Завтра начнётся без тебя

Глава 1. Четверг, который ничего не обещал

В семь двенадцать утра четверг включился, как старый холодильник: с внутренним щелчком, тихим гулом и ощущением, что ничего хорошего из этого звука уже не получится. Телефон лежал на полу экраном вверх и светил Илье прямо в лицо. Не будильником даже — напоминанием. «Оплатить интернет». В тридцать девять лет человек просыпается не от мечты, не от женской руки на плече, не от предчувствия великого поворота, а от того, что невидимая компания где-то в серверной напоминает: дружок, если ты сегодня не занесёшь шестьсот девяносто рублей, мы отключим тебе связь с миром, хотя, будем честны, связи с миром у тебя и так не сказать чтобы много.

Илья лежал на боку, в той самой позе, в которой засыпают люди, решившие всего на минуту закрыть глаза с телефоном в руке, а потом просыпаются с лицом человека, которого ночь тихо избила подушкой. Шея ныла. Во рту стоял вкус вчерашнего чая и чего-то металлического — как будто он всю ночь грыз монету. За окном висел дождь. Не шёл даже, а висел: мокрая, серая занавеска, которую забыли снять после плохого спектакля. На подоконнике стояла кружка с трещиной. Он уже месяца три собирался её выбросить. Каждый раз мыл, ставил обратно и думал: ну пока живая. Про кружку это звучало почти нежно. Про себя — не очень.

Он поднял телефон. Экран тут же радостно показал жизнь, которая началась без него ещё до того, как он успел сесть на кровати. Денис написал в 6:48: «Илья, привет. Нужно сегодня закрыть презентацию. Там немного поправить, ты же выручишь?» Мать звонила в 6:59. Два раза. Потом написала: «Ты спишь? Позвони, как проснёшься. Ничего страшного». У Марины висело голосовое на сорок две секунды. Голосовое было страшнее текста. Текст можно прочитать одним глазом, пробежать по диагонали, не почувствовать интонацию. Голосовое — это уже человек в комнате, только без тела, и ты не можешь сделать вид, что он не смотрит. От Кирилла ничего нового не было. Последнее сообщение от него стояло внизу переписки, как старый гвоздь в стене: «Ты живой вообще?» Три года назад. Илья почему-то до сих пор не удалил диалог. Видимо, некоторые вещи нужны человеку не для памяти, а для ежедневного маленького самоизбиения.

Он сел, потер лицо ладонями и несколько секунд слушал, как в груди работает сердце. Не быстро. Не смертельно. Просто заметно. Сердце вообще становилось заметным в те периоды, когда Илья слишком долго жил так, будто его нет. Оно начинало стучать громче — не трагически, не красиво, без всякой литературы, а тупо, как сосед по батарее: эй, ты там совсем охренел? Он потянулся к стакану на тумбочке, но воды там не было. Только на дне прилипла маленькая прозрачная пленка, как кожа от вчерашнего намерения заботиться о себе.

В ванной зеркало встретило его лицом, которое он не заказывал. Помятое, серое, с тенью под глазами и волосами, похожими на куст, который всю ночь спорил с ветром и проиграл. Илья открыл кран, умылся холодной водой, посмотрел на себя ещё раз и по привычке сказал вслух:

— Нормально.

Слово упало в раковину, как дохлая муха. Оно давно ничего не значило. «Нормально» у Ильи было универсальной заглушкой. Им можно было закрыть боль, усталость, злость, одиночество, тошноту, страх, желание лечь на пол и не участвовать в этом конкурсе функциональных людей. «Нормально» было не состоянием, а дверцей шкафа, за которую он годами запихивал всё, что не помещалось в образ взрослого адекватного мужчины.

