Апогей пурпура и порчи

— Нормально, — буркнул я. — Ну вот сам посуди: кто мне поверит-то? Я ж чужак!

— Вот именно что — чужак! — ухмыльнулся фургонщик. — Ты ж не убил никого и даже не покалечил, с тебя не кровью, а деньгами возьмут!

Я не удержался и оскалился.

— Огнич, ты совсем, да? Я не для того с Кожичем зарубился, чтоб свои кровные ему платить!

— Может, отбрешешься ещё!

— На вашем-то правилове? Издеваешься?

Фургонщик закатил глаза.

— Ладно, сколько ни назначат — половина с меня!

— Нет, Огнич! — отрезал я твёрже некуда. — Ни гроша не заплачу!

— Вот ты жадный! — возмутился Конокрад. — Ты хоть понимаешь, в какое положение меня ставишь? — Он глянул с укором и махнул рукой. — Чёрт с тобой, Серый! Всё до последнего медяка тебе верну, только прикрой! Ну чего ты, а? Мы сколько друг друга знаем? Пуд соли вместе съели! Я тебя спасал, ты — меня, как можно такое на помойку выбросить?

Я поглядел в ответ с нескрываемым сомнением. Огнич боялся, я буквально физически ощущал колотивший его ужас, и впутываться в эту нехорошую историю нисколько не хотелось. Я бы и не стал, но прекрасно понимал, что неприятности так или иначе заявятся на мой порог, а на пару с фургонщиком отбрехаться будет несказанно проще, нежели одному — не говоря уже о том, что четвёртый человек в экипаже «Репейника» нам был нужен если и не позарез, то очень близко к тому. Ну и с Кожичем мог по-хорошему разойтись. Должен был по-хорошему разойтись! Сам напортачил, так чего на других перекладывать? Неправильно это.

— Где и когда? — спросил я, внутренне морщась.

Огнич аж просиял.

— Прямо сейчас! — оживился он и потянул меня к двери. — Пошли! Нехорошо, если нас ждать будут!

— Погоди ты! — выдернул я руку. — Ехать нам куда?

— В Низинку — куда ещё? — фыркнул фургонщик. — И, чур, за извозчика платим пополам! — Я заколебался, но Конокрад этого словно не заметил и продолжил: — И долг я тебе с первого денежного дельца верну, хорошо? На возвышение потратился, на мели пока. Есть что на примете, кстати?

Нервозность его как рукой сняло, и я хмыкнул.

— Вот ты молодец! А перстеньки продать не хочешь?

— Не хочу, — ухмыльнулся Огнич. — Хорошую цену за них не выручить, только зазря лишние вопросы возникнут. Хочешь — в залог отдам? Но лучше не надо, привык я к ним. Серый, ты ж меня знаешь — я отработаю. В астрал же ещё точно мотаться будем, вот и отработаю!

Я нехотя снял с крючка плащ, надел его, нахлобучил на голову картуз.

— Волота на дуэли убили.

— Да ты что? — поразился Огнич. — Ну… Всё равно отработаю! Как-то жили без него ведь!

Тёплых чувств фургонщик к дворянчику сроду не испытывал, но всё равно такое безразличие меня чуток покоробило. Да ещё, уже когда начали спускаться по лестнице, Конокрад попытался закинуть удочку:

— Серый, давай только не больше половины своей доли отдавать за раз буду?

Я аж остановился.

— Огнич, ты охренел? Сколько, ты думаешь, с меня слупить попытаются? Обобрать себя как липку не дам!

Фургонщик поморщился.

— Просто без Волота нам в астрале ловить нечего, а где ещё быстро заработать можно? И жить тоже на что-то надо, — пояснил он и развёл руками. — Да и не обеднеешь ведь, поди!

— Связался же с тобой на свою голову!

— Ты связался?! — выпучил глаза Огнич. — Да я тебе от чистого сердца помог, с нужными людьми свёл, а в итоге ещё и крайним остался!

— Умолкни! — потребовал я. — Утомил.

Мы вышли на улицу, я натянул перчатки и поднял воротник, заодно полностью погасил производимые духом искажения.

— Ты чего? — удивился ощутивший эти изменения Огнич.

— Лучше будет, если с тобой трудник придёт?

— А! Нет!

— Деньги на извозчика готовь, — предупредил я, когда мы зашагали по улице.

— Напополам же договорились!

— Туда ты платишь, обратно я.

— А мне обратно не надо!

— Жизнь полна несправедливости.

