Молнер. Избранный по воле случая

Глава 1

Удары в дверь с грохотом разносились по узкому коридору.

– УБЛЮДОК, ОТКРОЙ, МАТЬ ЕГО, ДВЕРЬ, ИНАЧЕ Я СПАЛЮ ВСЁ К ЧЕРТЯМ!

Я вжался в комод, подпирающий дверь, руки в крови, бежать некуда… Долго эта конструкция не простоит.

Держа руки на уровне груди, я молился. Как заведённый про себя читал «Отче наш», а когда за спиной раздался треск дерева, стал молиться вслух.

– Да святится имя Твоё…

Замок, удерживающий дверь на петлях, выгнулся, и образовался просвет.

– … да приидёт Царствие Твоё…

В щель просунулся ломик. Он дёрнулся всего раз, и на пол посыпались щепки.

– … да будет воля Твоя…

– ЗАКРОЙ ПАСТЬ!

Я обернулся и увидел бегающую по стене, как австралийский паук, клешню этого ненормального. Чтобы открыть дверь, ему нужно было скинуть цепь.

– … и на земле, как на небе…

Я навалился всем весом, используя плечо, и комод со скрежетом вдавил дверь, а вместе с ним и раскрытую кисть. Дикий вопль набросился на мои перепонки.

Ломик с остервенением скоблил деревянную обшивку, как нож мясника тушу.

– Я, СУКА, РАСКРОЮ ТЕБЕ ЧЕРЕП! УУУУБЬЮ!

– … хлеб наш насущный дай нам на сей дееень – голос дрогнул на слове «день», когда этот маньяк разбежался и со всей силы пнул ногой дверь, выбив, наконец, её из петель.

Меня швырнуло вперёд. Распластавшись на полу, я ударился носом, собирая искры в глазах.

Пробравшись в щель, он с воплем кинулся на меня. Его пыл остудил мой удар в пах. ВОЙ!

Падает. Я ползу вперёд. Хватает за штанину.

Где ломик? Где это сукин ломик?!

Тянет к себе, я процарапываю ногтями полосы на старом паркете.

Единственный свет от фонарика, оставленного на комоде, светит в дальний конец коридора. Я вижу тень, нависающую надо мной. Удары ботинка приземляются в рёбра, в печень, я скулю от боли, отползая, как гусеница от своего кокона.

– Ну что, падла? Давай вместе молитву почитаем, а? Да святится имя Твоё! – пинок в копчик. – Да приидёт Царствие Твоё. – пинок в затылок, от чего мою голову, как на пружинке, отбрасывает вперёд.

Харкая кровью, я отползаю, но он хватает меня за штанину. Рывок, и я спиной скольжу по паркету.

– Да будет воля Твоя!

Получаю удар в скулу и, стоная от боли, я выплёвываю на пол два зуба.

Тяжело дыша, он отходит к выходу. По световому лучу понимаю, что он берёт фонарик, а по скрежету металла о стену догадываюсь, что в его руках ломик. Яркая вспышка слепит, я морщусь. Извиваюсь. Пытаюсь отползти, но он садится мне на грудь. 90 килограммов выгоняют остатки воздуха из моей грудной клетки. Он плотно прижал мои руки. Я колочу его коленками, но ему хоть бы хны. Разместив фонарик на полу, устремив луч света точно в щёку, он хватает ломик, заносит за спину и готовится размозжить мне голову.

– МОЛИСЬ!

Время потекло медленно, ломик завис в воздухе. Гримаса на лице громилы застыла.

Знаю, я облажался, не стоило мне нарушать негласное правило, но кто знал, что мой проступок приведёт меня к таким последствиям.

Всё началось в тот день, когда меня ударила молния.

Глава 2

А теперь отмотаем историю на год раньше.

В 28, когда ты ещё молод, но в то же время разборчив, жизнь кажется беззаботным качающимся по волнам бумажным корабликом. Где жизнь – это волны, а ты – плывущий вниз по течению кораблик.

