- -
- 100%
- +
Оформление обложки ChatGPT
© Алексей Королевский, 2025
ISBN 978-5-0068-8561-5
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
Старая плащаница
Илья Петрович, староста нашего Свято-Никольского храма, был человеком, что называется, «старой закалки». Бывший военный, подполковник в отставке, он и в церковную ограду привнес армейскую дисциплину. У него каждая свечечка стояла по ранжиру, ковры выбивались по расписанию, а певчие на клиросе, завидев его сурово сдвинутые брови, невольно вытягивались в струнку. Порядок Илья Петрович любил больше всего на свете, искренне полагая, что где порядок – там и благодать. Отец настоятель, протоиерей Василий, мягкий и добрый батюшка, старосту ценил за честность и хозяйственность, но иногда лишь вздыхал, когда Илья Петрович начинал уж слишком ревностно «строить» прихожан.
Дело было в Великий Пост, на Страстной седмице. Готовились к выносу Плащаницы. Илья Петрович ходил сам не свой от важности момента. Еще за полгода до Пасхи он затеял великое дело: заказал в известной золотошвейной мастерской новую Плащаницу. Старая-то, еще с советских времен, совсем обветшала: бархат вытерся, золотая нить потускнела, а лик Спасителя был едва различим под потемневшим стеклом киота. Староста мечтал, чтобы в эту Великую Пятницу храм воссиял новым убранством. Он нашел благотворителей, сам ездил утверждать эскизы, спорил о толщине канители и оттенке бархата. И вот, срок приближался, а доставки все не было.
– Безобразие! – гремел Илья Петрович в церковной лавке, пугая тихую свечницу Нину. – Договор подписан! Сроки горят! Великая Пятница на носу, а у нас что? Снова эту ветошь выносить? Перед людьми стыдно!
– Илья Петрович, да разве ж в бархате дело? – робко возражала Нина, поправляя платочек. – Главное ведь молитва…
– Ты, Нина, не умничай! – отрезал староста. – Дом Божий должен быть украшен лучше царских палат. Это жертва наша, понимаешь? Жертва! А мы… Эх!
Он махнул рукой и пошел звонить в транспортную компанию, чеканя шаг по каменным плитам притвора. В углу дремал огромный рыжий кот Барсик – единственный обитатель храма, который совершенно не боялся грозного старосту. Барсик приоткрыл один зеленый глаз, зевнул и снова погрузился в свои кошачьи сны, дернув ухом.
Четверг Страстной седмицы выдался суматошным. Служба Двенадцати Евангелий была долгой, скорбной и величественной. Илья Петрович стоял у подсвечника, следил, чтобы воск не капал на пол, но мысли его были далеко. Курьер обещал быть к вечеру. «Успеваем, – думал староста, – ночью распакуем, отпарим, украсим цветами. Утром люди ахнут».
Когда последние прихожане разошлись, к воротам храма подъехал заляпанный грязью фургон. Илья Петрович чуть ли не бегом кинулся встречать груз. Коробка была огромная, обитая деревом. Вместе со сторожем дядей Мишей они с трудом занесли ее в трапезную.
– Ну, с Богом, – выдохнул Илья Петрович, поддевая крышку монтировкой.
Доски заскрипели и поддались. Староста откинул слой защитной пленки, развернул упаковочную бумагу и… побледнел. Его руки, привыкшие держать оружие, задрожали.
– Это что такое? – прошептал он севшим голосом.
На великолепном, густо-синем бархате, прямо по центру, где был вышит лик Христа, зияла уродливая полоса – след от масляной краски или какого-то химиката. Видимо, при транспортировке что-то пролилось и просочилось сквозь упаковку. Пятно было жирным, неумолимым, перечеркивающим полгода трудов и ожиданий.
– Испортили… – Илья Петрович опустился на лавку, обхватив голову руками. – Все испортили, ироды.
Отец Василий, услышав шум, вошел в трапезную. Он посмотрел на испорченную святыню, потом на раздавленного горем старосту. Подошел, положил руку ему на плечо.
– Не скорби, Илья Петрович. Значит, не время. Бог поругаем не бывает, а это – всего лишь ткань.
– Батюшка, как же так? – староста поднял полные слез глаза. Впервые за долгие годы его «броня» дала трещину. – Я ведь хотел как лучше. Чтобы красота была, чтобы величие… А теперь? Опять старую класть? Стыд-то какой…
– А ты не стыдись, – тихо сказал священник. – Старая Плащаница намолена. Сколько слез над ней пролито, сколько вздохов покаянных она слышала. Она живая, Илья. А эта… эта красивая, да холодная пока. Уберем ее, почистим со временем, будет на смену. А завтра вынесем нашу, родную.
