Пингвин выходит на связь

Приблизительно 15 октября.

Работы по оборудованию зимовки закончены, и у меня появилось время для дневников. Надо полнее использовать для записей немногие оставшиеся светлые часы, ведь скоро должна начаться полярная ночь.

Теперь уже можно смело говорить, что наша авантюрная затея увенчалась успехом. Результаты нашей экспедиции не только сделают всех её участников знаменитыми, но способны обеспечить нам безбедную старость.

Однако, начну сначала. Мой товарищ по гимназии Алёшка Свечников с детства грезил древними секретами. Нет ничего удивительного в том, что он избрал своим призванием археологию. Давней и страстной его мечтой была легендарная Мангазея – древняя столица Сибири, первый в мире мегаполис заполярья, навсегда исчезнувший с карты в XVII веке. Мне же всегда импонировали точные науки, и я без раздумий поступил в Петербургский электротехнический институт.

Наша детская дружба выдержала испытание временем и расстоянием. Мы постоянно переписывались, и потому мы были в курсе всего, что волновало наши души. На втором курсе института я впервые увидел переносную радиостанцию. Это были достаточно примитивные по нынешним временам приборы, использованные на манёврах 148го Каспийского полка в далёком 1900 году. Говорят, что это вообще была первая в мире носимая полевая радиостанция военного назначения. Но не это главное – главное то, что станция была поразительно проста и доступна для изготовления самыми простыми средствами. Увидев её, я понял, что теперь у нас есть шанс осуществить сразу все наши мечты.

Дело в том, что даже совокупных финансов нашей компании никак не хватало на организацию полноценной северной экспедиции. После тщательных подсчётов выходило, что наших средств едва доставало на продукты, но ведь нужно было ещё и закупить инструменты, палатки, платить проводникам и рабочим. В общем, ничего не получалось – не стоило даже затеваться. И вот тут меня осенило!

Дело в том, что третьим в нашей неразлучной компании был Витюня Горбунов – страстный мореман. Отец Витюни преуспевающий банкир, человек редкостно практичный. На экспедицию он не дал бы нам ни гроша, однако в своё время сделал любимому отпрыску роскошный подарок – небольшую яхту, вполне пригодную для плаваний по Финскому заливу. «Крачка» никак не годилась на роль экспедиционного судна. Яхточка просто не перенесла бы зимовки во льдах, слишком уж нежен и хрупок был её до последней крайности облегчённый корпус. Но вот пройти в Архангельск за одно лето она вполне могла, как и совершить на следующий год небольшое плавание в Карском море и Обской губе. Главная проблема была в том, что, как объяснил нам, сухопутным крысам, Витюня, «Крачка» не могла плавать в этих водах долее чем два-три летних месяца, а путь из Архангельска до Обской губы занимал две-три недели, а то и месяц. То есть, Яхта могла находиться на месте всего несколько дней.

Естественно, такой расклад никак не мог нас устроить. К тому же, яхта могла вместить от силы человек семь-десять, да и то, места для багажа уже не оставалось бы. Допустим, мы втроём, да пара матросов, могли бы взять вполне приличный груз. Но Яхта должна уйти, и что нам делать в голой тундре вдвоём без средств передвижения целый год? И я уже молчу о том, что за несколько дней отыскать Мангазею практически нереально, а тогда вся затея и вовсе теряет смысл.

2

Приблизительно 1 ноября

Было не до записей – занимались заготовкой угля на зимовку. Сегодня ещё есть несколько светлых часов, и я спешу их использовать. Итак, продолжу.

Я нашёл выход из нашего финансового тупика. По моему плану мы с Алёшкой сушей отправлялись в Томск, сплавлялись по Оби до Салехарда, и уже там находили лодку и проводников из местных. Из Салехарда же рукой подать до Тазовской губы, где и должна находиться легендарная Мангазея. На лодке, которую всегда легко вытащить на берег, можно передвигаться до глубокой осени и тщательно обследовать берега Таза, зазимовать, а следующей весной двинуться в обратный путь.

В принципе, Алёшка давно предлагал подобный маршрут. Но мы быстро отмели его: лодка не могла вместить ничего, кроме минимального запаса еды и инструментов, платить проводникам за зимовку мы тоже не могли, да и кормить их целый год средств у нас не было. Вдвоём же провести тяжело гружёную лодку по Тазу, Обской губе и Оби, преодолевая течение великой реки, было не реально.