В 28 болезни и хвори не беспокоят, они, как бронь в хорошем ресторане, внесены в лист ожидания.

В 28 ты ещё обходишь стороной БАДы, зелёный салат в блюдах и правило не есть после шести, хотя смешивать колу и Ментос ты уже побаиваешься.

Смотришь по сторонам и думаешь… это разогрев перед основной вечеринкой, а что после? А после, когда артрит постучится в мои двери, даруя боль в суставах, и начнёт клонить моё бренное тело к земле, можно уйти красиво.

Больше всего меня страшила перспектива видеть своё немощное отражение в зеркале. С морщинами, с тянущейся слюной по подбородку, с наполовину лысой седой головой. «Живи, пока молодой» – было моим неоригинальным лозунгом. Зато как есть.

Хотя в глубине души я подозревал, что, всё же когда постарею, силы воли не хватит соскочить с вечеринки раньше времени. А значит, утка, наполненная мочой под кроватью в доме престарелых, всё-таки дождётся своего часа.

Об этом ли я думал в день, когда в меня ударила молния? Нет… думал я о другом.

Первое – Зря я не взял с собой воды.

Второе – Как же много мошек и слепней, желающих полакомиться мной.

Третье – Слишком сильное течение.

Вот об этом я и думал, когда отплыл на SUP-борде от берега. В руках весло, в голове неразбериха.

Ничего не предвещало беды, сверху серое, как пиджак учителя физкультуры, небо.

Вокруг ни души, будний июльский день. Я в отпуске. Все проекты на паузе.

Нет, пожалуй, лучше сесть, не очень удобно стоя грести и удерживать баланс. Сажусь. SUP покачивается. Течение сносит вправо, в зелёные протоки, в тонкое русло реки, вокруг которого два необитаемых клочка земли. Эти крохотные островки всегда казались терра инкогнита. Я побаивался ступать на эти земли, предпочитая смотреть с воды.

В протоках течение слабее. Вытягиваю ноги и отмахиваюсь от надоедливого слепня.

Тишина… Надо мной, широко раскрыв крылья, кружатся два сокола. Вокруг флора. Вокруг фауна.

Я частенько приезжаю в это место. Вроде недалеко от города, но в то же время, стоит только сплавиться по реке, как погружаешься в природу. Только вот чёртовы слепни… Я хватаю весло и с размаху бью надоедливого паразита.

В яблочко, букашка в воде кверху брюхом подёргивает лапками.

Я всегда придерживался маршрута, зная, куда можно заплывать, а куда не стоит. И вот, когда я добрался до развилки, места, где поток воды раздваивается, мир стал темнеть.

Подняв голову, я обратил внимание, как небо стремительно стягивают грозовые тучи цвета спелой сливы. Ветерок пропал, запахло свежестью, озон защекотал ноздри.

Держа равновесие, я покрутил головой в поисках укрытия. Обратно плыть против течения – не вариант.

Мошкара вдруг пропала. Чувствуя неладное, я усерднее погрёб в сторону острова. Темнело на глазах, вода без солнечного света казалась чёрной. До берега метров 20. Дождь мелкими каплями накрапывал, оставляя мокрые следы на SUPe. 10 метров.

За спиной сверкнула молния, озарив заросли острова, звук грома раздался несколько секунд спустя. 5 метров.

Толкнув носом песчаный участок, я соскочил с доски и быстрым лёгким движением затянул SUP на берег. Весло кинул в заросли и по песочной горке вбежал вверх.

Дождь усиливался, тарабаня по затылку крупными каплями.

Еще одна вспышка, и почти сразу оглушительный гром. Я огляделся. Волосы под тяжестью воды облепили лоб, кончиками норовя влезть в глаза.

Ещё вспышка. Я приметил небольшой треугольник, напоминающий шалаш на дереве, и побежал в ту сторону. Тем временем счётчик перед ударом молнии отсчитывал роковые секунды.

