Умереть за любовь, убить за любовь…
- -
- 100%
- +
Кристиан уверенно шел вперед, туда, где у окна, зашторенного совершенно черными шторами, был установлен бар. Робин едва поспевала за ним, боясь себе признаться, что увиденное не только пугало, но и странно возбуждало. И особенно остро чувствовалось сейчас желание выпить пару стаканов виски и, желательно мучаясь от спазмов в желудке и головокружения, завалиться спать.
– Водку будешь? – крикнул Кристиан и, не дожидаясь ответа, протянул ей стопку с бесцветным содержимым.
Выпив залпом обжигающую пищевод жидкость, больше похожую на чистый спирт, Робин закашлялась. Захотелось есть. И покурить, чего она не делала все с тех же забавных лет в институте.
Словно прочитав ее мысли, Кристиан подтолкнул девушку ближе к барной стойке и щелкнул зажигалкой, кивнув на пачку сигарет, лежащую рядом.
«Довериться чувствам», – пронеслось в голове. И тут же стало все равно. На людей, творящих какие-то немыслимые вещи прямо у нее за спиной, на фотографию, которую она все еще сжимала в руке, боясь выронить и потерять, на молнии фотовспышек. Мир сузился до скрученного в бумагу табака и дыма, ласкающего обожженное водкой горло.
***
– Ты слишком напряжена, расслабься, – смеялся Кристиан, стараясь перекричать шум толпы и щелкающих, словно затворы автоматов, фотоаппаратов.
Он стоял почти обнаженный у огромного деревянного щита. Через секунду его руки и ноги уже привязывали веревками, растягивая до такой степени, что хрустели суставы. Нечего было и думать о том, чтобы сбежать, но он этого и не хотел.
Робин глотала все происходящее жадными глазами, как остывшую жареную картошку с луком дома у Дейва в тот день, когда он предложил ей умереть за любовь. Она не помнила, зачем оказалась здесь, не понимала, что должна делать. Остановить это безумие или дать продолжать – такого вопроса даже не стояло. И стыдно, и страшно было признаться себе, что нестерпимо хочется увидеть продолжение. Словно тот ее взгляд, который отпугивал людей, давно жаждал именно этого. Именно это ей хотелось увидеть, но все никак не представлялась возможность.
Эти мысли были в новинку. Возможно, где-то в подсознании и теплилась всегда какая-то особая нелюбовь к людям и жажда расправы, но кроме слишком выразительных глаз, приоткрывающих щелочку в глубины ее души, ни она, ни кто-то другой не могли бы никогда сказать, что в этой девушке прячется настоящий монстр. Дремавший до тех самых пор, пока его не спустили с цепи.
«Довериться чувствам».
Истошный крик Кристиана вырвал ее из мыслей. Тягучий, словно засахаренный мед, гул зала померк перед той болью, которую испытывал молодой человек, тело которого резали тончайшими лезвиями несколько молодых человек.
Кто-то всунул в руки Робин острый нож и подтолкнул вперед. Застыв как вкопанная прямо перед Кристианом, девушка не могла оторвать глаз от истерзанного тела.
– Давай, Бобби, – почти визжал молодой человек, привязанный к щиту.
«Бобби». Ее имя склоняли по-разному. И Роб, и Ро, и – самое приятное – Биби. Но Бобби ее называл только один человек…
Ее отец. Жуткий подонок, если верить словам матери. Он никогда не трогал свою дочку – некогда было. Пока Робин не исполнилось двенадцать, Питер Вайсс редко появлялся дома – зарабатывал где-то далеко на севере неплохие деньги, которые его семья никогда не видела. Все уходило на сберегательный счет. Даже на дни рождения девочка не получала ничего, кроме поздравления по телефону осипшим голосом, почти неразличимым в шуме телефонной связи. И лучше бы так и продолжалось, несмотря на вечные стенания изнывающей от одиночества и обиды матери, не гнушающейся редкими интрижками, которые даже не пыталась прятать. Она и не представляла, насколько это было фальшиво, все эти ее жалобы, учитывая, с каким радостным возбуждением она провожала своего мужа.