И вот тут вступал в силу мой великий план. Спуститься вниз по течению к морю не представляет сложности даже для таких горе моряков, как мы с Алёшкой, а на побережье нас уже должен ждать Витюня. Без радио при таком раскладе не обойтись. Заранее договориться о точных времени и месте встречи нельзя, ждать нас Витюня долго не может, да и у нас продовольствия в обрез – на вторую зимовку никак не хватит. А вот если у нас и на яхте будут пусть самые примитивные, с действием всего на пару сотен вёрст радиостанции, то проблема исчезает. Витюня вполне может войти в назначенное время в Обскую губу и получить от нас указания о месте, где мы его ждём. Да и не нужно будет тратить на наши затеи лишнее лето, ведь пока яхта идёт из Питера в Архангельск, мы уже ищем Мангазею!

В общем, на практике получилось даже лучше. Мне удалось встретиться с Петром Николаевичем Рыбкиным, и он согласился безвозмездно выделить нам два разрядника Вина и новейшие катодные реле инженера Папалекси. Он же ходатайствовал о закупке для экспедиции со складов военного ведомства по льготным ценам специальных консервов, выпущенных для снабжения армии в Манчжурии в минувшую войну. Банки этих консервов изготовлены из цинка, покрытого слоем олова. Если такую банку хорошенько прожарить на костре, олово обнажит цинк, и получится готовый стакан для очень ёмкого гальванического элемента. А значит, отпадает нужда тащить с собой тяжелейшие батареи – надо только запастись углями, которые почти ничего не весят. В войну такие батареи с успехом служили в качестве резервного источника питания полковых радиостанций, штатные керосиномоторы которых не отличались надёжностью. С новым оборудованием наши станции показали на пробе уверенную связь на триста миль.

Алёшка нашёл в Томске такого же одержимого идеей поиска Мангазеи, как и он сам, биолога Ивана Шутова, согласившегося на свой счёт нанять ещё одну лодку и трёх ненцев проводников. По подсказке Шутова, много лет собиравшего сведения у местных кочевников, город мы нашли даже быстрее, чем ожидали.

Он был огромен! Мы обнаружили остатки кремля, трёх церквей, и нескольких сотен домов. Для этих диких мест – мегаполис! Особенно меня поразили церкви. Город был покинут два с половиной столетия назад, но и сейчас выстроенные из лучшей лиственницы величественные храмы олицетворяют его былое величие. Своды их обрушились, от одной из церквей остался лишь завал брёвен. Но две, пусть покосившиеся, но неведомым Божьим чудом ещё несущие свои кресты, величавые колокольни как бы говорили, что Господь с нами даже в этих, таких далёких краях.

3

Приблизительно 10-12 декабря

Полярная ночь вступила в свои права, и мы уже, кажется, целую вечность не видели солнышка. Василий, наш проводник, ушёл на охоту, а мы сидим у жаркого очага и пытаемся развеять скуку. Часто вспоминается детство. Как же красиво у нас, в центральной России! И мы не ценим этого Божьего дара, данного нам в утешение! Помню, под окном родительского дома росли два тополька однолетки, и я, будучи ещё совсем пацанёнком, часто лазил на них. Квартиру мы тогда снимали на самой окраине Петербурга. С вершины казавшегося мне огромным дерева открывался ни с чем несравнимый вид. Там было всё! И бескрайние леса, прореженные залитыми летним солнцем полянками, и величественный город – воплощение воли Петра, воздвигшего шедевр архитектуры среди болот. А уж видневшееся на пределе видимости море, на котором при желании всегда можно было разглядеть несколько кораблей, не шло ни в какое сравнение ни с чем! Как это отличается от голой однообразной тундры вокруг! Прочитал Алёшке мои заметки, и решили вместе продолжить их с того места, где я остановился.

Итак, наша мечта сбылась, и можно было бы потчевать на лаврах. Алёшка с Иваном занялись детальной описью найденных предметов, а я ходил вдоль улиц и не мог понять, что же в этом городе неправильно. Чутьё подсказывало, что я упускаю из вида нечто очевидное, буквально бросающееся в глаза. И тут меня осенило!

