Дневник, 1917-1921

1921 год

‹20 декабря 1920› 2 января 1921 (н. ст.)

В ночь с 31-го на 1-е января произошла следующая характерная «коммунистическая шутка». В театре происходила встреча Нового года по новому стилю. Я получил тоже приглашение, но не пошел. Около полуночи вдруг в театр ворвались человек 20 красноармейцев и стали кого-то разыскивать в толпе. Поймали какого-то оборванца и с криками повлекли его на эстраду. Оборванец сопротивлялся, но его втащили на сцену и приставили к стенке, затем произошло приготовление к расстрелу. В публике, среди которой были женщины, а может быть и дети, началась паника и, говорят, истерические крики. В конце концов это оказалась «милая шутка». Расстреливали «Старый год». Из-под лохмотьев оборванца появился бравый моряк, – Новый год!!

Я думаю, что в этом, вероятно, сразу была видна шутка, но… нельзя не сказать, что даже большевистские шутки не совсем уместны. Но, по первым рассказам, шутка была разыграна слишком натурально.

‹30 декабря 1920› 12 янв‹аря› нов. ст.

Вчера, когда мы собирались ложиться, к нам постучали. Сони еще не было. Она еще была на каком-то заседании. Мы ожидали только ее, чтобы лечь. Когда мы впустили стучавшихся, оказалось, что это чекисты. Молодой, довольно интеллигентный человек и несколько солдат. Я сидел за столом и, как это обыкновенно делаю перед сном, раскладывал пассианс. Это успокаивает нервы. Услышав шум, я оглянулся и увидел незнакомцев. Сначала я подумал, что это пришли к Косте товарищи меньшевики, и стал здороваться с ближайшими. Но скоро заметил оружие и прекратил.

Они спросили, во 1-х, это ли дом № 1-й, а затем – здесь ли живет Рудинский1. Мы ответили, что дом № 1 здесь, но Рудинский здесь не живет. Тогда они спросили, есть ли во дворе другие квартиры. Тетя2 ответила (по неопытности в таких делах), что Рудинские живут в доме в глубине двора, и я не успел предупредить ее и попросить чекистов оставить нас в покое, т‹ак› как в нашей квартире никакого Рудинского нет. Они получили нужные им сведения и ушли к Будаговскому, где действительно живет семья Рудинских, украинцев.

Через некоторое время соседи прислали за Конст‹антином› Ивановичем, прося его присутствовать в качестве понятого. Он и вернулся приблизительно к 12-ти часам. По его словам, чекисты вели себя очень деликатно. Прежде это было не так: у обыскиваемых чекисты производили не только обыски, но порой и грабеж. Не вносили в протокол захватываемых вещей, а солдаты порой прямо воровали что попадется под руку. Теперь не то. Большевики разными мерами (порой даже казнями своих агентов) ввели в эту процедуру некоторый порядок. Ляхович выразился, что они вели себя, «как прежде жандармы», пожалуй, на этот раз даже деликатнее. Произведя обыск, они затем объявили ордер: арестовать «независимо от результатов», опечатали вещи и, сказав, что для подробного осмотра явятся завтра, арестовали Рудинских, – брата и двух сестер.

Таким образом, новый строй достиг при обысках «почти жандармского» совершенства. Но затем – жандармы не имели права расстреливать, а Ч.К. делает это, не стесняясь никакой судебной процедурой, и часто делает совершенно зря, как в отмеченном выше случае Вяткина, бывшего (12 лет назад!) жандарма! Теперь, работая над своими воспоминаниями («История моего современника»), я имел случай написать главку: «Хороший человек на плохом месте». Этот несомненно хороший человек – Ипполит Павл. Лаптев, тюремщик в В‹ышнем› Волочке. Постепенно самодержавие освободилось от «хороших людей» и в тюрьмах водворился режим прямых истязаний. В самые последние годы дело дошло до того, что в Пскове, например, смотрителем был прямой садист, он был музыкант, член псковского музыкального общества, и сам сочинял музыкальные пиесы. Об нем рассказывали, что, когда ему изменяло вдохновение, – он шел в полит‹ическую› тюрьму, придирался там к любому предлогу и жестоко сек. А после этого приходил домой и садился за фортепиано. Эта история возмутила даже «консерваторов», и обе псковские газеты (либеральная и консервативная) заговорили об этой истории с возмущением. Попало это и в «Речь». Я тоже написал в «Речи» статью3, на которую появилось возражение в «Правит‹ельственном› В‹естни›ке»4. Официальная газета не могла отрицать фактов. Вместо этого, под видом статьи анонимного автора, они воспользовались клеветой по поводу Филонова5. Дескать, г-н Короленко, «ободренный успехом своей агитации в случае с Филоновым, рассчитывает на такой же успех в данном случае» (в этом роде). Я подчеркнул это заступничество госуд‹арственного› органа за прямые истязания, а по личному вопросу я предложил этим негодяям повторить клевету в более определенных формах, которые дадут мне возможность в судебном порядке выдвинуть еще раз дело Филонова6. Тогда «Правит‹ельственный› Вестник» замолчал. А смотритель псковской тюрьмы был переведен на другое место, где, наверное, встретил общее презрение. В скором времени он застрелился.