Огнич ругнулся вполголоса, но протестовать не стал, а я задумался, не прихватить ли с собой на правилово всю нашу братию. Но Дарьян рыскал по городу в поисках своей дворяночки, а остальным было не до разборок с фургонщиками, опять же — войну устраивать не с руки. Так поговорим-поговорим да и разойдёмся, а заявимся всей шоблой — фургонщики могут и закусить удила. Обычаи у них такие, ага…

Как назло, извозчики на глаза всё не попадались и не попадались, в лёгких туфлях у меня начали мёрзнуть ноги. Пришлось преобразовать растёкшуюся по коже тень в полноценный магический доспех. Оброс фиолетово-чёрной чешуёй во всех прикрытых одеждой местах и сразу согрелся. Ну и спокойней стало, не без этого.

Нагнал крик продавца газет:

— Кровавая выходка сектантов! Взорвался человек! Трое погибших! Ужасное происшествие на вокзале!

Я остановился и полез в карман за мелочью, а Огнич сунул пальцы в рот и оглушительно свистнул, замахал руками показавшемуся на перекрёстке извозчику.

— Серый, едем!

— Сейчас!

Обменяв грош на бульварный листок, я нагнал фургонщика, и мы покатили в Низинку под размеренный цокот копыт сначала по булыжникам, затем по деревянной мостовой, а после и по мёрзлой земле. Огнич нахохлился и спрятал кисти в широкие рукава куртки, о чём-то задумался. Мне тоже было не до досужих разговоров — нет, не прикидывал линию поведения, просто углубился в чтение.

Как оказалось, прошлым вечером шпик железнодорожной компании остановил для проверки подозрительного приезжего, а тот взорвался, уложив наповал паука и какого-то случайного прохожего, а заодно ошпарив вскипевшей кровью ещё с десяток оказавшихся поблизости человек.

«Как-то кучно пошло, — подумал я. — Канувшая в астрал церковь, нападение на Заряну, взорвавшийся пассажир…»

Но никаких предположений на сей счёт строить не стал и погрузился в поверхностный транс. Всё же новые узлы формировать на днях, филонить не дело. Это ведь мне надо, чтобы всё без осложнений прошло, не Ночемиру и не Дане.

Высадил нас извозчик на въезде в посёлок, наотрез отказавшись в него углубляться, но долго идти по замёрзшей грязи и лужам не пришлось, поскольку нужный дом располагался лишь немногим дальше прямо на этой улице. Высокий бревенчатый забор скрывал за собой обветшалый, но ещё крепкий особняк, каретный сарай, конюшню и надворные постройки. За воротами курила троица фургонщиков, и — никаких собак, детей или женщин, будто и не живёт тут никто, будто остановились приезжие.

Прежде чем двинуться вслед за Огничем, я присмотрелся к усатым мужикам и счёл их не только смуглыми, но и загорелыми. Неужто хозяева гостей с жаркого юга на порог не пустили? Или просто у фургонщиков в доме дымить не принято?

Глянув направо-налево, я поспешил за Конокрадом, а когда тот остановился и обернулся, успокоил его:

— Иду!

Никто из троицы фургонщиков тайнознатцем не был, но восприятие уловило в доме источник магических возмущений. Или даже два. Это заставило потянуть в себя небесную силу — и не прекратил делать этого, пока не ощутил, что ещё немного и ядро начнёт превращаться в призрачное сердце, забьётся внутри меня упругими размеренными толчками, погонит энергию по абрису. Точнее — попытается. Не способен же циркуляцию поддерживать! Да и преломление есть риск невзначай пройти, а мне сейчас этого не надо.

Вот и последовал совету Ночемира — остановился, не перейдя границы в один талант. Но остановился только в этом, а на крыльце задерживаться не стал, прошёл вслед за Огничем в распахнутую тем дверь. В прихожей избавляться от головного убора и верхней одежды не стал, только расстегнул на ходу плащ и рассовал по карманам перчатки, а шагнул в гостиную, и сразу развеялось ощущение, будто попал на постоялый двор. Повидал их в своей жизни, тут всё иначе — другая планировка, иная меблировка. На полу — ковры, на стенах — драпировки, по углам — канделябры с не разожжёнными пока ещё свечами. Горели поленья в камине, разгонял полумрак проникавший в окна свет.

Но вместе с тем не показался мне дом и сколько-нибудь обжитым, чем-то неуловимо напомнил все те гостиницы, в которых довелось за последние годы побывать. Возникло подозрение, что его сняли прибывшие из Южноморска фургонщики, и эта догадка заставила насторожиться и даже напрячься. Впрочем — напрягся бы в любом случае, поскольку совершенно точно не ожидал наткнуться тут сразу на двух аспирантов.