Основу благосостояния Мангазеи составляла торговля пушниной, в иные годы оттуда вывозилось по нескольку десятков тысяч шкурок. Но русских охотников было мало – пушнину массово выменивали у местного населения, ей же платили налог – ясак. Но что могли дать за соболей русские? Что могло по-настоящему заинтересовать ненцев и прочие племена? Основу меновой торговли составляли металлы. Алёшка объяснил, что за медный котелок ненцы давали столько соболей, сколько в него поместится, и считали это выгодной торговлей с лопухами русскими. Но тащить в Сибирь металл… Сомнительное занятие, прежде всего потому, что это означало для поселившихся здесь, на месте людей ставить себя практически в полную зависимость от купцов, готовых на такой зависимости нажиться. Говорят, что уже в XIX веке на Аляске белому охотнику ружье продавали по цене стопки шкурок в высоту тог самого ружья… Цена для Алеутов выла вдесятеро больше. Разве могли свободолюбивые и далеко не безрукие казаки с поморами допустить нечто подобное?! Конечно, металл всегда завозился сюда из центральной России, но и столица Сибири никак не могла обойтись без собственного производства.

Когда мы нашли литейный двор и многочисленные кузницы, рядом с которыми громоздились целые горы шлака, я почувствовал глубокое удовлетворение. Единственное, что смущало – шлака и отходов литейного производства было ну ж очень много для города, вся история которого насчитывала меньше века. Невольно возникал вопрос – откуда местные брали руду?! Вокруг не было никаких признаков горной добычи. Я мог бы поверить в железо из «болотной» руды, но в городе массово выплавляли отнюдь не его – главным металлом у местных литейщиков была медь. Об этом неопровержимо свидетельствовали найденные на литейном дворе отходы производства. Оно и понятно. С медью работать гораздо легче, да и основным предметом меновой торговли с местными жителями, если верить сохранившимся документам, были медные предметы утвари.

Неплохо разбирающийся в древней металлургии Алёшка заметил, что местная медь весьма высокого качества, и, похоже, содержит в составе серебро или платину. Значит, поблизости должен быть рудник! Рудник высокосортной медной руды, а может, и платины!

Мы искали его целую неделю. Холод в этих широтах хранит память лет, и если бы рудник существовал, мы нашли бы его. Но мы не обнаружили ничего! Зато нашли волок. Волок, ведший на восток, в глубину Сибири. Там, на небольшой глубине мы увидели остатки баржи, гружёной медной рудой, в которой были даже несколько не очень крупных кусков самородной меди.

Алёшка моментально загорелся идеей найти древние прииски, но Шутов был категорически против. Прирождённый сибиряк, он знал цену местной погоде, знал, что такое зимовка, и не стремился расстаться с жизнью в поисках несуществующих сокровищ. Единственное, чем Иван Николаевич согласился нам помочь, так это обещанием дать телеграмму Витюне в Архангельск с известием, что мы будем ждать его значительно восточнее, скорее всего в районе Енисея. Связь, по прежнему, по радио. Наш позывной «Пингвин».

Самый молодой из ненцев, Василий, согласился провести нас по древнему маршруту, уверяя, что и сейчас по нему иногда ходят рыбаки из остяков. Не буду подробно описывать наш путь, скажу лишь, что без проводника преодолеть его невозможно.

Помню, как мы шли вверх по одной из речек. Всё было ровно так, как и час и два назад, но Василий молча смотрел на берег и беззвучно шевелил губами, как будто читал книгу, понятную ему одному. Он вырос на этих реках. Реки кормили его и его род. И когда он дошёл до нужной страницы, то твёрдо сказал «здесь», и направил ладью к берегу. Сами мы никогда бы не увидели этого старого, поросшего мхом столба, обозначавшего место древнего волока.

Была полночь, но солнце светило ярко, и мы решили продолжать путь. Поднявшись наверх по глинистому пятиметровому склону, мы обнаружили врытый в землю столб, сантиметров тридцати в диаметре. Поросшие мхом бока столба ещё хранили следы некогда накладываемых на него талей, с помощью которых вытаскивали на берег тяжело гружёные кочи.