Питер Вайсс вернулся домой, решив, что с него достаточно, и тут же понял, что жить с озлобленной на него женщиной и выросшим без его внимания ребенком – то еще удовольствие. Первые два года он отстаивал свои позиции, как мог, пуская в ход кулаки и внезапно прорезавшийся бас, выгоняя дочь из дома на целую ночь, стоило ей хоть немного нарушить комендантский час, и проявляя поистине извращенную фантазию в способах показать, кто в доме хозяин. Сначала он притащил жуткого вида пса, не реагировавшего на слова никого другого, кроме его самого. Потом разнес половину дома, решив сделать самостоятельно ремонт, переделав все, включая стены. Все чаще в гостях стали появляться его друзья – сомнительного вида мужики, не гнушающиеся ухватить подросшую Робин за задницу, когда та старалась незаметно сбежать из дома. Куда угодно, лишь бы не слышать истеричный визг матери и издевательский смех отца и его друзей.
Да, Питер Вайсс не обижал свою дочь. Никогда не поднимал на нее руку. И даже начал дарить дорогие подарки, когда вернулся с заработков домой. Но в то же время он сделал, пожалуй, все, чтобы в ее душе назрела, словно гнойный фурункул, ненависть к людям.
Выкинув руку вперед, Робин воткнула лезвие в бедро Кристиана. Оно вошло в плоть, словно в мягкое масло, и уперлось в кость. Разжав пальцы, девушка не отрывала взгляда от исказившегося от боли лица Кристиана, боясь посмотреть вниз. Она могла поклясться, что слышала, как капает горячая кровь на покрытый затертым линолеумом пол, что улавливала ее запах, отдающий железом. И даже под пытками не решилась бы сказать о том, что чувствовала.
Она была опустошена. Словно после долгого-долгого дня снимаешь, наконец, слишком узкие туфли на высоких каблуках, и все мысли растворяются. И все, что можешь чувствовать, – невероятная свобода и пульсация в уставших ступнях. До Робин вдруг дошло, что всю свою жизнь она смотрела на своего отца глазами матери – несчастной женщины, запершей себя в семейных узах и обещаниях, которые не смогла сдержать. И любила его постоянные отлучки – нравилось то чувство радости, какое бывает только если сильно соскучиться по человеку. Какое она чувствовала каждый раз, встречая Габриэля после разлуки…
Стоящие вокруг люди бесновались. Количество алкоголя и наркотиков зашкаливало, растворяя их души и оставляя только инстинкты, каких не должно быть у тех, кто перешагнул черту жизни и смерти и доверился бесконечности.
Эта мысль отрезвила Робин, и девушка, вырвавшись из плотного кольца зевак, вернулась к барной стойке, к привычному виски и дерьмово пахнущей сигарете.
***
Проснувшись на незнакомой широкой кровати, Робин испуганно села, подтянув к груди ноги. Рядом спал новый знакомый, Кристиан, и от одного его вида вдруг захотелось провалиться на месте. Хорошо еще, что она была полностью одета, а значит, вряд ли между ними что-то было. Да и сложно было бы забыть что-то подобное в этом мире, где нельзя даже нормально пострадать от похмелья. А как этого не хватало!
– Привет, – пробормотал Кристиан в подушку, не открывая глаз. Почувствовал, что она не спит.
– Привет, – ответила Робин.
– Отпустило немного?
– Прости? Ты о чем? – удивленно покосилась на него девушка.
– Ну, ты, кажется, почувствовала определенную прелесть в том… Чем мы вчера занимались.
– Не говори о том, чего не знаешь, – буркнула Робин.
Кристиан лежал, с легкой улыбкой на лице разглядывая эту странную новенькую. Она еще трепыхалась, как только что пойманная в силки птица, толком не понимая, куда попала. И было забавно наблюдать за тем, как она познает этот новый для нее мир.
– Ладно. Как скажешь. Но было не похоже, что ты помнишь о том красавчике с фотографии? Забыла? – хмыкнул молодой человек и перевернулся на спину, потягиваясь, словно дикий кот. В отличие от нее он был полностью обнажен, и лишь тонкая простыня прикрывала его тело.
Робин нахмурилась. Пока она ела вкуснейший в жизни стейк, так слабо прожаренный, что кровь сочилась из мяса и текла по подбородку – первый раз она рвала мясо зубами, наплевав на правила приличия в виде вилки с ножом, – Кристиан ушел к тем ненормальным, резавшим друг друга до истошных криков. А потом…
«Довериться чувствам».
Но сейчас его истерзанное ночью тело выглядело абсолютно нормально: ни царапин, ни шрамов, ни свежих порезов. Да и стоило ли ожидать иного в мире, где в твоем распоряжении была целая вечность.
И этот мир начинал ей нравиться.