Третьим тайнознатцем в комнате оказался черноволосый и горбоносый юнец-аколит, но его я в расчёт не принял, поскольку был тот, судя по всему, при расположившемся во главе стола родиче — солидном и пузатом, перстнями и браслетами затмевавшим Огнича как солнце затмевает луну. Паренёк встал за правым плечом то ли отца, то ли дядюшки и надулся от осознания собственной важности, что твой индюк.

Да индюшкой, глупой, мягкой и жирной, он и был, а вот аспиранты — тёртые. Разошлись по разным углам комнаты так, что разом контролировать их не получалось, уставились на меня одинаковыми желтовато-песочными глазами.

Правилово? Чёрта с два!

Я сунул руку в карман и стиснул в пальцах тёплое и чуть влажное вместилище порчи, одновременно бросил небесную силу на укрепление магической брони и дополнительно вколотил в ту крылья ночи, стремясь преобразовать доспех в крылатую боевую форму, но — не успел!

Шею захлестнул хлыст из волос лунного беса, опалил кожу холодом, сдавил горло удавкой и едва не задушил, а ещё заморозил своим холодом наполнявшую ядро небесную силу и превратил абрис в хрупкую ледяную паутину, лишив всякой возможности сотворить даже самый простенький аркан! Точнее — всё мне таким образом представив.

Хоть и понимал, что это лишь обман, но не мог дотянуться ни до ядра, ни до растворённой всюду небесной силы!

Я крутанулся на месте и едва не опустился на четвереньки, когда комнату вдруг заполонил туман и пошла кругом голова. Чужая воля попыталась проникнуть в сознание и лишить контроля над телом, но запиравший внутри меня производимые духом возмущения аркан не развеялся, и эта отгороженность помогла выстоять, воздвигнуть мысленные стены и развеять наведённый Огничем морок.

— Как на блюдечке! — сипло прохрипел тот у меня за спиной.

Сидевший за столом фургонщик трижды медленно и размеренно хлопнул в ладоши. Аколит за его спиной снисходительно ухмыльнулся, один из аспирантов расстегнул саквояж и достал из него стальные кандалы, другой так и остался стоять в своём углу, не спуская с меня пристального взгляда песочно-пыльного оттенка глаз.

— Сука ты, Огнич! — просипел я и потянулся к удавке лунного серебра, но не сумел поднять налившихся свинцовой тяжестью рук. — Урою!

— Не стоит так горячиться, боярин! — укорил меня пожилой фургонщик. — Мы просто вернём тебя в семью. Семья ведь важнее всего — скажи, Огнич Сломанная подкова!

— Важнее! — с готовностью поддакнул Конокрад. — А ты, Лучезар… Разве ты когда-нибудь относился ко мне как равному? Да хотя бы как к одному из братии? Да никто не относился! Выперли при первой же возможности, дворянчиком заменили! Друзья, называется!

С этим можно было поспорить, но не стал впустую сотрясать воздух, поскольку Огнич для себя всё уже решил, и слова тут ничего изменить не могли. Ни к чему было растрачивать силы и время. Их и без того у меня почти не осталось.

Влип, черти драные! Снова влип!

Захлестнувшая шею плеть давила всё сильнее, и сознание начало путаться, да ещё острые кончики серебряных волос заскреблись по магической броне, попытались проникнуть в зазоры между чешуйками и дотянуться до кожи.

Сродство! Когда-то я отсёк вросшую в мой дух косу лунного беса и отдал её Огничу, но остаточное сродство никуда не делось! Мои мысленные щиты прогибались и проминались, иллюзорный туман то затягивал комнату, то пропадал, а колючая серебряная проволока всё глубже проникала в чешуйчатый доспех, но даже так присутствия духа я не утратил — просто сообразил вдруг при виде зачарованных кандалов, что судьба сжалилась и сдала козырного туза.

— Сколько посулили за мою голову? — спросил на последних остатках воздуха.

Фургонщик во главе стола погрозил мне пальцем.

— Никаких подачек! Мы сами назначим цену, когда придёт время!

Когда придёт время? Выходит, род Огненной длани ещё не осведомлён о том, что некий трудник Серый и есть их беглый родич? И впрямь: знай об этом бояре — точно не стали бы подряжать на мой захват фургонщиков!

— Подавитесь! — едва ли не беззвучно выдохнул я, но меня расслышали.

— В кандалы его!

Аспирант с зачарованными оковами поспешил выполнить распоряжение главаря, а Огнич потребовал:

— Не дёргайся, Лучезар!