9..8..7..6..5..4..3..2..1…

Глава 3

Сверкнула молния, накрыв меня белой ослепительной вспышкой. Стало так ярко, что, казалось, я ослеп. Невероятно громкий звук хлопка и взрыва оглушил.

Я не успел понять, что произошло, не успел закричать или испугаться. Что-то еле уловимо тонкое, как самая крохотная раскалённая иголка, вонзилось в темечко и прошло насквозь по каждой клетке моего тела. Я стал заваливаться вперёд, как подкошенное дерево. Руки, ноги не слушались, и я со всего размаху вмазался в раскисшую от влаги землю, потеряв сознание.

Очнулся. Тело свело – одна невыносимая судорога, спазмы пробегали волнами, до безумия сокращая мышцы.

Трясёт. В ноздрю затекает дождевая вода. Не могу шелохнуть и пальцем. К озону примешался запах горелой плоти. Один глаз в грязи, второй широко раскрыт. Всё ещё ярко.

Капли больно бьют по обожжённой коже. Я хочу заплакать, но не могу… Так больно, что я чувствую себя высушенным коллекционным жуком, приколотым булавкой в рамочке.

Глазное яблоко закатывается, и я снова теряю сознание.

Что-то тянет. Приоткрываю глаза. Веки щиплет, сетчатка горит огнём. Не получается даже вскрикнуть, вместо этого я жалобно мычу.

Меня тянут за подмышки, я с трудом разбираю собственные волочащиеся по влажной земле ноги. Моргаю. Лучше не становится. Что с ногами? По всей коже красные тонкие линии, напоминающие древовидный рисунок. Снова отключаюсь…

Прихожу в себя от запаха бензина и шума мотора. Я в лодке. Вижу силуэт сгорбленной спины в дождевике. Небо чистое, помигивают звёзды.

На повороте, меня заносит и что-то соскальзывает с меня. Кожа чешется. Где моя майка, шорты… Я совершенно голый, укрытый то ли марлей, то ли сеткой. Я мычу, силуэт спины оживает, и я вижу повёрнутую голову старика, он испуган.

Лодка ускоряется и подпрыгивает на волнах. Укачивает. Теряю сознание.

Кто-то берёт меня за ноги. Разлепляю глаза. Где я? Слышу сирену, вижу красно-синие огонёчки. Меня подхватывают за шею, плечи, ноги, тащат… Всё тело горит, как один большой ожог. Я мычу от боли. Перекладывают на носилки. Поднимают руку, и игла вонзается в вену, пуская по артериям обезболивающее. Хлопок двери. Скрип носилок. Трогаемся.

– Не отключайся. – неизвестный голос вытаскивает меня из дрёмы.

Покачивает. Сирена не затихает. Хочется уснуть, промотать этот момент, но голос не даёт мне это сделать.

Остановились. Быстрые шаги. Открывают двери. Тянут носилки. Чья-то рука возле моей головы. Снова просят не отключаться, на этот раз настойчивее.

Закатывают в больницу. Шумно. Вокруг снуют врачи. Горит флуоресцентная лампа.

Медбрат хватает носилки и быстро катит по коридору. Я чувствую запах пота и лекарств. Вижу, как болтается серебряный крестик поверх халата.

Колёсико носилок поскрипывает на каждом стыке. Медбрат ускоряется. Меня вносят в освещённую комнату, и я теряю сознание.

Глава 4

Вот так в меня и ударила молния… И я снова возвращаюсь туда, с чего начал рассказ.

Ломик занесён над головой, гримаса злости исказила лицо моего палача.

– МОЛИСЬ, СУКА! – орёт он, брызгая слюной.

Я переношу руки к груди, прикрываю глаза и одними губами шепчу продолжение «Отче наш», то и дело сбиваясь, спотыкаясь о слова молитвы. Я не хочу умирать. Губы подрагивают. Я слышу его дыхание, чувствую его запах. Я не готов, нет…

Шаркающий звук возле двери вырывает меня из ступора. Раздаётся приглушённый выстрел. Кровь брызгает на лицо липкими тёплыми каплями. Ломик глухим ударом падает возле моего уха.