– Не забыла, – буркнула девушка, отводя взгляд от идеально плоского живота своего нового знакомого. – Но вряд ли твой совет мне поможет.
– Мой совет?
– Довериться чувствам, – вздохнула девушка.
– Смотря, что тебе нужно. Вот они – твои истинные желания. Которые зудят так сильно где-то на подкорке, что, если бы не череп, ты бы терзала свой мозг, расчесывая ногтями, пока он не превратится в кашу. Они, эти желания, не обманут. – Кристиана явно забавляла эта ситуация. И ее слегка краснеющие от одного взгляда на него щеки, и смятение во взгляде, когда она думала над его словами. Она была слишком юна для их мира, новичок! И наблюдать за ней было, пожалуй, интереснее, чем истязать себя чудовищными пытками.
– Не обманут, – девушка ухмыльнулась, поднялась с кровати, подошла к окну и, кажется, перестала дышать.
Прямо перед ней, на расстоянии пары кварталов от дома, в котором недовольные вечностью души устраивали дикие оргии, растянулась гладь бирюзового моря.
Глава 3. Ловцы снов
Белый песок, больше похожий на пыль, висел в воздухе. Здесь, на пляже, гулял ветер, который невозможно было ощутить кожей. Только увидеть, как поднимаются вверх мелкие частички песка и качается высокий кустарник. Робин стояла и жадно всматривалась в отдыхающих, пытаясь увидеть в их силуэтах знакомую фигуру.
Тщетно.
Пляж тянулся на несколько километров, и казалось невероятным обойти его весь, даже если потратишь на это целую вечность. Кроме редких отдыхающих, здесь нашли свое успокоение музыканты, играющие на там-тамах, ритмично двигающиеся в такт их ударам молодые и совсем старые люди, бледнокожие офисные работники, которых выдавали тяжелые тома научных книг и ноутбуки, с которыми они никак не могли расстаться, пусть даже оказавшись в клетке вечной свободы. По некоторым было видно, что они тут ненадолго. А другие выглядели настолько естественно в этой среде, что казались частью пейзажа.
Чуть дальше от города, где высотки сменились небольшими зданиями, построенными всего на несколько семей, дух свободы стал таким сильным и горячим, что становилось трудно дышать. Здесь уже не было тех, кто забрел сюда случайно. Полуголые и полностью обнаженные тела без капли стеснения подставляли бесцветную, чуть сероватую кожу солнцу, которого не было, и смахивали с лица пот, который никак не мог выделиться у тех, чьи кости давно гнили под землей.
Робин не чувствовала ни жары, ни ветра, ни запаха соленого воздуха. Это была не ее среда, не ее атмосфера, и поэтому для нее все здесь было искусственным, как картонные декорации в начальной школе. Но то же самое мог сказать и тот, кто случайно оказался бы в баре, так похожем на бар у Митча, и попробовал обжигающе крепкий виски. Этот удивительный новый мир оживал только для тех, кто его еще помнил и хорошо знал.
Присев на краю пляжа прямо на песок, Робин всматривалась вдаль. Море было спокойное – слишком спокойное, чтобы привлекать в свои объятья серферов, сделавших смыслом своей жизни и смерти охоту за огромными волнами.
«Довериться чувствам», – промелькнуло в голове. Но никакого отклика девушка не услышала.
Достав из кармана платья чуть помятый снимок, с которого улыбался молодой человек с оливкового цвета глазами, Робин вдруг поймала себя на мысли, что бармен был прав, – если Габриэль сейчас там, где он был по-настоящему счастлив, а она не может уловить хоть малейшее движение души навстречу этому месту, это должно о чем-то говорить.
– Кого-то ждешь?
Робин вздрогнула. Рядом с ней незаметно опустилась высокая тощая женщина, на вид разменявшая свой восьмой десяток, прежде чем почить в бозе и оказаться здесь. Ее бледное лицо было раскрашено яркими голубыми тенями и темно-красной помадой – совсем как цвет обивки крышки гроба, – видимо, изготавливаемыми из натуральных природных компонентов, совсем как краски, которыми художники пытались разнообразить этот мир. На ее тощих плечах висела вытянутая майка, едва прикрывая обвислую грудь, а бедра обтягивали брюки, такие тонкие и узкие, что даже через них было видно торчащие тазовые кости. В худой чуть дрожащей руке она держала длинную сигарету в мундштуке, время от времени поднося к тонким сухим губам и втягивая дым с едва слышимым шипением тлеющего табака.