Такова была «эволюция» слуг самодержавия. Быть просто гуманным служителем закона считалось недостаточным. Нужно было следовать по пути, указанном Николаем II, поощрявшим погромщиков и черносотенных убийц.

Понял ли это самый убогий из Романовых, когда сам в далекой Сибири стоял под дулами красноармейцев, таких же ожесточенных, как его слуги-черносотенцы.

Теперь даже хорошие люди, как Вяткин, за то только, что 12 лет назад были жандармами, расстреливаются. Это уже та же жестокость с другой стороны7.

Разве можно сравнить эту статистику (мрачную, конечно) с миллионами жертв красного террора?! Не говоря уже об уничижительном отношении В. Г. Короленко к императору Николаю II…

(2) 15 января н. с.

Наконец наступил…[88] Новый год. Прошли даже два Новых года, – по новому и старому стилю. Что-то принесет новый год. Коммунизм по старому стоит за принуждение огромного крестьянского большинства, но вместе с тем недавно провозгласил концессию, т. е. пускает иностранный капитал к делу, от которого устранил русский. Пойдет ли иностр‹анный› капитал на этот призыв, который, по-видимому, представляет, даже по признанию самих коммунистов и их правительства – единственный выход для России из теперешнего состояния полной разрухи? Едва ли… Вместе с тем государство берет на себя неисполнимую задачу единого посевного плана. В прошлом году огромная площадь земли осталась незасеянной. В этом должна удвоиться. Большевики надеются «приказом» заменить естественные импульсы, побуждающие людей к тяжкому земельному труду, и при этом они положительно, под видом взаимности между городом и деревней, грабят последнюю реквизициями, а у нас прибавляют к этому еще карательные экспедиции и сожжение целых деревень за бандитизм, к которому деревня выказывает сочувствие.

17/30 января 1921

В Переяславе (нашей губ‹ернии›) случилось выдающееся событие, возмутившее даже многих коммунистов. Советские власти, командированные из Полтавы в Переяслав для борьбы с спекуляцией, завели там угрозы расстрелами и… провокации. Сначала угрозами вымогали взятки, потом принимали их, вымогали у других, а теперь собираются судить за это. Заседание коллегии Ч.К. уже было по этому поводу назначено. Расстреляли бы главных, остальных запугали бы, и дело сошло бы обычным порядком, как сходят десятки таких дел. На этот раз, однако, дело сказалось слишком громкое. Оно возмутило даже местных коммунистов (есть и среди них порядочные). Мы с Костей получили все сведения, и я обратился к Раковскому по прямому проводу8. При этом я встретил в телеграфе и в других учреждениях общее сочувствие и содействие. Раковский телеграммой в Ч.К. задержал производство этого дела, и есть вероятие, что оно будет передано в револ‹юционный› трибунал для гласного разбирательства. На нашей стороне оказалось немало коммунистов, в том числе председатель ревтрибунала Фрегер и Драполюк, заместитель председателя исполкома Порайка, который отправился как раз в Переяславский уезд и там – огласил во всеобщее сведение, что, ввиду спекуляций главным образом керенками, посланные для расследования власти «принуждены были брать взятки», т. е. гнусная провокация признана официально. При этом в собрании коммунистов говорилось открыто, что цифра представленных в казначейство взяток далеко не соответствует цифре действительно данных (дано 5–6 миллионов, представлено только 2 млн. 750 тысяч). Я сначала телеграфировал об этом Раковскому, потом подробно написал в письме, которое пошло вчера с оказией. Порайко сейчас в Харькове. Как-то он объяснит все это?