Мы разгрузили лодку, подвели под корпус тут же сооружённые сани и, по примеру древних поморов, заложили за столб длинные тали. Предполагалось класть на землю две доски и уже по ним, как по рельсам, на катках катить челнок. Но сперва его надо было выволочь на пятиметровый берег с уклоном под 30 градусов! Работали весь день, потов с нас сошло куда поболее семи, но к вечеру лодка стояла на высоком берегу. После ночи, которую все спали как убитые, впряглись в лямки. Нам предстояло преодолеть жалкие 400 метров волока, но что это были за метры! Два дня потогонной работы, а последние двадцать метров пришлось идти сперва по колено, а затем и по пояс в ледяной вязкой грязи, в которой утопали и мы и сани.

Но, наконец, ладья в мелком, сплошь заросшем осокой озерке метров ста в длину. По узенькой протоке с илистым дном, лежащем на льду, с трудом проталкиваем лодку сквозь заросли кустов, и вдруг! Вдруг нам открывается волшебная картина! Среди ярко-зелёного леса, как копьями пронизанного солнечными лучами, катит свои воды величавая река, буквально в паре сотен метров отворачивающая влево. Синее-синее небо, ярчайшее солнце, и густые заросли на берегах. Поразительная, ни с чем несравнимая красота!

Потом было ещё много волоков. Мы забрались очень далеко на восток, в предгорья, которые наш проводник назвал «Лонгдокой», а дальние горы «Хараелах». Вообще же вся эта местность носит имя «Путорана» – страна озёр. Озёр тут и вправду великое множество, но главное – мы нашли следы древних разработок медной руды и угля. И рудники отнюдь не истощены – тут полным-полно даже и самородной меди! Возвращаться назад было поздно, и мы решились зазимовать на древних рудниках, благо имеющийся тут в изобилии каменный уголь позволял легко решить проблему тепла долгой зимой.

Теперь нам осталось только вернуться. Похоже, что готовится большая война, и нашей Родине ой как не помешает новое месторождение меди. Да и о себе не грех подумать! Почему наживаться на ресурсах должны иностранные барыги, выводящие львиную долю прибыли за рубеж? Не лучше ли заняться разработкой нам самим? В такое дело без раздумий вложится Витюнин отец, а он, хоть и порядочный пройдоха, но свой, русский банкир, и капиталы до копейки хранит на родине.

4

Май?

Наконец пришла весна! Погода последние дни стоит тёплая, даже скорее жаркая. Северное солнце нас не щадит – дни и ночи кружит оно по небосводу невысоко от горизонта, и напоминает милое апрельское солнышко средних широт. Тает снег, повсюду журчат ручьи и распускаются цветы. Тут и там снуют лемминги, над головами кружат агрессивные чайки и воют поморники. На отмелях вдоль берега резвятся юркие кулики. Но больше всего здесь уток всех пород. Они прилетели с месяц назад, но у многих сейчас уже обширные выводки. Часто можно видеть, как важно, не теряя достоинства, шагает по берегу семья гусей. Почти ежедневно на склонах холмов, ещё покрытых снегом, можно видеть оленей, а однажды на гребень холма вышел огромный полярный волк.

Мы готовимся покинуть это страшное место! Не хочу вспоминать зиму! Скажу одно – она была ужасна. Какими же наивными дураками мы были ещё осенью! Какая медь?! Какие деньги?! Они не вернут жизни и здоровья! Скорее, скорее отсюда! Взятый мешок лимонов спас нас от цинги, но Василий пропал несколько месяцев назад, отправившись на охоту, и мы остались вдвоём. У нас нет ни малейших шансов повторить прошлогодний путь без проводника. Мы с Алёшкой решили – поплывём вниз по реке. Так у нас есть шанс выйти к людям или морю, в море же, вполне вероятно, крейсирует «Крачка», и ждёт нашего сигнала Витюня. Завтра трогаемся с зимовья, и я дописываю эти строки, когда мы уже подготовили лодку к плаванию.

Сегодня сделали днёвку, на острове, и я продолжаю дневник. Итак, два дня назад мы покинули зимовье и под резкими порывами пронизывающего ветра подняли парус в твёрдой надежде на светлое будущее. Увлекаемая ветром и течением, наша ладья резво устремилась вниз по реке. К исходу дня мы вошли в огромное озеро, конца которому не смогли определить. Мы даже было подумали, что это море, но вода в озере пресная и очень вкусная. Решили идти на север, ведь где-то там море и «Крачка». Весь день провели под парусами, и свежий ветер лихо нёс лодку с приличной скоростью. Наконец увидели северный берег озера и небольшой островок неподалёку от русла вытекающей из озера реки. Тут и решились заночевать. Завтра продолжим наше путешествие.