И я дёргаться не стал, вместо этого перебросил гасивший магические искажения аркан на призрачный ошейник — будто шарик рулетки катнул. Действовать пришлось наугад, но отработал этот трюк на совесть, вот и получилось! Мысленная защита резко усилилась и тяжким грузом повисла на кольцевом меридиане, шею враз охватили проклюнувшиеся наружу шипы. На краткий миг чужая воля ослабила хватку, и я дотянулся до ядра, хватанул из того небесной силы, отмахнулся от Огнича простейшим ударным приказом!

Фургонщика прикрыл искристый щит, а дальше вперёд метнулся аспирант с зачарованными кандалами.

Нет!

Рывком я выдернул руку из кармана пиджака и разжал пальцы, шибанул малой печатью воздаяния по вместилищу порчи — не смахнул его даже с ладони, а попросту выстрелил, будто из крепостного ружья пальнул!

Лети! Лови!

Вскипела пыль, соткалась в непроницаемый барьер, но зачарованное ядро было предельно уплотнено — пусть оно и не пробило завесу, стесавшись о песчинки, зато прорвалось через мельчайшие прорехи частичками стали. Те шибанули в фургонщика дробовым зарядом и точно бы не причинили особого вреда, если б только в значительной степени не состояли из обрётшего материальность проклятия. Аспиранта отбросило!

Миг спустя от Огнича по сплетённому из волос лунного беса хлысту метнулся ослепительный разряд, и я ни на жёсткий блок, ни на приказ гашения отдачи полагаться не стал — не попытался остановить молнию вовсе, вместо этого перехватил её своей волей и рванул на себя, чтобы крутануть по ошейнику и тотчас перекинуть обратно.

Попутно попытался исказить аспект заклинания и увести его в черноту, но не успел, и разряд сорвался, унёсся прочь. Сверкнуло!

Огнич взвыл, да я и сам заорал едва ли тише фургонщика из-за окольцевавшего шею ожога. И даже так не замешкался ни на миг: пригнулся, прикрыл голову бронёй и дополнительно прикрылся сам чернильным куполом на основе крыльев ночи.

Жар-птица раскрывает…

Но — не пришлось распахивать крылья, всё случилось само собой. Только начал выплёскивать небесную силу, и наколдованное вторым аспирантом пыльное облако разорвало мою защиту, позволив вырваться вовне не успевшему толком сгуститься проклятому пламени!

Фургонщик побоялся прикончить ценного пленника и ударил вполсилы, его аркан канул в окруживших меня фиолете и черноте, а миг спустя те растеклись по комнате обжигающей порчей, да только именно что взрыва не случилось, полыхнуло — и всё.

Меня, как и рассчитывал, отшвырнуло в сторону главаря, но я не долетел и рухнул на столешницу, уже по ней, сметая на пол посуду, проскользил к окутавшемуся голубоватым свечением заправиле. Его защитный амулет сумел отразить натиск проклятого пламени, а вот под моим весом сияющий полог разлетелся искрами и погас. Я сбил усатого и пузатого мужика на пол и без промедления сиганул с него к закрывшемуся от порчи аколиту.

Лишившийся магической защиты главарь завизжал, сгорая заживо, меня же в грудь будто призрачный конь лягнул — если б магическая броня не уплотнилась в месте удара, точно бы сквозной дырой как от двухфунтового ядра обзавёлся!

Перехвативший в прыжке аркан сбил на пол, но я дотянулся до парнишки рукой, ухватил его за ногу, пырнул ампутационным ножом. Вскрикнувший от боли аколит нелепо дёрнулся и оступился, уселся на задницу. Миг спустя остриё моего артефакта вошло ему меж рёбер, и — хлопнуло! Крышу сорвало и подбросило, желтовато-серая пыль закрутилась воронкой смерча и вмиг вытянула из комнаты всю заполонившую ту порчу.

Раз! И как не было!

Проклятое пламя сгинуло, его гул стих, и в наступившей тишине послышался сип заполучившего ножом в грудь парнишки-аколита, стук каблуков по полу бьющегося в агонии главаря, вой опалённого Огнича и бульканье аспиранта, поймавшего проклятие, приготовленное мной для Сурьмы.

А вот второго аспиранта я не видел и не слышал, не ощущал. При этом разделял нас лишь стол со свисавшей до пола скатертью, темневшей подпалинами и зиявшей гнилыми дырами. Он — там, по ту сторону, где-то совсем рядом!

И что делать? Атаковать в надежде на то, что противник растратил все силы, избавляясь от проклятого пламени, или замереть в ожидании…

Чего? Чуда?