Надо заметить, что Переяслав – центр кожевенного производства. Этим промыслом занято более тысячи человек кустарей. Если прибавить торговцев и семьи, занятых этим производством, то число заинтересованных достигнет огромной цифры. И против этих «реальных интересов» выставляются только чисто бюрократические меры и полумифические «советские кожевни». Обуви вообще нет. Надо быть советским служащим, чтобы получить «ордер на кожу». Частным лицам это недоступно. Я каждый день хожу гулять в гор‹одской› сад и встречаю там частную учительницу. Она преподает языки и вообще занимается частным преподаванием. Она щеголяет в опорках: одна нога в фантастическом обрывке бывшего когда-то сапога, другая – в лапте!

Если переяславское дело будет поставлено как следует, то наверное откроется много злоупотреблений, но – будет ли оно поставлено как следует? К. И. Ляхович взял на себя доставить мне и систематизировать весь этот материал. Иначе мне пришлось бы плохо. Я теперь плохой работник в таких спешных и волнующих делах. Сердце у меня приходит в порядок, но меня охватывает какая-то слабость, которая отражается даже в речи9. В. Н. Фигнер отмечает то же явление после своего ареста. Голос у нее стал чужой, визгливый, не ее тембра. У нее, конечно, были причины для волнений значительно больше, чем у меня. Но она была в тюрьме, а мне приходится оставаться в тех же волнующих условиях, и они усиливают слабость речи. Фигнер отмечает то же явление у петрашевца Ахшарумова. Он предупреждал это громким чтением, я не догадался своевременно прибегнуть к этому средству.

3 февр‹аля› 1921 (н. с.)

Вчера я послал (с оказией) письмо Раковскому о переяславской провокации10. Сегодня написал (завтра посылаю) письмо об арестах украинцев11. Большевики обвиняют и деревню и украинскую интеллигенцию (даже боротьбистов, т. е. украинских коммунистов) в ненависти к советской власти. А между тем теперь в России нет уже другой власти, кроме той, которая продолжает все разрушать. Теперь уже становятся железные дороги. Вчера некто Кривицкий отправился в Москву (кажется, от профсоюза). Доехал только до Харькова. Оттуда вернулся на лошадях. Ночевал по деревням. Говорит о растущей ненависти сельского населения к большевизму. (Теперь уже к большевизму, а не только к коммунизму)…

6 февр‹аля› н. с.

Говорят много и даже пишут в советских газетах о больших раздорах среди коммунистической партии, которая разделилась на «троцкистов» и «ленинистов». За Троцкого будто бы стоит военная партия, но это едва ли так. По крайней мере, у нас военные за Ленина.

Ленин утверждает, что у нас «рабочая республика, но с численным преобладанием крестьянства». Кроме того, рабочие сильно подверглись бюрократизации. Это приводит Ленина к отстаиванию профессиональных союзов. Другие утверждают, что ныне правительство рабочих, рабочая диктатура, поэтому защищать интересы рабочих не от кого.

Сколько лжи! Ленин тоже уже запутался и даже, говорят, раз сказал об одном месте своей речи: «Это я ляпнул!» Кроме того, говорят, он жалуется на усталость и говорит, что все это ему до смерти надоело.

Как бы то ни было, в господствующей партии начинается какое-то движение, т. е. жизнь. Казалось уже, что все застыло в бюрократических формах. А это была бы настоящая смерть.

7 февраля 1921 (н. с.)