Ночь Илья Петрович не спал. Ворочался, пил сердечные капли. Гордыня его была уязвлена, обида душила. Ему казалось, что Господь отверг его жертву, как когда-то жертву Каина.
Настала Великая Пятница. День строжайшего поста и скорби. В храме полумрак. Посредине – возвышение, убранное белоснежными цветами, которые всю ночь готовила свечница Нина с помощницами. Илья Петрович стоял в стороне, понурый, стараясь не смотреть на то место, где должна была лежать новая, сияющая золотом Плащаница.
Служба шла своим чередом. Хор пел тихо, проникновенно: «Тебе, одеющагося светом, яко ризою…». Священники в черных ризах подняли старую Плащаницу. Бархат на ней был действительно вытерт почти до белизны, вышивка местами растрепалась, но в мерцании свечей этого почти не было видно.
Илья Петрович смотрел, как Плащаницу полагают на гробницу. И вдруг он увидел не ветхую ткань, а нечто иное. Он увидел, как к ней подходят люди. Вот подошла старенькая бабушка Мария, с трудом опустилась на колени, прижалась лбом к выцветшему краю и замерла. Плечи её вздрагивали. Вот молодая женщина с заплаканными глазами подвела ребенка. Вот крепкий мужчина, работяга, неловко перекрестился и, склонившись, долго целовал изображение ран на руках Спасителя.
Староста перевел взгляд на лик Христа на старой ткани. Искусно вышитые мастерицами прошлого века глаза смотрели с такой бесконечной любовью и смирением, что сердце Ильи Петровича сжалось. Он вспомнил новую Плащаницу – яркую, богатую, безупречную… и почему-то чужую. А эта была словно живая плоть храма. Каждая потертость на ней была следом чьей-то боли, чьей-то надежды, которую люди приносили сюда десятилетиями.
«Господи, прости меня, дурака старого», – подумал Илья Петрович, и горячая слеза скатилась по его небритой щеке. Он понял, что хотел не Бога прославить, а свое тщеславие потешить. Хотел, чтобы люди говорили: «Ах, какую Плащаницу староста достал!», а не плакали о распятом Христе.
Он отошел в самый темный угол, где обычно стояли кающиеся, и упал на колени. Военная выправка исчезла. Был просто грешный человек, стоящий перед тайной Божественной Любви.
После службы, когда народ стал расходиться, к нему подошла Нина.
– Илья Петрович, вы не сердитесь на меня за вчерашнее? – тихо спросила она.
– Прости меня, Нина, – хрипло ответил он, поклонившись ей в пояс. – Правду ты сказала. Не в бархате дело.
Нина улыбнулась светло и протянула ему просфору.
Вечером, закрывая храм, Илья Петрович увидел Барсика, сидевшего на крыльце под моросящим дождем. Кот промок и дрожал.
– Ну что, брат, замерз? – ласково спросил староста, чего раньше за ним не водилось. Он расстегнул куртку, подхватил грязного кота и сунул его за пазуху, к теплу. – Пойдем, накормлю. А Плащаницу… Плащаницу мы отреставрируем. Но старую теперь никуда не отдадим. Она у нас самая драгоценная.
Илья Петрович шел домой, прижимая к груди мурлычущего кота, и на душе у него было тихо и мирно, как бывает только после искреннего покаяния. А в кармане лежала записка с телефоном реставратора, которую дал ему мудрый отец Василий. Господь управил всё наилучшим образом, смирив гордого и утешив скорбящих, как и положено в эти святые дни.
Объездная дорога
Дмитрий Сергеевич ненавидел опаздывать. Еще больше он ненавидел, когда рушились его планы. А сегодня, казалось, весь мир сговорился против него. Сначала сорвались переговоры с китайскими партнерами, потом секретарша перепутала документы, а теперь вот – навигатор завел его в какую-то глушь.
Он ехал на своей новенькой, сияющей черным лаком машине по размытой весенней дороге. Ему нужно было срезать путь до федеральной трассы, где стояла жуткая пробка из-за аварии. Навигатор бодро пообещал: «Маршрут перестроен, экономия времени – сорок минут». Дмитрий поверил электронному голосу и свернул.
Через десять километров асфальт превратился в бетонку, еще через пять – в грунтовку, а теперь это было просто месиво из глины и талого снега, обрамленное угрюмым еловым лесом. Связь пропала еще полчаса назад.