На кухне он включил чайник. Чайник зашумел, будто тоже был недоволен своим местом в жизни. На столе лежали вчерашние крошки, квитанция, ключи, одна таблетка магния без упаковки и блокнот, купленный прошлой весной. Первый лист всё ещё был чистым. Очень дорогой чистый лист. Илья покупал такие вещи в моменты, когда хотел начать жить. Блокноты, ручки, приложения, курсы, удобные лампы, подписки, новые чашки. У него было всё для начала, кроме способности начать. Если бы жизнь можно было прожить через подготовку к жизни, Илья был бы почти бессмертным.

Он налил чай, открыл сообщение Дениса и долго смотрел на фразу «ты же выручишь». Денис всегда писал так, будто Илья уже согласился, а сообщение было просто формальностью, вежливым хлопком по плечу перед тем, как надеть на него ещё один мешок. «Немного поправить» у Дениса означало: разобрать чужую кашу, заново собрать смысл, сделать вид, что это командная работа, и не умереть от желания выйти в окно. Илья знал это. Тело тоже знало. В животе сразу стало плотнее, как будто туда положили мокрое полотенце.

Он набрал: «Денис, сегодня не смогу». Посмотрел. Фраза стояла на экране голая, наглая, опасная. От неё пахло скандалом, увольнением, обидой, разочарованием, тем ужасным воздухом, который возникает, когда хороший человек вдруг перестаёт быть удобной мебелью. Илья представил, как Денис читает это, криво усмехается, потом в общем чате пишет что-нибудь почти невинное: «Коллеги, ну раз Илья сегодня не может, попробуем сами». Потом все поймут, что Илья подвёл. Потом проект уйдёт мимо него. Потом денег станет меньше. Потом Марина скажет: «Ты опять всё усложняешь». Потом мать: «Я же говорила, надо держаться за нормальную работу». Потом он останется один, в квартире с треснувшей кружкой, выключенным интернетом и блокнотом, где так и не появилась первая страница. За восемь секунд мозг провёл его от одного отказа до социального захоронения с оркестром и мокрыми венками.

Он стёр фразу и написал: «Да, конечно. Посмотрю сегодня». Отправил быстро, пока рука не успела стать честнее головы. Почти сразу пришёл ответ: «Спасибо, дружище. Я знал, что на тебя можно рассчитывать». Илья ненавидел эту фразу. Особенно слово «рассчитывать». В нём было что-то бухгалтерское. Как будто его не любили, не ценили, не видели, а просто ставили в нужную ячейку таблицы: Илья — ресурс, доступен, не конфликтует, умеет вывозить.

Чай остыл быстрее, чем он успел его выпить. Мать позвонила снова, когда он натягивал джинсы. Илья посмотрел на экран и испытал обычную смесь нежности, вины и раздражения. Мать звонила так, будто каждый звонок был маленьким экзаменом на сыновнюю пригодность. Не взять трубку — значит, она начнёт волноваться. Взять — значит, волноваться начнёт он.

— Мам, привет.

— Ты проснулся? — спросила она таким тоном, будто он не проснулся, а был найден под завалами.

— Проснулся.

— Я тебе звонила.

— Видел. Я спал.

— В семь утра уже можно и встать. Ты поздно лёг?

— Мам, всё нормально.

Он сам услышал, как быстро достал это слово. Как ключ от подъезда. Как бумажный стаканчик. Как презерватив для разговора, чтобы не заразиться настоящим контактом.

— У тебя голос какой-то, — сказала мать. — Ты не заболел? Сейчас все болеют. У Нины сын переболел, три недели кашлял. Ты витамины пьёшь? Я тебе говорила, надо витамин Д. И давление померяй. У твоего отца тоже сначала всё было нормально, а потом...

— Мам.

— Что мам? Я просто говорю. Ты всё время раздражаешься, когда я забочусь.

Илья закрыл глаза. Внутри поднялась злая маленькая волна. Не на мать даже. На то, что он опять стоял в ванной с одной штаниной до конца не натянутой и оправдывался за собственный голос.

— Я не раздражаюсь. Всё нормально.