Я высвободил из груди аколита ампутационный нож и сразу же засадил его обратно — юнец конвульсивно содрогнулся и затих. Скрипнула половица, зашуршал песок, стало ясно, что время на исходе, а ещё на глаза попался поднявшийся на четвереньки Огнич. Его одежда превратилась в опалённые лохмотья, а кожу покрывали волдыри, но не принимать в расчёт Конокрада было никак нельзя. Я и принял. Учёл в качестве отвлекающего фактора.

Вспомнилось вдруг, как сорвал мою магическую броню и обратил её в нечто совсем иное аркан Чарослава, вот и вколотил в схему доспеха приказ отделения, попытался сотворить подобие ложного аватара профессора Чернояра. Едва сознания от боли не лишился, но сбросил с себя доспех, как сбрасывают змеи старую чешую, и не просто сбросил, а отбросил к Огничу, сохранив изначальную форму!

Взять!

Человекоподобная фигура выскочила из-за стола моим полным двойником, и тотчас наперерез ей метнулось пыльное облачко — атакующие чары должны были перехватить пустой доспех и разорвать его сонмом песчинок, но сработал предотвращающий атаки аркан, и броня недоступным созданию из плоти и крови пируэтом поменяла направление движения, ушла из-под удара и прыгнула на Огнича. Уже начиная сминаться и расплёскиваться, охватила его и приняла в своё нутро!

Я ощутил, как порча вгрызлась в оглушённого и потому не сумевшего оказать достойного сопротивления фургонщика, как дотянулась она до его ядра и потянула в себя небесную силу, и — удар!

Пыльное облачко крутнулось юлой и выстрелило песчаным копьём, прошило грудь Огнича и оборвало его мучения, а заодно лишило мой доспех подпитки, но разрушить его — не сумело! Вперёд!

Приказ контроля надёжно связал меня с магическими латами, и я бросил их в атаку, а сам окончательно отгородился от внешнего фона, как если бы намеревался нырнуть в астрал, только за пределы реальности не выскользнул, вместо этого юркнул под стол.

Последний из фургонщиков встретил бросок мёртвого Огнича взмахом песчаной плети, и на пол рухнула отсечённая рука, но утративший целостность доспех даже не замедлился — остановить его смогло лишь окутавшее аспиранта пыльное облако. Оно втянулось в культю, и — хлюпнуло! — разлетелись по комнате куски уже начавшей гнить человеческой плоти.

У меня был один-единственный миг, чтобы выбраться из-под стола, шагнуть тайнознатцу за спину и загнать ему под лопатку ампутационный нож, но этот аспирант показался тёртым малым, и я не стал ничего предпринимать, неподвижно замер на месте, задержал дыхание.

До выбитого окна от стола — пять шагов, но с тем же успехом оно могло располагаться на луне. Точно не успею сигануть на улицу. А даже если и успею, на дворе достанет. Пытаться отвести глаза тайнознатцу-фургонщику — дохлый номер. И что остаётся?

Решил он, будто прикончил меня или сообразил, что ему подсунули обманку? Уберётся отсюда поскорее или позовёт со двора подручных, дабы те унесли трупы? Заглянет кто-нибудь под свисавшую до пола скатерть или отсижусь, прошмыгну к окну и сделаю ноги?

И тут в очередной раз как-то очень уж жалобно булькнул проклятый мной аспирант.

— Любич! — воскликнул фургонщик и кинулся к своему то ли другу, то ли даже родичу. — Любич, не умирай!

Я бесшумно перебрался к небольшой прорехе в скатерти и увидел, как упавший на четвереньки аспирант вынимает из кармана сосуд алхимического стекла. Самое время, чтобы ударить в спину!

— Сейчас, сейчас, сейчас, — зашептал фургонщик, отламывая пробку, а Любич приподнялся на локте, подался к нему и вдруг вцепился в горло то ли друга, то ли брата зубами — перекусил кровеносную жилу и вырвал здоровенный кусок плоти, да ещё щедро поделился переполнявшим его проклятием.

Раненный фургонщик попытался отпрянуть, но убийца вцепился в него воистину железной хваткой. Проникшие в рану зловредные чары опалили дух и отравили тело, аспирант упал ничком и задёргался, забился в судорогах, а мёртвый Любич повернул к столу своё залитое кровью лицо и улыбнулся. Я обречённо выругался.

От такого не убежать. Такой и на дне морском выследит.

И хорошо, если сам, а не вставшие на его след церковники.

Отпускать нельзя.

И я выбрался из-под стола, в полную силу потянул в себя энергию, сцепил пальцы, хрустнул костяшками.

Что-то сейчас будет…