Среди ночи нас разбудил грохот. Выскочив из-под одеял, мы увидели, что о корпус лодки ударяют льдины. Их было целое море. Лёд уходил из озера в реку, по которой нам предстоял путь. Пришлось срочно менять стоянку, но, слава Богу, всё обошлось. Мы уже было решились сниматься с якоря, но всё вдруг окутал непроницаемый туман. Утром туман рассеялся, и мы вошли в реку.

Течение было столь стремительным, что Алёшка едва успевал ворочать рулевым веслом, я же вовсю орудовал шестом на носу лодки, отталкивая льдины. Русло реки изобиловало крутыми поворотами, а вскоре мы попали на первый порог – каменную гряду, протянувшуюся вдоль русла метров на триста. Каменных глыб не было видно, и лишь вода, кипевшая на поверхности, выдавала гряду. Мы старались держаться подальше, но, уворачиваясь от льдин, всё ближе приближались к опасной черте. Наконец порог был пройден, и мы, поставив парус, смогли вздохнуть спокойнее.

К вечеру погода испортилась – сильный северный ветер гнал волну, и мы решились заночевать. Сижу у костра и пишу эти строки.

5

Июнь?

Надо взять себя в руки. Сегодня у меня появились первые признаки цинги. Когда я сказал об этом Алёшке, он признался, что у него цинга уже больше месяца. Но надежда ещё есть. Главное – не отчаиваться, и мы выберемся. Продолжу заметки с того места, где остановился.

После той ночи мы шли по реке целый день, и к вечеру добрались до распутья. До сих пор сомневаюсь, правильно ли мы тогда решили пойти по течению – к морю. Выше по течению притока был установлен крест, там могли быть люди, жизнь. Но идти против течения мы, ослабевшие после зимовки, могли только под парусом, а это крайне ненадёжно при местных переменчивых ветрах. И мы продолжили наш бесконечный путь вниз по реке. Глядя на нашу очень «обзорную» карту, я думаю, что мы спускались по Пясине. Только она тянется так далеко на север, сворачивая затем на запад, и впадая в море фактически перпендикулярно Енисею. Река очень широкая – шире Невы у стрелки Васильевского острова, но мелкая, с низкими каменистыми берегами, за которыми до самого горизонта тянется голая безжизненная тундра.

Сегодня Алёше совсем плохо, он весь день пролежал на дне лодки. Я тоже теряю силы, но по моим подсчетам скоро побережье, а в дельте Енисея, всего в паре сотен миль, «Крачка». На яхточке стоит керосиномотор болиндера, и она сможет быстро подойти к нам. Утешаю этими рассуждениями Лёшку, но сам понимаю, что в Пясину Витюня зайти не сможет – значит, мы должны дотянуть до берега моря.

Не вёл записи около недели. Лёша совсем плох, устроили днёвку. Уже третий день приливы поворачивают течение реки вспять, а это верный признак моря! Всё время идём вдоль левого берега, чтобы оказаться у южного берега Пясинской губы. Сегодня, пока Лёша спал, я натянул антенну и попытался принять работу «Крачки». На детекторный приёмник не слышно ничего, а включать в схему реле Папалекси не решился – их всего два, а проработать такое реле может от силы несколько часов. Оба они понадобятся, чтобы установить устойчивую связь с яхтой, когда придёт время.

Ещё неделя. Лёша не приходит в сознание. Боюсь, он не доживёт до спасительной помощи, которая уже близка. Я и сам чрезвычайно слаб – сегодня с трудом вытащил лодку на гальку. Не помню, как тут оказался – должно быть плыл в бреду. Но это море! Дальше плыть нет ни сил, ни нужды. На побережье, в хорошо видимом с моря месте поставил гурий, и установил на его вершине столб из плавника с надписью «Пингвин».

Нашёл недалеко от побережья небольшое озерко с пресной водой, решил, что тут и будем ждать Витюню. Весь день обустраивал лагерь, сколотил скамеечку и столик из плавника, сложил из камней печку. Сумел покормить Лёшу супом из консервов, вливая жижицу в беззубый рот. Натянул антенну, зацепив один её конец за мачту нашего судёнышка. Завтра буду выходить на связь.

