.

Я сам.

И напротив каждой строки одно и то же слово.

Не отправлено.

В кухне стало очень тихо. Даже холодильник, этот вечный бытовой циник, перестал гудеть на пару секунд. За окном по карнизу стучал дождь. Где-то внизу проехала машина, шины прошелестели по мокрому асфальту. Петербург за стеклом лежал тёмный, красивый, недовольный, как человек, которого разбудили не той правдой.

Я сидел перед старым ноутбуком и смотрел на семь сообщений, которые когда-то написал и не отправил.

Сначала я хотел закрыть файл.

Потом удалить.

Потом сказать себе, что это просто старый цифровой мусор, архивная пыль, эмоциональный секонд-хенд, которым нормальные люди не занимаются после полуночи, особенно если завтра надо переписать презентацию для клиники и добавить туда, мать его, больше живого.

Но курсор уже стоял на первой строке.

Мать.

Дата: восемь лет назад.

Первая строка: «Мам, я устал быть удобным».

Я прочитал её и почувствовал, как внутри что-то маленькое, давно засохшее, шевельнулось.

Не боль даже.

Скорее бумага.

Та самая, которую когда-то скомкали, сунули в карман и забыли вынуть перед стиркой.

Я положил пальцы на тачпад.

За стеной Лена перевернулась во сне. В комнате сын тихо засопел. На улице дождь продолжал делать вид, что он просто погода, а не форма допроса.

Я нажал на первое сообщение.

Экран мигнул.

И Петербург за окном погас.

Продолжаем во второй главе: держим Питер, объём, нерв и крючок. Здесь задача — не разгонять мистику слишком жирно, а сделать так, чтобы она вошла в бытовую кухню тихо и мерзко, как вода под дверь.

Старый ноутбук и папка «не трогать»

Экран мигнул, кухня исчезла, и на одну секунду я почувствовал не ужас, а глупую бытовую злость. Вот именно так, наверное, и встречают сверхъестественное взрослые люди с ипотекой, гастритом и презентацией на утро: не падают на колени, не кричат «Господи!», не хватаются за крестик, которого у них нет, а думают: «Только не сейчас, пожалуйста, у меня завтра созвон».

Потом всё вернулось.

Кухня. Стол. Холодная лампа над раковиной. Мёртвый телефон рядом с запиской Лены. Ноутбук, который тихо гудел, будто внутри него проснулся маленький прокурор. За окном Петербург лежал мокрый, тёмный и совершенно равнодушный к тому факту, что у меня только что, кажется, выключили реальность.

Я убрал руку с тачпада.

Файл всё ещё был открыт.

Семь строк. Семь адресатов. Семь аккуратных могилок в цифровой земле.

Мать.

Отец.

Вера.

Сашка.

Лена.

Сын.

Я сам.

Напротив каждой — одно и то же: не отправлено.

Мне стало смешно. Не громко. Внутри. Так смеются люди, которые внезапно обнаружили, что их жизнь, оказывается, была написана человеком с дурным вкусом к символам. Семь сообщений. Ну конечно. Почему не тринадцать? Почему не сорок восемь? Почему не «архив непрожитой херни, версия финальная_новая_точно_последняя»? Нет, семь. Красиво. Продаваемо. Будто у моей совести появился отдел маркетинга.

Я закрыл файл.

Открыл снова.

Семь строк.

Закрыл.

Открыл.

Семь строк.

Взрослый человек, если он не совсем потерял остатки достоинства, в такие моменты должен сделать что-то разумное. Например, лечь спать. Или проверить ноутбук антивирусом. Или выпить воды. Или позвонить кому-нибудь, но телефон лежал на столе мёртвым прямоугольником, а звонить с ноутбука людям среди ночи — это уже не тревожность, а начало городского фольклора.

Я встал, налил воды из фильтра. Вода текла медленно, с презрением, будто тоже устала участвовать в этой сцене. Выпил. Поставил стакан в раковину, хотя мог бы сразу в посудомойку, но посудомойка была слишком цивилизованным решением для человека, у которого на экране только что высветилась переписка с собственной трусостью.