— Вот опять. Если нормально, чего таким тоном?

Он хотел сказать: потому что ты за тридцать секунд превратила моё утро в медицинскую комиссию. Хотел сказать: мне не нужен витамин Д, мне нужно, чтобы кто-нибудь однажды спросил, как я, и выдержал ответ дольше двух секунд. Хотел сказать: я устал быть твоим проектом по предотвращению катастрофы. Но он посмотрел на своё отражение в зеркале, на незастёгнутые джинсы, на зубную пасту у раковины и сказал:

— Я потом наберу, ладно? Опаздываю.

— Конечно, конечно. Потом так потом. Я же не мешаю. Просто мать позвонила.

Вот это «просто мать» было не фразой, а маленькой гранатой. Без осколков, но с дымом. Илья пообещал позвонить вечером, хотя знал, что вечером ему не захочется. Мать сказала: «Не забудь поесть». Он сказал: «Ага». Она сказала: «И не нервничай». Он чуть не рассмеялся. Это было примерно как сказать утопающему: «И не мокни».

На улице дождь стал мельче и противнее. Не капли, а влажная пыль. Город выглядел так, будто его всю ночь стирали в машинке на неправильном режиме. Люди шли к метро с одинаковыми лицами: каждый нёс в себе маленький частный конец света, но сверху была куртка, шарф и способность прикладывать карту к турникету. Илья купил кофе в киоске, хотя дома пил чай. Кофе был плохой, кислый, в бумажном стакане с нарисованной улыбкой. Улыбка на стакане бесила. Сейчас даже картон умел изображать настроение лучше него.

У метро мальчик лет шести стоял под козырьком и рисовал пальцем на запотевшем стекле витрины странного зверя. Зверь был похож на собаку, птицу и налоговую декларацию одновременно. Рядом женщина, вероятно мать, говорила кому-то в телефон:

— Не, он опять ерундой занимается. Сейчас в сад опоздаем.

Мальчик быстро стёр зверя рукавом. Так быстро, будто его поймали за чем-то неприличным. Илья почему-то остановился. У него внутри что-то дёрнулось, маленькое и старое. Не воспоминание даже, а мышца. Он смотрел на чистое мутное стекло, где только что был уродливый прекрасный зверь, и хотел сказать мальчику: не стирай. Пусть живёт. Мало ли кто из нас ерунда. Но женщина уже потянула ребёнка за руку, мальчик пошёл, не сопротивляясь, и только обернулся на витрину так, будто оставил там кого-то маленького.

Илья постоял ещё секунду, почувствовал себя идиотом и пошёл в метро.

День дальше катился по привычной колее, как тележка в супермаркете с кривым колесом. Работа распахнулась перед ним кучей писем, чужих правок, вежливых просьб и невежливых сроков. Денис влетел в чат ближе к полудню: «Илюх, там всё несложно, я тебе накидал комментарии». Комментариев было тридцать семь. Некоторые противоречили друг другу. Один звучал так: «Сделать более человечно, но без эмоций». Илья перечитал его три раза и решил, что это, возможно, девиз всей его жизни.

Марина позвонила в обед. Он смотрел на экран, пока телефон вибрировал на столе, как пойманное насекомое. Ответить не успел или не захотел — между этими двумя вещами у него давно была прекрасная, удобная, грязная серая зона. Потом пришло сообщение: «Илья, нам правда надо поговорить. Не исчезай хотя бы сегодня». Он сразу начал печатать: «Я не исчезаю». Стер. Потому что исчезал. Потом: «Завал на работе, вечером напишу». Стер. Потому что это была правда, использованная как ложь. Потом написал: «Давай вечером». Отправил. Через минуту она ответила: «Ты каждый раз так пишешь». Илья положил телефон экраном вниз, будто это могло остановить реальность.