Пришло письмо от Володи Туцевича12. Его зять, Владимир Александрович Мухин, кубанец, б‹ывший› полковник, арестован и увезен в Харьков. Он просит похлопотать. Я принялся за письмо к Раковскому, когда мне сказали, что меня спрашивает кто-то приехавший от Туцевича. Это оказался сам В. А. Мухин, освобожденный и возвращающийся в Одессу. Все, значит, кончилось благополучно. Мухин (его собственно› по-кубански зовут Муха) пробыл у нас часа три, обедал и рассказывал о своем приключении. Всех десять человек, арестованных с ним вместе, отпустили. Следователь, о котором он отзывается, как о человеке неглупом и симпатичном, заявил прямо, что их арест является идиотством со стороны местных властей. Тем не менее их продержали что-то около 2–3 месяцев в Харькове, и понадобилась «голодовка», чтобы на их дело обратили, наконец, внимание. (Совсем прежние нравы!) Им предоставили удобный поезд, и они возвращаются в Одессу. Все хорошо, что хорошо кончается.

Мухин, как кубанец, разумеется, относится очень отрицательно к деникинству. Расстрел членов рады послужил началом развала добров‹ольческой› армии: кубанцы сразу отшатнулись. Деникин, по-видимому, был игрушкой в руках реакц‹ионных› элементов. «Измена» кубанской рады состояла в том, что они заключили союз с горскими народами. А Мухин объясняет это прямой необходимостью: рядом с Кубанью живут горцы, и кубанцам приходилось полевые работы производить с винтовками наготове. А тут вдобавок – казаков требовали на фронт. Казнь членов рады – жестокая, кровавая бессмыслица. Деникин или не разобрался в этом или был слишком слаб, чтобы противиться. Вообще Деникин уходит в историю далеко не почетным образом.

Недавно вернулись члены ком. молодежи (коммола) с поездки в столицы. Один из них делится впечатлениями поездки в «Известиях» со своими товарищами. Возвращались они очень удобно. Один паровоз назывался «Ленин», другой – «Маркс». На обоих были соответствующие стихи. Стихи, посвященные Ленину, кончались словами:

А в то же время вернувшиеся из Харькова не в парадных поездах рассказывают настоящие ужасы. Происходит демобилизация. Поезда загружены страшно. Люди кидаются слепо в вагоны, на крыши, на буфера. На расстоянии четырех только станций перед Полтавой на буферах замерзли и свалились шесть человек!

Такова «парадная сторона» и действительность!

Мы уже получили печатный оттиск «объявления», которое было расклеено в Переяславе по поводу чудовищной провокации большевистских властей. Вот оно:

Объявление

Спекуляция продуктами, предметами первой необходимости и денежной валютой в Переяславе и уезде достигла невероятных размеров. Группы спекулянтов, объединившихся в организации, с помощью крупного капитала сосредоточили в своих руках все жизненные ресурсы и посредством подкупа, взяток и прочее творили свое контрреволюционное гнусное дело, строя свое благосостояние на несчастии трудящихся, подыманием цен на продукты и проч., понижением курса советского рубля, который одно время пал до 4-х копеек на «керенки», и фактически эти организации спекулянтов являлись хозяевами в Переяславском уезде.

Переяславское Политбюро, получив из губернского центра задание быстро и с корнем вырвать это гнусное зло – спекуляцию и взяточничество с целью проникнуть внутрь этих организаций, чтобы поймать главных преступников, принуждено было брать от них взятки, которые вносились в кассу Губернской Чрезвычайной Комиссии, так, например: через семью мукомола Гитса за время с 29 ноября по 12 декабря было получено взяток 2.750.000 рублей, из них за освобождение Ольшаницкого 50.000 р., за освобождение организации кожевенников (sic) 800.000 р., – мясников 400.000 р., за освобождение бывшего завполитбюро Равича спекулянты обязались внести 1.000.000 р., но успели внести только 400.000 р., так как Равич был вновь арестован. Заключено условие с 2-мя мукомолами Волпянским и Финкельштейном о том, чтоб Политбюро, отбирая крупчатку, не доискивалось, на какой мельнице она мололась, за это эти два спекулянта платят Политбюро каждую неделю по 200.000 р. и крупчатки сколько нужно; от них было получено за три недели 600.000 р.; заключено условие с организацией «кожевенников»: за то, чтобы их не преследовало Политбюро, они выплачивают ежемесячно по 1.000.000 р., внесено ими за первый полумесяц 500.000 р.

Главари (не все) спекулянтов и взяточников (?) ныне арестованы и будут отправлены в Губчека.

