Русский фольклор: комплект из 3 книг

На старинной европейской географической карте, выпущенной в 1676 году французским придворным географом Пьером Дювалем, восточная граница Московского царства пролегает по реке Обь. Дальше на север указаны места обитания тунгусов, самоедов и лопарей, а вот прямо на восток лежит область с загадочным названием Locomorie. Любой современный человек русской культуры без труда опознает в этом загадочном названии Лукоморье, с детства знакомое нам по пушкинским стихам.

Считается, что европейские географы могли узнать это слово от дипломата Священной Римской империи Сигизмунда фон Герберштейна, который дважды побывал с посольством в Московии в начале XVI столетия и составил на латинском языке сочинение «Записки о московских делах», где несколько раз упоминается Лукоморье на Оби, «приморские лесистые местности». На карте самого Герберштейна (1546) Лукоморья нет – восточнее Урала у него лежит обширная Тартария, – однако это слово в значении «изогнутый морской берег», излучина, «лук моря» могло ему запомниться по русским летописям, которые он прилежно изучал, но вслед за ним другие европейцы уже поместили Лукоморье, заодно с Тартарией, на свои карты.

Удивительно, но представление о Лукоморье как об исторической области в Тартарии сохранялось в Европе, несмотря на многочисленные походы и экспедиции в Сибирь, до начала XIX века: в 1811 году в Лейпциге вышло очередное издание классического географического словаря Иоганна Гюбнера – и Лукоморье там присутствовало именно как область на краю земли, «от Оби до Ледовитого океана».

Можно лишь предполагать, видел ли эти европейские карты русский государственный деятель и поэт-классицист Гавриил Державин, который в начале XIX столетия фактически вернул подзабытое слово «лукоморье» в русский язык. Зато достоверно известно, что он старательно изучал «Слово о полку Игореве», опубликованное по счастливо найденной монастырской рукописи в 1800 году. В тексте эпической поэмы лукоморье – некое «незнаемое» место к югу от древнерусских княжеств, во владениях половцев, а Державин, пленившийся, должно быть, красотой старого слова и его образностью, усмотрел в этом слове иной смысл. У него лукоморье превратилось в «обитель чудес»:

Из стихотворения Державина «Царь-девица» (1812) многие «народные» образы, в том числе лукоморье и знаменитого говорящего кота («скакивал заморский кот»), позаимствовал для пролога к «Руслану и Людмиле» Александр Пушкин. У Пушкина слово лукоморье не просто сохранило державинское «волшебное» значение, но сделалось даже обозначением какой-то особой территории, где растут чудесные деревья и водятся чудесные животные, где «на неведомых дорожках следы невиданных зверей» и «русалка на ветвях сидит». Благодаря чрезвычайной популярности пролога к поэме, уже почти два столетия входящего в программу российских школ, образ лукоморья как «фольклорного» места укоренился в русской культуре, а само это слово стало восприниматься как название условной, сказочной местности, как имя собственное отечественной Волшебной страны.

Это лукоморье не найти на обычных географических картах, но на географической карте русского фольклора – если мы попробуем ее нарисовать, хотя бы мысленно, – оно, конечно же, будет присутствовать. При этом местоположения лукоморья сказочного, пушкинского и исторического, в понимании европейских картографов, будучи наложенными одно на другое на карте реальной земной поверхности, вряд ли совпадут.

Фольклор любого народа обладает своей собственной географией, и она принципиально отличается от географии, скажем так, практической или физической. Эта фольклорная география может порой соприкасаться с реальной – например, озеро Светлояр под Нижним Новгородом окутано легендами: под его водами, по преданию, скрылся град Китеж, но оно действительно существует, однако такие соприкосновения редки. Гораздо чаще фольклорная география переносит нас как бы в иное измерение, где все устроено несколько иначе, чем в привычном нам окружающем мире, где дороги способны свиваться в клубок, а леса – вырастать до небес, преграждая путь, где за знакомыми, казалось бы, названиями скрываются совершенно неожиданные места, полные чудес, где сушу окружает со всех сторон Окиян-море, а мост над бурливой рекой ведет прямиком в юдоль мертвецов.

Откуда все это берется? Где пролегает граница между реальным и воображаемым мирами? Каковы фактические прообразы фольклорных местностей? Можно ли – и нужно ли – подбирать им исторические соответствия в том мире, который окружал наших предков?