Кирилла он увидел случайно. На самом деле не Кирилла, а человека в похожей куртке у перехода. Сердце неприятно прыгнуло вниз. Мужчина обернулся — не он. Илья выдохнул с облегчением и сразу почувствовал гадливость к этому облегчению. Старый друг стал для него чем-то вроде налоговой проверки: вроде ничего преступного, но лучше бы не сегодня. Когда-то они могли сидеть на кухне до четырёх утра и обсуждать, почему все вокруг живут неправильно, а они вот-вот начнут. Кирилл смеялся громко, некрасиво, откидывая голову, и всегда покупал самые дешёвые мандарины, потому что «дорогие слишком уверены в себе». Потом жизнь стала взрослой. Илья отвечал реже. Потом совсем редко. Потом написал длинный мысленный ответ, такой хороший, что реальный уже не имел шансов. Стыд у него был аккуратным, хозяйственным: если что-то испортил, он не пытался чинить, а накрывал сверху новой тряпкой.

К вечеру презентация Дениса пожрала всё, что оставалось от дня. Илья сидел перед экраном, менял местами слова, двигал блоки, правил чужую уверенность, подгонял смысл под красивую картинку. В девять сорок Денис написал: «Ты гений. Я бы без тебя утонул». Илья посмотрел на эту фразу и не почувствовал ничего, кроме усталости и обиды. Утонул бы. Ну и утонул бы, Денис. Хоть кто-нибудь, кроме меня, мог бы сегодня попробовать воду.

Он не написал этого. Он поставил улыбающийся значок. Не просто хороший человек, а хороший человек с сервисным обслуживанием.

Марина ждала его в маленьком кафе у дома. Он всё-таки дошёл, хотя хотел отменить. Она сидела у окна, в сером свитере, волосы собраны, лицо спокойное — опасно спокойное. У женщин бывает такой вид, когда они уже накричались внутри и теперь просто ждут, как мужчина сам принесёт себя к месту казни. На столе перед ней стоял чай. Вторую чашку она не заказала.

— Привет, — сказал Илья.

— Привет.

Он сел. Официант подошёл слишком быстро, как свидетель. Илья заказал чёрный чай, хотя хотел кофе, потому что Марина когда-то сказала, что вечером ему лучше не пить кофе, он потом плохо спит. Это было три года назад. Она уже давно не следила за его сном, а он всё ещё исполнял старую заботу, как дурацкий ритуал вымершей религии.

— Я устала, Илья, — сказала она.

Он кивнул. Это было безопасное движение. Кивать можно почти на всё.

— Я понимаю.

— Нет, — Марина посмотрела на него. — Ты не понимаешь. Ты очень хорошо изображаешь понимание. У тебя лицо становится такое... приличное. Будто ты на родительском собрании собственной жизни.

Он усмехнулся, но плохо. Усмешка отвалилась на полпути.

— Что ты хочешь, чтобы я сказал?

— Вот в этом и проблема. Ты всё время пытаешься угадать, что надо сказать. А я уже не хочу жить с человеком, который угадывает правильные реплики. Я не экзаменатор, Илья.

Он почувствовал, как внутри включается знакомая защита: обидеться, устать, стать благородным, сказать «я тебя услышал», отпустить её красиво, а потом три месяца ненавидеть за то, что она не оценила его великодушие. Всё это было уже готово, лежало на внутренней полке, выглаженное, как белая рубашка для похорон.

— Я просто не хочу ругаться, — сказал он.

— А я не хочу ругаться с пустым местом.

Фраза попала точно. Не громко. Без крови. Но туда, где у него давно была дыра, прикрытая словом «нормально». Он посмотрел в окно. На улице отражались фары, мокрый асфальт, люди с пакетами, жизнь, которая спокойно шла мимо их столика и не собиралась делать паузу ради его внутренней драматургии.

— Я стараюсь, — сказал он тихо.

Марина закрыла глаза. Не от боли даже. От усталости слышать эту фразу.

— Ты стараешься быть хорошим. Это не то же самое, что быть рядом.