– Ну и где я? – зло пробормотал Дмитрий, вцепившись в кожаный руль. – Черт… – он осекся, вспомнив наставление своей покойной бабушки: «Никогда, Митенька, не поминай лукавого в дороге, ангела-хранителя отгонишь».
Он редко вспоминал бабушку, да и в храм заходил, только чтобы поставить свечку «за успех дела». Бизнес, конкуренция, ипотека за загородный дом, отдых на Мальдивах – вот что составляло его жизнь. Вера казалась ему уделом слабых старушек.
Машину вдруг резко повело вправо. Дмитрий крутанул руль, дал газу, но тяжелый внедорожник лишь беспомощно взревел мотором и осел. Колеса увязли в жирной, чавкающей грязи по самые диски.
– Приехали! – Дмитрий ударил ладонью по рулю. Он вышел из машины, мгновенно испортив дорогие итальянские туфли. Вокруг – ни души. Лес стоял стеной, с веток капало, пахло прелой листвой и безысходностью. Сумерки сгущались.
Он попробовал подкопать колеса, подложить ветки, но только испачкал костюм и замерз. Через час стало совсем темно. Бензина оставалось немного, печку гонять всю ночь было рискованно.
Вдруг вдалеке, сквозь частокол деревьев, мелькнул огонек. Слабый, едва заметный, но живой. Дмитрий, подхватив барсетку с документами, двинулся на свет, хлюпая по грязи.
Шел он долго, проклиная «срезку» и свою самонадеянность. Огонек вывел его к ветхому домику на краю заброшенной деревни. Рядом с домом виднелись остовы разрушенной церкви – только стены да часть колокольни без креста.
Дмитрий постучал в калитку. Залаяла собака – не злобно, а скорее для порядка. Из дома вышел старик в стеганой жилетке, с фонарем в руке.
– Кто там? – голос был скрипучий, но спокойный.
– Отец, помощь нужна! – крикнул Дмитрий. – Машина застряла. Есть трактор?
Старик подошел ближе, посветил фонарем в лицо гостю. Лицо у старика было все в морщинах, как печеное яблоко, а борода седая, клинышком.
– Трактор, мил человек, у нас в соседнем селе, да и тот сломан, – сказал он. – А зовут меня не отец, а дед Захар. Ну, проходи, чего в темноте мокнуть. Утро вечера мудренее.
В доме пахло сушеными травами, печным дымком и чем-то неуловимо знакомым, из детства. В красном углу теплилась лампада перед старинными иконами. На печке грелся пушистый кот Пушок.
Дмитрий, морщась от неудобства, объяснил ситуацию. Он сразу предложил денег – много, столько, сколько дед за год пенсии не видит. Лишь бы вытащили машину.
– Деньги твои, сынок, здесь не ходоки, – усмехнулся Захар, наливая гостю травяной чай. – Магазина нет, автолавку неделю как не видели. Ты пей, согревайся. А машину завтра Дружком вытянем, если Бог даст.
– Каким Дружком? – удивился Дмитрий. – Собакой, что ли?
– Зачем собакой? Конь у меня, мерин. Дружок. Старый, но тягловый.
Ужин был прост: вареная картошка в мундире, соленые огурцы да хлеб домашний. Но Дмитрий, привыкший к ресторанам, ел с неожиданным аппетитом. За столом разговорились. Оказалось, дед Захар живет здесь один, присматривает за руинами храма.
– Восстанавливать бы надо, – вздохнул старик. – Храм-то старинный, Покрова Пресвятой Богородицы. Да только кому оно надо? Молодежь уехала, старики померли. Я вот помру, и совсем крапивой зарастет.
– А вы зачем здесь? – спросил Дмитрий. – Перебрались бы в город, к детям.
– Нельзя мне, – серьезно ответил Захар. – Я тут при исполнении. Сторож я. От людей тут охранять нечего, всё украли давно. Я для ангелов сторожу. Литургия-то на небесах все равно идет, хоть и стен нет. Негоже место святое бросать.
Эти слова: «сторож для ангелов» – резанули Дмитрия по сердцу. Он посмотрел на старика – в заштопанной рубахе, с грубыми руками, но с таким ясным и спокойным взором, какого не встретишь у его партнеров по бизнесу.