Давайте попытаемся разобраться.

Покидая по какой-либо надобности свой дом – не важно, пещера это, землянка, крестьянская изба или современное жилище, – человек оказывается в чужом пространстве: дома все привычно и знакомо, все свое, обстановка известна и позволяет без опаски перемещаться даже с завязанными глазами, но за пределами этого мирка лежит большой и переменчивый мир, воспринимаемый нами как нечто чуждое и опасное. Ученые-когнитивисты утверждают, что такова особенность человеческого сознания, обусловленная эволюцией: мы проявляем избирательное внимание к окружающей среде, выделяя в ней те сигналы, которые помогают выживать, а саму среду считаем по умолчанию чреватой всевозможными угрозами. Это бессознательный нейрофизиологический процесс, наследие нашего развития как вида.

В этом чуждом и опасном мире нужно как-то ориентироваться, и человек, покинувший дом, начинает заниматься картографией: он совершает разведывательные вылазки и создает собственное представление о пространстве, ближнем и дальнем, строит мысленные карты и наносит на них в уме опознавательные знаки и ориентиры. Психологи и социологи называют такое «умозрительное» освоение мира вокруг ментальным картографированием, а мысленные карты на языке науки обычно называются ментальными картами.

Конечно, индивидуальное освоенное пространство поступательно расширяется – от дома к ближайшим окрестностям, а затем все дальше, по мере накопления опыта познания мира; мы сегодняшние, к примеру, вполне способны мысленно представить себе карты городов, областей и целых стран. Но интересно то, что у каждого из нас эти карты будут личными, с персональными ориентирами, вызывающими тот или иной эмоциональный отклик. Допустим, я никогда не был на Чукотке, но у меня все же имеется некое смутное представление об этой местности, сложившееся из разрозненных сведений, которые я получал откуда угодно – от друзей, из школьных уроков географии, из прессы и книг, и так далее: это край где-то на севере России, там холодно и снежно, там живут чукчи и пасутся олени, водятся белые медведи, дорог почти (или наверняка) нет, следовательно, по доброй воле туда поедет только экстремал или этнограф. Если же мне довелось побывать на Чукотке, а уж тем более родиться там или прожить сколько-нибудь долго, моя ментальная карта этой местности, разумеется, окажется иной, а эмоциональная личная оценка ориентиров поменяется. Однако это все равно будет именно мысленная карта, мысленное представление о территории.

Помимо персональных ментальных карт, существуют и коллективные ментальные карты – представления об окружающем мире, общие для какой-либо группы. Забегая вперед – к числу таких карт принадлежат и карты фольклорные. Эти коллективные ментальные карты отражают и воспроизводят групповое, или социальное, знание: о хозяйственной пригодности природных ресурсов – рыба лучше ловится вон в той реке, а в дальнем лесу часто шастают медведи; о дружелюбии или враждебности соседей; о границах освоенного коллективом мира – «что за рекой, никто не знает, мы туда не ходим» – и о многом другом. Из коллективных представлений больших групп – племен и народов – о своих соседях постепенно складываются среди прочего национальные и культурные стереотипы.

Но не будем отвлекаться. Итак, в человеческом сознании, индивидуальном и групповом, познаваемый окружающий мир не только отображается, но и воображается: мы наделяем этот мир признаками, которые важны для нас по тем или иным причинам – бытовым, хозяйственным, идеологическим, политическим, но которые слабо, лишь опосредованно связаны с физической реальностью. Соответственно, наши ментальные карты фактически привносят в физический мир новые «слои», которых не найти на обычных географических картах.

Одним из таких слоев является область сверхъестественных явлений и легендарных событий – область мифологии и фольклора.