Он хотел возразить. Хотел перечислить: как встречал её ночью, как молчал, когда она была резкой, как уступал, как помогал, как не давил, как терпел. В голове даже открылся список. Длинный, подробный, с датами и невидимыми чеками. И от этого стало противно. Потому что список действительно был. Он носил его в себе, как бухгалтерию любви. Вот тут я промолчал — плюс один. Тут поддержал — плюс два. Тут не сказал, что мне больно, — плюс десять, премия за выдержку. И где, спрашивается, оплата? Где нежность, где благодарность, где гарантия, что меня не бросят?

Он ничего этого не сказал. Вместо этого произнёс:

— Я не знаю, как по-другому.

Марина посмотрела на него уже мягче. И это было хуже. Злость хотя бы держит человека на расстоянии. Мягкость подпускает к правде.

— Я тоже не знаю, — сказала она. — Но я не могу больше быть местом, где ты прячешься от себя.

Они молчали. Принесли чай. Илья держал чашку двумя руками, как маленький костёр. Ему хотелось, чтобы она сказала: ладно, давай попробуем, я вижу, тебе тяжело. Хотелось, чтобы кто-нибудь наконец наградил его за то, что он так долго не шумел. Но Марина допила свой чай, надела пальто и сказала:

— Я поеду. Не пиши мне сегодня красивое сообщение. Пожалуйста. Если захочешь что-то сказать — скажи потом. Не красиво. Честно.

Она ушла. Очень спокойно. Не хлопнула дверью, не обернулась, не дала ему драматический кадр, в котором можно было бы почувствовать себя героем печального фильма. Просто ушла под дождь, раскрыла зонт и растворилась среди людей, у которых были свои четверги, свои трещины, свои неоплаченные счета за нежность.

Дома Илья сел за стол и открыл ноутбук. На экране всё ещё была презентация Дениса. Красивый слайд с фразой: «Будущее начинается сегодня». Илья рассмеялся. Смех вышел короткий и мерзкий. Будущее, конечно, начиналось сегодня. Только не у него. У него сегодня начиналось вчера, позавчера и все предыдущие дни, в которых он просыпался, отвечал, соглашался, сглатывал, улыбался, переносил себя на потом.

Он открыл переписку с Кириллом. Палец завис над полем ввода. «Привет. Давно не общались». Ужасно. Как объявление о продаже шкафа. «Кир, я знаю, что пропал...» Уже лучше, но дальше начиналась трясина объяснений. Он набрал: «Ты живой вообще?» — ту же фразу, которую Кирилл когда-то написал ему. Посмотрел и стёр. Это было бы слишком красиво. Марина же просила не красиво. Он отложил телефон. Потом, решил он. Не сегодня. Сегодня уже и так перебор.

Перед сном он всё-таки допил холодный чай из треснувшей кружки. Интернет оплатил. Мать не перезвонил. Денису отправил финальную версию. Марине не написал. Кириллу не написал. Себе тоже.

Он лёг в кровать в 00:43. В груди было пусто и шумно, как на вокзале после последней электрички. Он закрыл глаза и вдруг подумал, что день прошёл без единого большого преступления. Он никого не ударил, не предал открыто, не украл, не разрушил дом, не бросил ребёнка на морозе. Он просто снова прожил день так, будто его самого можно не звать. Так незаметно человек и исчезает, наверное. Не в один плохой вечер, не в катастрофе, не под сирену скорой. А в маленьких вежливых уступках. В словах «да, конечно». В сообщениях «вечером отвечу». В «всё нормально». В привычке быть хорошим там, где надо было быть живым.

С этой мыслью он провалился в сон.

В семь двенадцать утра телефон снова лежал на полу экраном вверх и светил ему прямо в лицо.

«Оплатить интернет».

Илья открыл глаза.

За окном висел тот же дождь. На подоконнике стояла та же кружка с трещиной. В комнате пахло тем же вчерашним чаем и мокрой пылью. Телефон дрогнул в руке.