С дыркой в черепе палач падает на колени и тут же наваливается на меня, придавив своей тушей. Мне нечем дышать, пытаюсь просунуть руки под его плечи, пихаю и.. еле как приподнимаю эту тушу на 10-15 сантиметров.

О боже… Из его головы сочится багровая струйка крови, я до боли в шее вытягиваюсь, чтобы кровь не затекла в глаза.

Раздаются шаги в мою сторону, а затем мёртвое тело сползает назад, давая мне возможность глубоко вдохнуть. Отползаю на локтях к стене, фонарик далеко, не дотянуться.

– Ни на миг тебя не оставить. – подаёт голос мой старый приятель.

Я устало прикрываю глаза. Маркус… Старый добрый Маркус.

– Нам положено сваливать, если хотим унести живые ноги.

Я любил Маркуса за две вещи.

Первая – за его латышский акцент и слегка задиристый голос в стиле раннего Ван Дамма.

Вторая – за его пунктуальность, он уже четвёртый раз вытаскивает меня из переделки.

Маркус подаёт руку. Хватаюсь и встаю. Ауч… Не могу до конца выпрямить правое колено.

– Что не так?

Пощупав коленную чашечку, я убедился, что всё в порядке, и через боль выпрямился.

– Пора. Уходим.

Маркус быстрым шагом подошёл к двери, повернул за угол и вернулся с двумя канистрами бензина. Протискиваясь возле меня, он обильно полил спину трупа, прошёл вглубь по коридору, оставляя дорожку бензина, затем скрылся за стеной и стал поливать там.

– Мне нужно забрать личные вещи.

– Никак нет. – Маркус ходит с фонариком, булькая остатками бензина на дне канистры.

– Дай хотя бы забрать куртку, я в чёртовом драном на заднице халате!

– Никак нет. – отрезал он и, схватив меня за грудки, потянул к выходу.

Спускаясь по лестничным пролётам старой заброшки, я держался ближе к стене. Перил не было, и дырка между лестниц нервировала меня 3 месяца, пока я жил в этом логове. Дорожка из бензина закончилась на втором этаже.

– Иди и сядь в машину, я спущусь через минут несколько.

Передав в мои руки ключи, Маркус залез в карман кожаной куртки и достал зажигалку.

Я стал спускаться через болевые ощущения, опираясь на правую ногу. Возле двери стояли две бочки, пришлось протискиваться, чтобы влезть в щель. Отодвинув ржавую дверь, выхожу наружу.

Ночь. Заброшенная подворотня Питера. Окна соседнего дома заколочены. Перехожу через дорогу и сажусь в старенький Шеви, в ноздрях стоит бензина.

Выглядываю в окно. Сквозь заколоченные окна лестничной клетки вижу краешки языков пламени, поднимающиеся от одного этажа к другому.

Дверь подъезда с грохотом открывается. Маркус бежит к тачке, перепрыгивает через капот и садится за руль. Я протягиваю ключи. Шеви грозно рычит, и, визжа покрышками, срывается с места.

Смотрю в боковое зеркало. 5 этаж с уликами и следами моей работы пожирает огонь, извергая клубы дыма из заколоченных ставень.

Глава 5

Маркус приподнял булочку и залез пальцами под листья салата.

– Ненавидеть огурцы. – вытянув маринованный огурчик, он брезгливо скинул его под стол. – С детства раннего.

– Откуда у тебя аппетит, ты полчаса назад…

– ТЧЧ! – набитым ртом осадил меня он.

Я всё никак не могу привыкнуть. Этот совершенно спокойный вид лица, да ещё и зверский аппетит. Скользя взглядом от перемазанных рук кетчупом к заляпанному стакану молока, я сморщился.

– Ешь.