Ночью Дмитрию не спалось. Он лежал на жестком топчане под овчинным тулупом и слушал, как ветер шумит в трубе. Ему вдруг стало страшно. Не темноты, не леса, а пустоты своей жизни. Вот он, успешный, богатый, застрял в грязи, и никто ему не поможет, кроме этого странного старика с конем. А если он умрет завтра? Кто о нем вспомнит? Конкуренты порадуются, наследники передерутся. А ангелы? Будет ли у него свой сторож?
Утром, едва рассвело, Захар запряг Дружка. Конь был худой, но жилистый. Долго они возились в грязи. Дмитрий сам, в своем испорченном костюме, толкал машину, подкладывал доски, кричал, командовал. Захар только молился тихонько да понукал коня.
И чудо случилось – тяжелый внедорожник, фыркая, выполз на твердую почву.
Дмитрий был грязный, уставший, но счастливый, как мальчишка. Он полез в бумажник, вытащил все наличные – толстую пачку купюр.
– Дед Захар, бери! Спасибо тебе! Купишь себе… ну, что надо.
Старик строго посмотрел на него и руки за спину спрятал.
– Не возьму. Грех это – за помощь брать. Христос велел: даром получили, даром давайте. Ты езжай, сынок, с Богом.
Дмитрий растерялся. Он не привык, чтобы от денег отказывались. Он сунул деньги в карман, неловко обнял старика и сел в машину.
Он уже выехал на трассу, когда его осенило. Он резко затормозил на обочине. Сердце колотилось. Он вспомнил глаза деда Захара, когда тот говорил про храм. Дмитрий развернул машину, но поехал не обратно в лес, а в город, в свой офис.
Через неделю к дому деда Захара подъехала колонна техники. Грузовики с кирпичом, лесами, бригада рабочих. Дмитрий вышел из головной машины, уже не в костюме, а в джинсах и куртке.
– Принимай подкрепление, командир! – крикнул он остолбеневшему на крыльце старику. – Будем крышу крыть. Негоже ангелам под дождем мокнуть.
Захар перекрестился дрожащей рукой и заплакал. А Дмитрий смотрел на разрушенные стены и впервые за много лет чувствовал, что он делает что-то настоящее. Не «сделку закрывает», а дыру в собственной душе латает.
Храм восстанавливали два года. Дмитрий стал там частым гостем, а потом и вовсе пересмотрел свой бизнес, перестал гнаться за сверхприбылью, стал больше времени проводить с семьей. Дед Захар дожил до первого звона новых колоколов. Умер он на Пасху, тихо и светло.
Теперь, проезжая мимо того поворота, Дмитрий всегда крестится на золотой купол, возвышающийся над лесом. И знает точно: навигатор тогда не ошибся. Это был самый точный маршрут в его жизни – маршрут к самому себе и к Богу. А та объездная дорога стала для него главной.
Шинель для беспризорной души
Осень в том году выдалась затяжная, плаксивая, с бесконечными серыми дождями, которые превратили дорогу к нашему храму в непролазное месиво. Отец Николай, старый священник с окладистой, совсем уже белой бородой и добрыми, лучистыми глазами, стоял у окна сторожки и, вздыхая, протирал запотевшее стекло рукавом подрясника. Людей на службе было мало – в такую погоду только самые стойкие бабушки добирались до церкви, шлепая резиновыми сапогами по лужам и крестясь на купола, едва видные в тумане.
– Ох, Господи, твоя воля, – прошептал батюшка, глядя, как ветер треплет последние желтые листья на березе у ограды. – Как же крышу-то чинить будем? Протечет ведь над клиросом, точно протечет.
Денег в приходе хронически не хватало. Деревня небольшая, дачников осенью уже нет, а местные живут тем, что огород дает. Отец Николай никогда не унывал, полагаясь на Промысл Божий, но иногда червь сомнения все же подтачивал сердце. Человек он был немощный, ноги к вечеру гудели, а хозяйство церковное требовало крепкой руки и, увы, земных средств.
В этот момент у покосившихся ворот затормозил огромный, забрызганный грязью черный джип. Мотор рыкнул и затих. Из машины вышел человек. Даже издали было видно, что он не здешний: длинное пальто, явно дорогое, но расстегнутое нараспашку, несмотря на пронизывающий ветер, голова непокрыта. Он постоял немного, глядя на храм, потом достал сигарету, но, передумав, смял её в кулаке и решительно шагнул в калитку.
Отец Николай перекрестился и пошел открывать двери храма, которые были прикрыты, чтобы сберечь тепло.