Денис написал в 6:48: «Илья, привет. Нужно сегодня закрыть презентацию. Там немного поправить, ты же выручишь?»

Мать звонила в 6:59.

Марина прислала голосовое на сорок две секунды.

Илья сел в кровати очень медленно. Так садятся люди, которые ещё не решили, умерли они или просто наконец заметили, как выглядит их жизнь.

На экране было четверг.

Снова четверг.

Глава 2. Всё нормально

Илья сидел на кровати и смотрел на телефон так, будто это была не техника, а дохлая птица, залетевшая ночью в квартиру и умершая у него на полу. Экран светился тихо, нагло, спокойно. «Оплатить интернет». Ниже — четверг. Та же дата. Семь двенадцать. За окном висел тот же дождь, та же серая тряпка между домами и небом, тот же мутный свет, от которого лица в зеркале становятся похожими на фотографии людей, которых ищут родственники. На подоконнике стояла та же кружка с трещиной. Илья помнил, что вчера вечером допил из неё холодный чай. Помнил, как поставил в раковину. Помнил даже отвратительный коричневый след на дне, похожий на засохшее озеро в плохом учебнике географии. Теперь кружка снова стояла на подоконнике, чистая снаружи, пустая внутри, с трещиной у ручки, ровно там, где она стояла вчера утром.

Он осторожно протянул руку и взял телефон, словно тот мог укусить. Денис написал в 6:48. Слово в слово. «Илья, привет. Нужно сегодня закрыть презентацию. Там немного поправить, ты же выручишь?» Мать звонила в 6:59. Два раза. «Ты спишь? Позвони, как проснёшься. Ничего страшного». У Марины голосовое на сорок две секунды. В переписке с Кириллом — старый гвоздь: «Ты живой вообще?» Всё стояло на своих местах. Мир был аккуратен, как бухгалтер, которому плевать на твою душевную организацию.

Илья нажал на календарь. Четверг. Нажал ещё раз, будто от повторного нажатия реальность могла смутиться и признаться в ошибке. Четверг. Он открыл новости. Там была та же мерзкая подборка: где-то кого-то назначили, где-то кто-то опроверг слухи, где-то специалисты объяснили, почему всем опять надо потерпеть. Вчера он читал заголовок про депутата, который «призвал не драматизировать рост цен». Этот заголовок был на месте. Даже фотография депутата была та же: лицо человека, который никогда не покупал помидоры на последние деньги, но готов научить тебя благодарности.

— Так, — сказал Илья.

Голос прозвучал чужим. Хриплым. Неуверенным. Как будто в комнате был ещё кто-то, и этот кто-то хотел, чтобы Илья не паниковал, потому что паника портит мебель.

Он встал. Ноги коснулись пола. Доска под правой пяткой тихо скрипнула. Вчера скрипнула так же. Не просто похоже — так же. Сухой короткий звук, будто пол сказал: «А вот и наш идиот».

Илья подошёл к окну. На стекле ползли капли. Одна большая капля у левого края рамы медленно стекала вниз, цепляясь за грязный след от старой наклейки. Он помнил эту каплю. Это было уже неприлично — помнить каплю. В нормальной жизни человек не должен помнить капли. В нормальной жизни у него есть дела, налоги, зубной налёт, стареющая мать, бывшая женщина, презентация Дениса и список продуктов, в котором он каждый раз забывает купить туалетную бумагу. Но Илья помнил каплю. Она вчера спустилась до середины стекла, потом распалась на две. Сейчас она была наверху и собиралась повторить свой маленький водяной позор.

Он пошёл в ванную. Зеркало опять выдало лицо, которое ему не нравилось. Волосы торчали так же. На щеке была складка от подушки. На подбородке — тёмная щетина, которую вчера он собирался побрить, но не побрил, потому что день съел его вместе с кожурой. Он открыл кран, умылся холодной водой, посмотрел на себя и не сказал «нормально». Слово уже стояло во рту наготове, как дежурный охранник в торговом центре, но Илья его не выпустил.