– Нет, – мотнула головой Робин. – Ищу.
– Вот как. Здесь можно найти только одного человека – себя. Другие – лишь размытые бесцветные силуэты безвозвратно ушедшего прошлого.
– А как же вы? – улыбнулась девушка.
Женщина пожала костлявыми плечами и выдула дым в лицо своей собеседницы.
– И я.
– Вы хотите сказать, мы встречались когда-то… в прошлом? При жизни?
– При жизни, после смерти – какая разница? – задумчиво проговорила незнакомка и закашлялась.
– Я не понимаю вас, – слишком резко ответила Робин. Ей порядком надоела эта молодящаяся старуха – кого-то она ей напоминала…
– Подрастешь – поймешь, милочка, – ухмыльнулась в кривой улыбке женщина.
«Милочка». Стало понятно, кого так нестерпимо напоминает ей эта дама. Ее родная бабушка по отцовской линии была абсолютно такой-то: сухая черствая старуха, владеющая несколькими компаниями, но никогда не предлагающая своей помощи. Приходя к ней домой, максимум, на что могла рассчитывать единственная внучка, это старые, сто раз растаявшие и снова застывшие леденцы, настолько плотно прилипшие к фантикам, что приходилось рассасывать их прямо так, в обертке, и потом незаметно вынимать ее изо рта или проглатывать, чтобы не расстроить хозяйку.
Несколько раз, еще до возвращения отца, Робин оставалась у нее на несколько дней – когда мать находила очередного ухажера, в котором видела шанс на спасение от этой ненавистной жизни матери-одиночки, и ребенок был ни к чему. Старуха жила в хорошо обставленном коттедже на берегу моря, и внучка каждое утро убегала на пляж собирать ракушки и лепить из песка высоченные башни – строила замки, стараясь хотя бы в своих фантазиях отгородиться от этого мира. В один из таких дней на самом рассвете, когда солнце только-только занималось в волнах, окрашивая их и небо в розовый цвет, девочка зашла слишком далеко, до самого утеса, и оказалась на частной территории дорогого отеля. Она впервые видела такую роскошь и ходила, раскрыв рот, трогая маленькими пальчиками плетеные из ниток ловцы снов – занавески на беседках, расположенных прямо на пляже. Ее никто не прогонял – решили, что это ребенок одного из постояльцев. И несколько парней, устанавливающих цветочную арку с белыми кружевными лентами, позволили ей пройти за огороженную красными канатами территорию. Столы уже сервировали тончайшим фарфором, но все окружающее померкло, когда Робин прочитала табличку, установленную в самом центре. Там, где полагалось сидеть жениху и невесте.
«Робин и Габриэль».
Она впервые встречала свое имя у другой девочки, всегда считая его очень мужским и обижаясь на мать, что та позволила отцу так ее назвать в честь то ли дедушки, то ли прадедушки.
«Робин и Габриэль».
Как красиво смотрелось ее имя, тисненое золотом на белоснежной бумаге. Но еще прекраснее оно стало, когда появилась девушка в свадебном платье, сияющая от счастливой улыбки.
Робин так никто и не выгнал. Она видела церемонию, ела кремовые пирожные, поданные к утреннему чаю, и даже попала на несколько фотографий с женихом и невестой.
– Эй, уснула? – прокашляла старуха и затушила сигарету в песке.
– Задумалась, – буркнула Робин, с ненавистью посмотрев на незнакомку, прервавшую такие приятные воспоминания, о которых девушка совсем забыла. Да, она слишком была похожа на ее бабку. Та тоже приперлась в тот день на частный пляж в поисках внучки и утащила ее, верещащую, за руку, при всех обозвав ее мерзавкой и недомерком.
– Не хочешь поплавать? Слишком жарко сегодня, чтобы сидеть на берегу.
Старуха стерла с абсолютно сухого лица несуществующий пот и, шумно выдохнув смесью табака и нечищеных зубов в лицо Робин, начала стягивать с себя узкие брюки и майку, оставшись в одних трусах, таких маленьких, что они почти потонули в ее морщинистом теле.
Отвернувшись, девушка хотела отказать – ей не было жарко, ее не манила прохладная вода, да и вообще, она не любила море. Но когда незнакомка вдруг в очередной раз закашлялась, почему-то подумала, как было бы здорово, если б она захлебнулась собственными слюнями, разлетающимися во все стороны… Ну, или соленой водой. Быстро стянув с себя платье, Робин поспешила за ней, боясь передумать, и вошла в теплые еле колышущиеся волны.