Коротко о драконах

Hic sunt dracones, или «Здесь водятся драконы», – так писали на морских картах еще в XVI и XVII столетиях, обозначая неизведанные водные просторы. Задолго до появления этих карт, уже во времена древних Месопотамии, Персии и Греции, бродили по свету – по тогдашней ойкумене – баснословные, как говорили наши предки, предания о диковинных существах, якобы населяющих дальние неведомые земли: о псиглавцах, о людях с единственным глазом на груди, о человекоподобных тварях с одной ногой, на той ноге беспрерывно скачущих…

На Руси такие предания тоже имелись. Русский книжник Ефросин Белозерский в сочинении «О человецех незнаемых» (середина XV века) сообщал о живущих «в восточной стороне» диковинных людях: одни будто бы кормят гостей собственными детьми: «А гость к ним откуда придет, они детей своих закалают на гостей, да тем кормят»; другие «месяц в воде лежат, на берег не вылезая», потому что на суше у них «тело трескается»; третьи «мохнаты до долу, а от пупа вверх – как и прочие человеци»; четвертые и подавно «умирают по зиме на два месяца… кого зима застанет, тот и сядет, а у него из носа вода изойдет, да вмерзнет в землю», но по весне оживают, «как солнце на лето вернется».

Земли, населенные такими существами, воображались как хранилища несметных сокровищ, на пути к которым нужно преодолеть множество преград и победить разнообразных чудесных стражей.

Да и земли ближние тоже таили в себе немало опасностей сверхъестественного толка. Чужая территория начиналась сразу за порогом дома, в лучшем случае – сразу за околицей: окрестный лес мыслился как дремучий и полный угроз, от хищных зверей до злонамеренных лесных духов, река воспринималась как вотчина водяного, в полях бесчинствовали полевики и русалки… Все эти «потусторонние» особенности окружающего мира исправно заносились нашими предками в их ментальные карты, и в коллективном воображении – собственно, в том наборе стародавних представлений о мире, который мы сегодня называем фольклором, – физическое пространство получало как бы «второе дно». Постепенно из этих представлений складывалась воображаемая география, дополнявшая географию реальную, а то ее и подменявшая.

Даже современный человек, рациональный, казалось бы, до кончиков ногтей, подвержен влиянию этих «фольклорных стереотипов». Если коротко, наши сегодняшние представления о лесе мало чем отличаются – во всяком случае, у большинства современников – от представлений предков.

Журналист и фольклорист-любитель Аполлон Коринфский в книге «Народная Русь» (1901) составил целую оду русскому лесу. «Лесное молчание исполнено шорохов безвестных. Оно помогает хоть одним глазом заглянуть в великую книгу природы, наглухо закрытую для всех не пытающихся припадать на грудь родной матери-земли. И вековечная печаль, и тихий свет радостей, и грозные вспышки стародавних обид, и тайны – несказанные тайны – все это слышится, внемлется сердцу в молчании родных лесов…» Автор писал о воззрениях «суеверных» крестьян своего времени, но многие и сегодня наверняка подпишутся под его словами.

Эти две географии, физическая и воображаемая, вполне уживались друг с другом. К примеру, русский купец хорошо знал, сколько дней пути займет дорога с севера, пусть будет с берегов Онежского озера, до Великого Новгорода, каковы дорожные ориентиры и какие населенные пункты встретятся по пути, как выглядят сам город и расположенное неподалеку озеро Ильмень. Но когда он слушал былину о приключениях Садко – а былины нередко пели на привалах, – ему рисовались уже совсем другой Новгород и другое озеро, «великое море Ильменское, без краев и бережочков».

Такое наложение двух образов друг на друга было привычным и ничуть не мешало повседневной деятельности. Одна ментальная карта нашего купца была фактической, а другая – фольклорной, и вместе они создавали цельный образ той или иной местности; по тому же принципу наше сознание продолжает работать и сегодня – в частности, Москва имеет добрый десяток «ипостасей» (столица России, мегаполис в европейской части страны, историческое владение полулегендарного боярина Степана Кучки, на землях которого позже возникла вотчина князя Юрия Долгорукого среди «муромских лесов», и так далее), которые вместе составляют общий ментальный образ города и его окрестностей.

Фольклорная Русь

Разумеется, на фольклорных картах присутствовали не только «двойники» реальных мест – стольный Киев-град и вольный Новгород, те же озера Ильмень и Онега (Онего), реки Волга и Днепр (Непра), – но и сугубо «иномирные» местности и волшебно-географические ориентиры: река Смородина, остров Буян, Змиевы горы, Тридевятое царство и так далее. Обо всех этих чисто фольклорных точках на картах мы поговорим в соответствующих главах книги, а здесь попробуем ответить на вопрос, зачем «народной фантазии» вообще понадобилось вводить в употребление эти обозначения. Разве недостаточно «двойников» реальных мест, существующих в «мнимом» пространстве?