От этого стало хуже. Оказалось, тишина под словом «нормально» не приятная. Там не покой. Там склад забытых коробок, дохлая лампочка и запах сырого картона.

На кухне он включил чайник. Чайник зашумел. Он посмотрел на стол. Квитанция. Ключи. Таблетка магния. Блокнот с чистым первым листом. Всё на местах. Даже крошки лежали с какой-то издевательской точностью. Илья вдруг подумал, что если это сон, то у сна слишком хорошая память на мусор.

Он взял кружку с подоконника и специально поставил её в раковину. Громко. Почти с вызовом. Потом достал другую — синюю, с облезлой ручкой. Налил чай в неё. Дождался, пока пар ударит в лицо. Посмотрел на телефон.

Денис.

Илья открыл сообщение. Теперь у него было преимущество. Маленькое, мерзкое, но преимущество. Он уже знал, чем всё закончится. Знал тридцать семь комментариев. Знал «сделать более человечно, но без эмоций». Знал, что Денис вечером напишет «Ты гений. Я бы без тебя утонул». Знал, что от этого не станет тепло. Знал, что он будет сидеть до девяти сорока, ненавидеть себя, Дениса, презентацию и всю цивилизацию, которая научилась красиво называть эксплуатацию «выручкой».

Он набрал: «Не могу сегодня». И остановился. Теперь фраза выглядела ещё страшнее, потому что у него был вчерашний опыт. Он знал, что старый ответ отправляется легко. Как будто внутри проложена рельса: «да, конечно» — и вагончик сам катится в яму. А вот «не могу» стояло поперёк горла. Оно не было грубым. Не было хамским. Не било никого по лицу. Просто отказывалось быть мебелью. И именно поэтому казалось преступлением.

Он представил Дениса. Денис сидит в своём светлом кабинете, пьёт кофе из стакана без улыбки, потому что у Дениса даже одноразовые стаканы выглядели успешными. Читает «не могу сегодня». Поднимает бровь. Пишет: «Ок, понял». Это страшнее, чем мат. В «ок, понял» помещается вся история человеческого изгнания из племени. В этой фразе нет крика, зато есть ледяная полка, на которую тебя поставили и забыли.

Илья стёр «не могу сегодня». Набрал: «Да, конечно. Посмотрю сегодня». Не отправил. Смотрел на фразу. Она была родная, как старый синяк. Почти уютная. Он ненавидел её и одновременно хотел в неё спрятаться. Хороший человек вообще часто путает безопасность с клеткой: если прутья давно отполированы его руками, они кажутся домашними.

Он бросил телефон на стол, не ответив. Это было не мужество. Скорее отсрочка казни. Но тело почему-то отреагировало, как на побег: сердце стукнуло резче, ладони стали влажными, живот сжался. Илья сделал глоток чая и обжёг язык.

— Прекрасно, — сказал он. — Даже чай против.

Мать позвонила ровно тогда, когда он натягивал джинсы. Конечно. Вчера — когда он натягивал джинсы. Сегодня — когда он натягивал джинсы. Реальность, видимо, считала, что его нижнее бельё — отличная декорация для семейной драмы.

Он посмотрел на экран и не взял трубку. Телефон замолчал. Через три секунды зазвонил снова. Он снова не взял. Потом пришло сообщение: «Ты спишь? Позвони, как проснёшься. Ничего страшного». Илья прочитал его и почувствовал странную злость. Не на мать даже. На то, что он заранее знает каждую интонацию. «Ты поздно лёг?» «Витамины пьёшь?» «У твоего отца тоже сначала всё было нормально...» Он уже прожил этот разговор. Он был как плохая пьеса в провинциальном театре, где все актёры устали, но деньги за билеты не возвращают.