Она ничего не почувствовала. Как будто все рецепторы на коже выключились и невозможно было ощутить ни температуру воды, ни даже ее прикосновение. Старуха уже развалилась на воде, подставив под одной ей видное солнце свою обвислую грудь и морщинистое лицо. Глаза, жирно намазанные голубыми тенями, были закрыты, а темно-красные губы причмокивали, словно искали ставший родным мундштук. Несколько минут Робин просто стояла рядом и смотрела на эту усохшую версию человека, словно ожидая, что сейчас тело напитается водой, складки разгладятся, и перед ней предстанет красивая молодая девушка.
Но чуда не случилось. Незнакомка все так же была очень стара и еще сильнее напоминала ненавистную Робин бабку. Сама не понимая, что делает, девушка схватилась руками за дряблую шею и с силой надавила, заставляя голову опуститься ниже, ниже, под воду.
Она ждала сопротивления, и когда старуха открыла глаза, вместо того, чтобы отбиваться и бороться за свою вечную жизнь, удивилась. Глядя в бесцветные глаза, отгороженные от нее всего несколькими сантиметрами воды, в расплывшиеся в улыбке губы, Робин не могла остановиться, не могла отпустить сжатые нервно пальцы. Она задержала дыхание, словно желая продлить хоть на секунду жизнь этой незнакомки, но та и не думала этого делать. Пузыри, вырываясь из ее горла, лопались о поверхность моря и источали запах табака.
Минута, две, три. Никакого сопротивления, никакого движения. Глаза старухи закатились, но девушка могла поклясться, что чувствует биение уставшего сердца.
Или ей только казалось? Какое сердце, когда они все давно перешагнули порог вечности, где земные законы жизни не работали, а тела были лишь привычными оболочками, без которых человек себя не мыслил?
Пальцы разжались, руки безвольно повисли. Наконец выдохнув, Робин развернулась и медленно, еле волоча ноги, пошла на берег. Она чувствовала себя опустошенной, словно забитые гноем лобные пазухи прочистили, снизив давление на глаза. И зрение как будто прояснилось, и зудящая, ставшая привычной головная боль больше не беспокоила. Добравшись до пляжа, девушка упала без сил и тут же провалилась в сон.
***
– Горазда ты спать, милочка.
Знакомый уже кашель сталь первым, что услышала Робин, придя в себя. Ненавистная старуха не только была жива, но и имела наглость опять подсесть к ней со своими разговорами. Но на удивление, ее общество больше не вызывало у девушки никаких эмоций, словно там, в морской соленой воде, утонула пусть не она, но та, которую так хотелось держать под водой, пока не задохнется.
– Чего вам нужно от меня? – простонала Робин и села, прижав колени к груди. Ее платье валялось чуть в стороне, и надо было бы пойти и одеться, но двигаться не хотелось.
– Вам! Эка ты заговорила, – хрипло засмеялась старуха. – Еще недавно ты держала меня за горло под водой, а сейчас выкаешь?
– Привычка, – сама не зная почему, улыбнулась ей Робин. – Зачем вы возитесь со мной?
– Я не вожусь. Я здесь живу. А ты, сразу видно, новенькая в нашем мире – еще цветная. Мне стало интересно, зачем ты здесь, раз не чувствуешь солнца и воду.
– Что? Как вы догадались? – вздрогнула девушка.
– Я тут не первый день, милочка. Кое-что понимаю. Это не твое место. Так зачем ты здесь?
Робин опять улыбнулась, смотря за горизонт, туда, где гладь моря встречалась с небом, поднялась и пошла к своему платью, чтобы одеться. Вернувшись, она протянула старухе фотографию и снова села рядом, вытянув ноги перед собой. Хотелось помыться, переодеться, привести себя в порядок и пойти в бар выпить стаканчик-другой виски.
– Кто он? – незнакомка водила крючковатым пальцем по глянцевой бумаге, повторяя силуэт молодого человека, сидящего рядом со своей желтой доской для серфинга. Изображение начало тускнеть, и ей приходилось по привычке напрягать свои старые глаза, чтобы что-то рассмотреть.
– Я люблю его, – просто ответила Робин и почему-то засмущалась. Она так редко говорила эти слова.