Доводя об этом до сведения населения уезда, Губернская Рабоче-крестьянская власть призывает все честное население уезда прийти на помощь местным административным органам по искоренению гнуснейшего зла спекуляции, взяточничества и других контрреволюционных явлений и восстановления истинной рабоче-крестьянской власти, и вместе с тем предупреждает всех врагов революции, спекулянтов, дающих и берущих взятки, саботажников и проч., что впредь с ними будут расправляться самым беспощадные образом по всем строгостям законов военно-революционного времени.

Председатель Губисполкома

В. Порайко.

Член Коллегии Губернской Чрезвычайной Комиссии

Заборенко.

Председатель Переяславского Исполкома

Дудник.

Заведующий Переяславским Политбюро

Зайцев.

И этот замечательный документ подписал между прочим Порайко, которого я считал неглупым и порядочным человеком. Документ представляется в губ‹ернский› Ревтрибунал, и надо надеяться, что цифры будут проверены. Говорят, семья Шаровых уже арестована. Шаровы – это псевдоним на всякий случай. Настоящая их фамилия Донские. Отец содержал пивную. Сынки нашли выгодным отдать свои способности чрезвычайке. Когда отсюда собиралась в Переяслав ревизия, по вокзалу суетился и бегал брат Шарова, прося передать ему письмо или хоть предупредить устно, что едет ревизия. Он попал на коммуниста из порядочных, который в этой жульнически-братской услуге отказал, и теперь, говорят, готов показать об этом. Арестована будто вся семья.

11 февр‹аля› н. с.

Сегодня приходила какая-то чекистка, будто бы для проверки мебели. Они хорошо знают, что у меня пока никаких реквизиций высшие власти не допускают. И все-таки под разными предлогами заходят и вынюхивают что-то. И сразу видно, что зашла неспроста. Глаза бегают, от всей фигуры несет сыском.

12 февр‹аля› (н. с.)

В газетах (разумеется, коммунистических, других теперь нет) много пишут о прелестях электрификации. В «Известиях» сегодня напечатано о том, что через Полтаву проследовал аэропоезд. Части аэроплана (без крыльев) ставят на платформу и заставляют играть роль локомотива. Заметка так сбивчива и нетолкова, что трудно понять, в чем дело. Во всяком случае, речь идет о каком-то суррогате пара. По всякому поводу коммунистическая печать говорит о торжестве науки, о чудесах электрификации, об электрических плугах, а в это время действительность дает картины другого рода. Из Харькова уже приходят здоровые люди… пешком. С Киевом нет никаких сообщений. На днях выпустили из харьковских тюрем 17 украинцев. Не знаю, имеет ли это какую-нибудь связь с моим письмом по этому поводу к Раковскому или нет. Но некоторые из этих освобожденных (напр‹имер› Щепотьев и…[89]) пришли сюда… пешком! Теперь говорят уже, что устанавливается сообщение на перекладных! Дело, однако, в том, что человечество уже привыкло к более культурным способам передвижения и уже в то же время разучилось прежним менее культурным. Мы уже давно не умеем добывать огонь трением, не можем пользоваться скороходами для пересылки почты, а для «перекладных» у нас нет ни лошадей, ни ямщиков. За триста верст, отделяющих нас от Харькова, приходится платить подводчикам по 50-ти тысяч (и то не верится, – слишком дешево!).

Итак, торжественные крики о том, что к услугам коммуны «последнее слово науки» (еще месяца 1 Ґ назад торжественно описывали в «Правде» отправление электрических прямых поездов на Кавказ!) и в то же время простое ж‹елезно›-дор‹ожное› сообщение замирает и положение создается хуже, чем до первых жел‹езных› дорог на Руси. Аппарат перекладных исчез, а теперь исчезает и нехитрая железная дорога!

14 февр‹аля› (н. с.)

Мне дали для прочтения листок, озаглавленный: «Кого треба выбирати до Рад»[90]. Наверху обычные возгласы: «Пролетарi всiх краОн еднайтеся» и «УкраОнська соцiялистична республика». В тексте указание на то, что «соцiалисти-револ. и меньшевики кажуть, що в селi вci однакови, вci живуть одними интересами и бажаннями; вci мовляв думають про то, як би краще впорати, засiяти, зiбрати хлiб – вci живуть своею працею».