Смотрю на свой бургер. В ноздрях ещё запах крови и бензина. – Я, пожалуй, пропущу этот поздний ланч.

– Нам долго ехать. – кусает, медленно жуёт мощными челюстями. – Я не останавливаться. Ехать.

Я молча встал и прошёл в уборную. Закрыл дверь, дёрнул на всякий случай ручку. Подойдя к раковине, набрал в раскрытые ладони воду и плеснул на лицо. Тёмные, почти багровые капли упали в водосточную трубу. Значит, я плохо протёр виски влажными салфетками. На чёрных волосах колтуны. Запустил пальцы, потянул вверх выдрал клок волос… Всё в слипшейся крови.

Вымыв руки с мылом, я оттянул щёку и посмотрел на то место, где совсем недавно были два зуба. Чёртов ублюдок… Проведя языком по новообразовавшейся ямке, я вздрогнул от удара кулаком в дверь.

– Да?

– Ехать. Сейчас.

Ещё раз обливаю лицо холодной водой и, закрыв кран, тянусь за бумажными полотенцами. Чёрт, пусто. Открываю дверь.

Маркус проходит в уборную и, встав на моё место, моет руки.

– Я собрал еду в дорогу.

Выхожу в коридор, встретившись глазами с официантом. Тот быстро отводит взгляд, берёт поднос и идёт к кассе.

– Чёртов полотенец! – кричит он на всю бургерную.

За кассой бедный официант что-то с грохотом роняет.

Капая с рук водой, Маркус идёт к столу, где мы сидели, хватает всю салфетницу и картинно вытирает руки. Затем забирает завёрнутый в бумагу бургер, толкает им мне в грудь и идёт на выход. Я за ним.

Бедный официант не знает, куда себя деть. Его, конечно, понять можно – заваливаются в 4 часа ночи два фрика, на вид только-только сбежавшие с карнавала. У одного под драным халатом вся кожа покрыта рисунком в виде распустившегося дерева от удара молнии, у второго блондина, одетого во всё чёрное, ненавидевшего маринованные огурцы, взгляд чокнутого. Кто же ещё догадается запивать бургер молоком? Только чокнутые!

– Пока – говорю я, выходя на улицу и стягивая пояс халата.

– Куда едем? – говорю я, подходя к тачке.

Маркус выковыривает языком остатки бургера.

– Ну, так что? – давлю я.

– В яму. – ответил он, открывая передо мной дверь.

Зная, как я ненавижу яму, как всем нутром чувствую отторжение только от одного упоминания, где надо мной проводили опыты, я врос в землю. И только когда Маркус с усилием надавил на плечо, я подчинился.

Значит, в яму…

Глава 6

Чтобы сбросить напряжение, я опустил сиденье назад и сделал вид, что задремал.

Всё начиналось так безобидно, как попытка сделать что-то значимое в этом мире. Как я ошибался…

Глубоко дыша, зажав между ладоней лацканы халата, я погружаюсь в воспоминание годичной давности.

Стоя в приёмной городской больницы, я отрешённо смотрел в сторону ребёнка, балующегося с полупустым кулером. Он наливал воду в ладошку, отбегал и с визгом выливал её на макушку своего младшего брата. Тот хмурился и коряво кидал в него детальками Лего.

Тонкие тётины пальцы скользнули по моему подбородку. Поворачивает голову к себе. Встречаемся взглядами. Улыбается.

Из родственников только тётя Люба, младшая сестра моей матери, ринулась мне помочь. Это она настояла на скорейшей выписке, и уже через 4 дня я стою в приёмной и подписываю бумагу о принятии ответственности.

Тётушка в свои 52 года выглядела на 40 – стройна, подтянута, и лишь морщинки в уголках глаз да седина говорили об обратном. Она была моей крёстной. А когда моя мать сошлась с отчимом, избивавшим её каждую неделю, они разругались. Мать осталась с отчимом и переехала в северный город, где у этого борова нашлась работа, а тётя ушла в себя, переехала в лес и посвятила себя травничеству.