На холодильнике висел листок с расписанием сына: английский, бассейн, робототехника, стоматолог, родительское собрание. Лена писала всё цветными маркерами, потому что, видимо, если раскрасить хаос, он начинает выглядеть как план. Ниже магнитом была прижата школьная фотография: Арсений в белой рубашке, улыбка натянутая, глаза уже чуть взрослые, волосы уложены так, как ему явно не нравилось. В восемь лет человек ещё не умеет сказать: «Не трогайте мою голову», поэтому взрослые делают с ним что хотят и называют это «для фото».

Я смотрел на него и думал, что однажды он тоже, возможно, будет сидеть на кухне после полуночи, смотреть на какой-нибудь идиотский экран будущего и понимать, что половину важных слов проглотил, потому что отец показал ему, как это делается. Не лекцией. Не травмой в красивой упаковке. Просто ежедневным примером: молчи, работай, шути, устал — значит, нормальный, больно — значит, потерпи.

От этой мысли захотелось включить свет везде, разбудить Лену, сына, соседей, город, президента, дворника и сказать: «Стоп. Ошибка. Давайте откатим лет пятнадцать назад, я не туда нажал». Но в жизни кнопка «отменить» есть только у документов, да и там иногда не срабатывает.

Я вернулся к ноутбуку.

Первую строку я больше не нажимал. Смотрел. Читал. Отводил глаза. Снова смотрел.

Мам, я устал быть удобным.

Восемь лет назад.

Я хорошо помнил тот год. Не целиком, конечно. Память вообще не хранит жизнь как фильм. Она хранит её как грязный ящик на балконе: один детский носок, старый чек, крышка от чего-то давно выброшенного, фотография, где все ещё живы и поэтому немного невыносимы. Тот год пах ремонтом, дешёвым ламинатом, новым браком и материнскими звонками в самое неподходящее время.

Мы с Леной тогда только переехали в квартиру на Васильевском. Не в красивую часть, где фасады, туристы и кофе за цену маленькой моральной уступки, а туда, где ветер с Финского залива объясняет человеку его место в пищевой цепочке. Дом был старый, с парадной, которая явно пережила революцию, перестройку, капитальный ремонт по бумагам и семь поколений жильцов, плюющих на лестнице. В квартире текли окна. На кухне не закрывалась форточка. В ванной жила чёрная плесень с характером и правом собственности.

Мы были счастливы.

Или делали что-то очень похожее.

Лена ходила по квартире босиком, в старой футболке, с рулеткой в руке и командовала стенами. Тут будет полка. Здесь зеркало. Это выбросим. Это покрасим. Это не трогай, оно мне нравится. Я тогда смотрел на неё и думал, что, может быть, жизнь всё-таки не только про усталость и необходимость. Может быть, у неё есть ещё эта глупая часть, где двое спорят о цвете штор так, будто от этого зависит устройство мира.

Мать звонила каждый вечер.

— Вы поели?

— Поели.

— А что ели?

— Мам, нормально.

— Я просто спрашиваю.

— Я понимаю.

— Ты какой-то раздражённый.

— Я не раздражённый.

— Ну конечно, я же ничего не могу сказать.

— Мам…

— Всё, всё, молчу. Я же теперь лишняя.

Эта фраза была её маленьким ядерным чемоданчиком. «Я же теперь лишняя». Она произносила её тихо, почти нежно, и в комнате сразу вырастал гриб стыда. После этого я мог быть прав сколько угодно — всё равно становился мальчиком, который ударил мать лопаткой по сердцу.

В тот вечер восемь лет назад мы с Леной собирали шкаф. Сборка шкафа — лучший тест на брак, потому что там сразу выясняется всё: кто умеет читать инструкцию, кто врёт, что умеет, кто держит деталь не той стороной, кто пассивно ненавидит человечество, кто в какой момент скажет «давай вызовем мастера», а кто примет это как личное оскорбление.