– Любишь, говоришь? Но не можешь найти? – старуха прищурилась, недоверчиво оглядывая девушку, сидящую рядом. Сейчас в ее взгляде читалась настороженность и легкая нотка отвращения, какая появляется, если вдруг разочаровываешься в человеке.
– Не могу, – Робин пожала плечами. – Я начинаю думать, что это была глупая затея – умирать за кого-то, кто выбрал провести свою вечность с волнами…
– Ты могла бы жить без него?
– Конечно. Дышать, ходить, работать, напиваться в местном баре. Может, заводить интрижки. Или даже роман. Может, и семью бы… – девушка поморщилась от одной только мысли об этом. Жизнь без Габриэля. Скорее, жалкое существование.
Старуха разглядывала ее с интересом, не произнося ни слова. Что-то неуловимо знакомое было в ее бесцветных глазах, но теперь совершенно точно это не имело никакого отношения к бабке Робин. Может, она видела в них саму себя? Именно так она сама в ее годы смотрела бы на молодых, полных надежды и веры в будущее девчонок, точно зная, что ни одной из них не суждено их оправдать.
– Розалин. Мое имя, – наконец прервала молчание незнакомка.
– Робин, – улыбнулась краешком губ девушка и запустила руки в просоленные волосы.
– Робин? – прошептала старуха. – Мою дочь звали Робин. Точнее – зовут Робин.
– Правда? – удивилась девушка. – Кроме себя самой, я знала лишь одну Робин… Это было так давно.
– Редкое имя для девочки, я знаю. – Розалин прикрыла глаза, словно пытаясь унять внутри себя какую-то бурю. – Она чудесная девочка, моя Робин. Мы никогда не были дружны, кроме одного дня, и… Не хочешь зайти ко мне в гости? У меня бунгало прямо тут, на берегу.
Розалин так быстро сменила тему, что Робин замешкалась, а когда, наконец, решила отказать, поняла, что ее ведут за руку через пляж в сторону простой деревянной хижины, на веранде которой трепетали на ветру сплетенные из нитей ловцы снов. Совсем как тогда, в тот день на пляже… Когда позвякивал тончайший фарфор, одуряюще пахло белыми лилиями, сплетенными в свадебную арку, и блестели на солнце золотые тисненые буквы:
«Робин и Габриэль».
***
Запах рома пронизывал все пространство небольшой хижины. Здесь едва хватало места для узкой односпальной кровати и небольшого плетеного дивана, обращенного к распахнутым стеклянным дверям на веранду с видом на море. В углу ютился небольшой письменный стол с допотопной печатной машинкой, скорее играющей роль реквизита, судя по слою жирной пыли, эпично растекшемуся на клавишах.
Робин приняла душ в установленной на заднем дворе кабинке, огражденной лишь тонкой ширмой из плотной бумаги, надела предложенное хозяйкой дома слишком короткое для ее престарелого возраста платье. Белое, полупрозрачное, оно едва держалось на мокрых плечах, норовя соскользнуть каждый раз, когда девушка теряла бдительность.
– Тебе идет. – Розалин сидела на плетеном диване, поджав под себя тощие ноги, все так же затянутые в брюки, смаковала тягучий ром, закуривая его длинной сигаретой.
Робин огляделась по сторонам в поисках подходящего места, чтобы сесть. Ее не прельщала мысль садиться рядом со старухой, но и кровать выглядела не очень подходяще. В конце концов, она опустилась прямо на деревянный пол, прислонившись к стене, и прикрыла глаза.
– Налить тебе рома? Ничего другого я не пью, так что предложить больше нечего.
– Сойдет, – кивнула Робин и не глядя протянула руку, ожидая приятную тяжесть стакана, наполненного крепкой темной жидкостью.
Первый глоток дался с трудом. Прокашлявшись, девушка, наконец, открыла глаза и устало обвела взглядом скромно обставленное жилище, словно видела его впервые. Сложно было себе представить, что кто-то захочет провести здесь остаток вечности, когда имеет безграничные возможности выбора.
Сильно запахло апельсинами и корицей – Розалин брала кое-как нарезанные кружочки, щедро приправленные коричневым порошком, и отправляла в рот прямо с кожурой.
– Почему вы выбрали провести свою… новую жизнь здесь? – решилась спросить Робин.
– Мы ничего не выбираем, милочка, – брызжа слюной, ответила старуха. – Как тот красавчик с твоей фотографии – не выбирал. Как ты – не выбираешь. Иначе уже была бы с ним. Так?