– АЙ! – Завопил старший пацан, которому деталька Лего всё-таки угодила в глаз, и накинулся колотить младшего своей мокрой ладошкой.

– А ну разошлись! Иначе жопу тебе и тебе начищу. – встряла тётя.

В этом вся она. Никогда не пройдёт мимо, если запахнет жареным.

Мы переглянулись с женщиной за стойкой администрации. Мне выдали бланк с лекарствами, который тётушка мигом выхватила и, демонстративно разорвав на глазах у женщины, выбросила в урну.

Заговорила она только когда мы прилично отъехали от больницы:

– Ты не голоден?

В её крохотном Ниссане пахло птичьим помётом. Я покачал головой.

Ехала она медленно, держась правого ряда, даже слишком медленно. Пару раз ей посигналили, на что она опустила окно и вытащила свой тонкий средний палец, показав водителю, что она о нём думает. Я впервые улыбнулся за 4 дня.

Кожа ещё побаливала, чесалась. Это было похоже на то, когда выходишь из моря, и солоноватая плёнка сковывает любое движение.

Я никогда не был у неё в гостях, мать после их ссоры избегала разговоров о сестре, и я только раз краем уха услышал от отчима: «А эта любительница кореньев да стебельков совсем с катушек съехала». Мне захотелось ударить его своим маленьким кулаком в его жирный живот. Больше я о тёте не слышал, а если и слышал, то мать быстро шикала, стараясь сменить тему.

Тётя совсем не была похожа на мою мать. Черты лица, комплекция, характер – всё было диаметрально противоположное, от чего складывалось впечатление, что они вовсе не сёстры.

Мы отъезжали всё дальше и дальше от города, съехали с основной трассы и свернули на полуразбитую дорогу вокруг Ладожского озера.

Всю жизнь прожив в Питере, я так ни разу и не побывал на этом озере, и вот сейчас, оставляя позади клочки разбитого асфальта и высаженных вровень деревьев, я ехал в неизвестность.

Дорога стала петлять, и, замедлив ход, тётя пригнулась ближе к рулю, заглядывая куда-то налево. Почти затормозив, она вырулила на неприметный съезд, и по ухабистой сельской дороге мы поплелись со скоростью черепахи.

Меня укачало, и я успел задремать, а когда машина остановилась, я увидел хорошо скрытый дом в окружении елей.

Взвизгнули покрышки, я дёрнулся и головой ударился о боковое окно.

– Сраный лежачий полицейский! – выругался Маркус, хлопнув двумя руками о руль. – Подвеску мне ломать каждый, мать его, раз!

Дремоты как не бывало. Я привстал, локтем задел свёрток с бургером, и тот шмякнулся на колени Маркусу.

– Мне приказали тебя не бить. Но ещё раз ты. Заляпав. – чеканил с паузой каждое слово хладнокровный убийца. – Мне. Мои. Любимые. Брюки. Я нарушать приказ и бить. Тебе. В нос!

Вжавшись в сидение, я отвернулся и увидел знакомые декорации Ямы…

Мы почти на месте.

Глава 7

Яма – это место, где из тебя делают нелюдя.

Яма – это место, куда попав однажды, ты жалеешь, что здесь оказался.

Яма – это про то, что хочется забыть, но раз в месяц она то и дело всплывает в страшных снах.

Я сглотнул, провожая взглядом скрытые в земле наблюдательные пункты. Старые бетонные сооружения времён холодной войны поросли мхом. Ворота на военную базу были открыты, КПП пуст, проржавевший шлагбаум поднят.

Переключив на первую скорость, Маркус зашуршал по гравию и заехал на объект, согнав с дороги стаю голодных ворон.

Впереди показался казарменный блок – четыре серых неприметных здания с заваренными дверьми. В одном из них крыша провалилась внутрь, окна второго этажа выбиты, на первом заколочены.