Три часа работал на передачу, пока не умерла батарея из консервных банок. Искра в разряднике очень хорошая, так что нас должно быть слышно миль на триста, а то и поболее. Потом дрожащими руками дал ток на реле, спичкой разогрел активатор, и впервые услышал сигналы в эфире! К сожалению, ничего не разобрал – видимо от цинги нарушился слух, и я свалился без памяти, разбив одну из наших драгоценных лампочек, но я уверен, что слышал морзянку!

Совсем нет сил. Лёша умер ночью, и я похоронил его в неглубокой могиле подальше от берега. Ну где же ты, Витюня?!!! Ведь я слышал, своими ушами слышал морзянку и на вторую лампу! Она сгорела сегодня, проработав два часа… А я сижу, пишу эти строки и на последних крохах энергии стучу в эфир: «Пингвин» на связи, «Крачка», ответь! Витя, мы на южном берегу! Южный берег Пясинской губы! Ответь «Пингвину»! Спаси нас, Витя!!!

Эпилог

Яхта «Крачка» вышла из Кронштадта 15 июля 1914 года, прошла в Северное море 25 июля, и пропала без вести. Вероятно, она стала одной из первых жертв выставленных в начале войны минных заграждений.

Лето 1915 года выдалось в заполярье особенно теплым. Почва на Маре-Сале оттаяла довольно значительно, и грунт пополз в море. В результате склон холма, на котором находилась военная радиостанция «Югорский шар», осел. Станционное здание разломилось, и одна стена сдвинулась со своего места на 2–3 пальца в сторону. Под полом в машинном зале образовалась пустота, он провалился, и машина сошла с фундамента. Наиболее близкая радиостанция не могла принять сигнала «Пингвина».

Военная радиостанция острова Вайгач приняла странный, еле слышный сигнал 4 августа 1915 года. Радист, несший свою последнюю перед возвращением на «Большую землю» вахту, сумел разобрать немногое: «Пингвин», «Крачка», Витя, спаси нас, Пясина. Находящийся в полубессознательном состоянии больной цингой ефрейтор даже не был уверен, что он не бредит. Никакого «Пингвина» в полярном эфире не могло оказаться даже в принципе! Там вообще не могло быть никого, кроме четырёх военных полярных станций, да редких, поимённо известных корабельных передатчиков судов снабжения тех же самых станций. Радист испугался, что его оставят, заставят писать отчёт, и пароход уйдёт без него. Он не сделал отметки о приёме, и скорее покинул радиорубку.

В 1919 году, сидя в архангельском кабаке за кружкой пива с товарищами, бывший ефрейтор рассказывал о своей первой зимовке в Арктике, на только что вошедшей в строй радиостанции, построенной без малейшего учета климата и местных особенностей. Здание станции построили из бетона, использовав вместо фундамента асфальт. Отопление запланировали чугунными печами. Зимой печи раскалялись докрасна, по стенам текли ручьи конденсата, и от сырости служители спасались на улице. К весне все были больны цингой, а на стенах появились трещины в палец шириной. Рассказал радист и о странной радиограмме, полученной им в бреду последней вахты.

Среди присутствовавших за столом был и недавно прибывший в Архангельск выпускник Томского технологического института Николай Урванцев. Спустя два года экспедиция под его началом обнаружила в предгорьях хребта Хараелах богатейшие месторождения каменного угля, и, что гораздо важнее, медно-никелевых руд, содержащих большое количество платины. Изба, построенная Урванцевым, считается первым домом нынешнего Норильска.

В 1973 году по побережью Таймыра путешествовала небольшая группа туристов. В дневнике радиста группы Л. Лабутина осталась запись: «Следующий переход выдался особенно трудным, исчезли даже чайки и поморники… После бессонной ночи ноги не шли, на каждом пятиминутном привале я засыпал….Где-то посреди дороги встретили гурий со столбом, на котором вырезана надпись «Пингвин»… Вскоре перед нами появилось небольшое пресное озеро. Много плавника, и следы чьей-то стоянки: обрывки проводов, останки элементов питания, печь, выложенная из камня и даже скамейка и столик из плавника. Кто здесь побывал? Это ещё одна загадка».