На деле это не так. Указав на расслоение деревни и на различие интересов, большевистские власти выделяют три слоя в деревне. Во 1-х, «куркуль», более состоятельная часть деревни, по-русски «кулак»; затем «середняк» и «незаможный», из которого теперь выделены «комнезаможи», – настоящие официальные властители деревни (весьма сомнительного состава, в котором большевики уже раз разочаровались и отменили было данные им привилегии).

Все это более или менее верно. Затем указывается на то, что выбирать надо не куркуля, а «незаможного» и середняка. Но есть в том же плакате прямой призыв к грабежу. «Радянська влада невпiнно кличе бiдакiв и середнякiв, щоб вони объедновалися и разом шли на куркула, нишили его майно. забирали лiшки – словом, закликае их зробити в господарчему вiдношенню так, як велить Радянський закон, щоб не було в селi aнi богатих, aнi бiдних, але щоб були piвнi всi».

Прямее призыва к грабежу, повторения «грабь награбленное» трудно себе представить. Середняк едва ли пойдет на это. Говорят приезжие из сел, что «середняк», измученный «разверстками и реквизициями», начинает решительно отшатываться от комнезаможа, в который, кроме честных бедняков, вошли все темные элементы деревни – к «куркулю», т. е. к более богатому слою деревни, среди которых он видит не только кулака, но и хозяйственного крестьянина, на котором еще держится деревенский труд. Середняк при всяких разверстках так же прячет хлеб, так же у него находят, так же карат‹ельные› отряды грабят его, как и «куркуля», и хата середняка так же сгорает, когда выжигают целые села.

С месяц назад приезжие из деревни рассказывали след‹ующую› историю. В одном селе был зажиточный крестьянин, которого, конечно, «Радянська влада» причисляла к «куркулям». У него было пять сыновей, жили они на хуторе. После посещения бандитов во время, кажется, деникинцев, эта семья сделала из своего хутора неприступную крепость и при первом же нападении бандитов дала им такой отпор, что они зареклись впредь нападать на этот хутор. Но… пришли опять большевики, разоружили семью и отдали ее во власть прямых грабителей бандитов и «комнезаможей», среди которых было тоже немало уголовного элемента.

Тогда, приведенные в отчаяние безвыходностию положения, и отец, и его пять сыновей бросили хозяйство и ушли в лес. Они стали бандитами, которых месть направлена против советской власти. Наверное, таких историй теперь не оберешься…

18 февр‹аля› (н. с.)

В дополнение к предыдущему приказу Укроста сегодня сообщает следующую заметку: «На Полтавщине. Раскулачение (!) кулаков. В Волчковской вол‹ости›, Лубенского уезда, отобрано имущество у 15 кулаков. Сельскохозяйств‹енный› инвентарь передан на прокатные пункты». «В Денисовке за невыполнение разверстки „раскулачен“ один кулак: конфискованное имущество передано в распоряжение вол‹остного› прод‹овольственного› штаба. Хлеб доставлен на ссыпной пункт» («Укроста», № 221).

В параллель с этим рассказывают характерную историю из…[91]. Один «комнезамож» свирепствовал над «куркулями». Бил по лицу найденной колбасой и т. д. Отобрал (по приказу) всю птицу (досталось при этом и середняку). Затем, когда слухи о хищениях этого комнезаможа достигли до Полтавы, была послана ревизия. При этом птицы совсем не оказалось. Куда девалась? Вся передохла от бескормицы. Когда дошла очередь до проверки хлеба, то оказалось, что и хлеба не хватает 200 пудов. Куда девался? Скормил птице.

Вообще наглость этих комнезаможей не имеет ничего для сравнения. Уже раз были комбеды («комитеты бедноты»). Их советской власти пришлось уничтожить, но только для того, чтобы ныне опять возобновить неудавшийся опыт. И опять среди робкого населения водворились чисто уголовные типы, называемые в народе «отчаянными», которые при поддержке «начальства» («мы опираемся на комнезаможей», – говорят советские власти) делают в беззащитной деревне, что хотят. Вчера был у нас Николай из Хаток. Он говорит, что куркуля ограбили, а середняка донимают подводами, так что дышать нельзя.