Маркус посмотрел через стекло вверх. Он знал, за нами наблюдают. С того момента, как мы въехали на территорию, он не проронил ни звука. Лишь шум от колёс, каркающих ворон и гуляющего за окном ветра.

В конце казарменного блока стояли два БМП, устремив дула в сторону границы с Финляндией. С правой стороны вертолётная площадка. Только по вырванной траве, проросшей из асфальта, можно было догадаться, что на базе что-то происходит.

Остановив машину между двух БМП, Маркус поставил на ручник, медленно, не глядя на меня, достал ключи зажигания и вышел. Я следом. Подойдя к танку, он засунул руку куда-то в проём над гусеницей и, потянув на себя, со скрежетом открыл задний отсек.

Внутри всё сжалось, захотелось в туалет. Закрыться и не выходить до тех пор, пока про меня не забудут. Заметив, что я мешкаю, Маркус подтолкнул меня в спину. Я прошёл к отсеку и на миг остановился. Снизу на меня повеял затхлый воздух. Резкие ступени вели глубоко вниз. Держась за поручень, я пригнул голову и, осторожно переступая, стал спускаться вниз.

Затхлый воздух мусолил ноздри, обтекал всё тело и давил всё глубже вниз до тех пор, пока под ногами не показалась ровная плоская поверхность из жести.

Дождавшись, пока Маркус спустится, в крохотном тамбуре, где до конца не получится выпрямиться, зажглась единственная тусклая лампа красного света. Подойдя к лампе, Маркус встал ровно напротив тяжеленной металлической двери, напоминающей те, которые устанавливают в банковских хранилищах, и разместил руку на площадку в стене на уровне пояса. Сенсор под рукой, помигивая, просканировал ладонь, и дверь со скрежетом стала открываться. Медленно, неуверенно скрипя массивными петлями.

Пригнувшись, я зашёл первый, следом, толкнув меня, вошёл и Маркус. Хрустнув шеей, он сбросил обувь и снял куртку, мягкий свет по периметру длинного коридора стал включаться. Световая линия пробегала по полу и потолку, как бы очерчивая пространство.

В нашу сторону, опираясь о трость, шёл мужчина, который за этот год ничуть не изменился. Маркус приветливо склонил голову вбок и сложил за спиной руки.

Каждый шаг отдавался стуком трости о металлический пол.

ТУК. ТУК.. ТУК…

В такт этих стуков билось и моё сердце, разве что, чем ближе подбирался к нам старик, тем быстрее оно отсчитывало удары. Зубодёр, как его называли другие испытуемые, остановился, прижав к стене трость, и широко раскрыл объятия.

И лучше бы вам не знать, почему у него такое прозвище…

Глава 8

Широкие объятия и такая же широкая улыбка поверх седой бороды Зубодёра были следствием. А у каждого следствия есть причина. С неё, пожалуй, и начну рассказ.

В тот день, когда я впервые оказался в лесном домике крёстной, время потекло медленно, как тающий воск на горящей свече.

Я много спал, восстанавливая силы. Тётя Люба 3 раза в день натирала мою кожу мазью с резким травяным запахом. Аппетит приходил постепенно – сначала бульоны, затем супы, перед сном выпивал горьковатые настойки, от чего половину ночи першило в горле.

Самым сложным было уснуть…

Каждая смена положения отзывалась болью в коже, и только ближе к полуночи, когда простынь пропитается мазью, я засыпал коротким рваным сном, чтобы проснуться от головной боли. Было так больно, что я стискивал зубы, лишь бы не разрыдаться, лишь бы не разбудить тётю. Это было похоже на то, когда в жаркую погоду куснёшь мороженное и, закрыв глаза, ловишь колющую боль, будто пломбир упал не в глотку, а точно на лобную долю. Всё познается в сравнении. Теперь вот уже 8 ночь подряд я чувствую настоящее мучение, будто самосвал с только что вытащенным из морозилки эскимо разгрузил полтонны точно мне на макушку.