Вошедший был мужчиной лет пятидесяти, с тяжелым, словно высеченным из камня лицом. Взгляд его был колючим, недоверчивым, но в глубине глаз плескалась такая тоска, что у священника сжалось сердце. Незнакомец не перекрестился, не поклонился, а просто встал посреди храма и начал оглядываться, словно ревизор, оценивающий убыточное предприятие.
– Добрый день, – тихо сказал отец Николай, выходя из алтаря. – Храм открыт, вы проходите, не стесняйтесь.
Мужчина вздрогнул, будто его разбудили, и посмотрел на священника.
– Добрый… если он добрый, – голос был хриплым, простуженным. – Вы тут главный? Начальник?
– Настоятель я, – улыбнулся батюшка. – А Главный у нас – вон, – он кивнул на Распятие. – Мы так, служители.
Приезжий хмыкнул, но без злобы. Он прошелся вдоль стен, разглядывая старинные, потемневшие от времени иконы. Остановился у образа Николая Чудотворца. Долго стоял, сжав руки за спиной. Отец Николай не мешал, отошел к свечному ящику, начал перебирать огарки, но краем глаза следил за гостем. Видно было, что душу того человека что-то давит, какая-то невыплаканная боль или вина.
– Слушай, батя, – вдруг громко сказал мужчина, не оборачиваясь. – А правда говорят, что Бог все видит? Вообще все?
– Правда, – отозвался священник. – И видит, и слышит, и, что самое главное, любит.
– Любит… – горько усмехнулся незнакомец. – Ну да. Если бы любил, разве допустил бы такое?
Он резко повернулся. Лицо его исказилось.
– Я, батя, полковник в отставке. Всю жизнь воевал. Там, в горах, всякого насмотрелся. Думал, сердце очерствело, броня наросла. А вот поди ж ты… Внук у меня. Димка. Пять лет пацану. Диагноз поставили – не выговоришь. Врачи руками разводят, говорят, готовьтесь. Деньги есть, связи есть, а толку – ноль. Как об стену горох. Жена воет белугой, дочь почернела вся. А я… я смотрю на них и понимаю, что ничего, слышишь, ничего сделать не могу! Я полком командовал, людей из окружения выводил, а тут – перед маленькой клеткой какой-то раковой бессилен!
Он почти кричал, и эхо его голоса металось под сводами старого храма, пугая тишину. Отец Николай подошел к нему, положил сухую теплую ладонь на рукав дорогого пальто.
– Тише, милый, тише. Криком горю не поможешь, а вот молитвой – можно.
– Да не умею я! – полковник с досадой дернул плечом, но руки не отнял. – Не учила меня партия молиться. Я сюда-то заехал… сам не знаю зачем. Ехал в город, в клинику, увидел купола, дай, думаю, зайду. Может, свечку поставить? Говорят, помогает. Куда тут ставить, чтоб… чтоб живой остался?
Отец Николай вздохнул. Сколько их таких, приходящих в храм как в магазин духовных услуг: «Дайте мне чудо, я заплачу». Но в этом человеке, сквозь напускную грубость, видна была живая, кровоточащая душа.
– Свечка – это хорошо, – мягко сказал священник. – Это наша жертва Богу, символ нашей молитвы. Но сама по себе она не лечит. Вера нужна. И покаяние.
– Покаяние? – полковник прищурился. – В чем? Что Родину защищал? Что приказы выполнял?
– Не в службе воинской, – покачал головой отец Николай. – Воинское дело честное, коли за правое дело стоишь. А в том, что жили без Бога. Что надеялись только на себя, на силу свою, на связи. А пришла беда – и рухнуло все, как карточный домик. Гордыню смирить надо, раб Божий… как звать-то тебя?
– Валерий, – буркнул полковник.
– Вот, раб Божий Валерий. Гордыню смирить. Встать на колени – не передо мной, перед Ним, – священник кивнул на икону Спасителя. – И попросить. Просто, своими словами. Как сын у Отца просит.
Валерий молчал. Желваки ходили на его скулах. Было видно, какая борьба идет внутри этого сильного, привыкшего повелевать человека. Встать на колени? Ему, боевому офицеру? Здесь, в пустой деревенской церкви?
Вдруг дверь храма скрипнула. Вошла бабушка Нюра, старейшая прихожанка, согбенная годами почти до земли. Она, не замечая мужчин, прошаркала к иконе Богородицы, с трудом опустилась на колени прямо на холодный каменный пол и начала что-то шептать, подолгу кланяясь. Её старенькое, заплатанное пальто казалось таким ветхим рядом с роскошной одеждой полковника.
Валерий смотрел на неё как завороженный.
– Она что, на полу? Холодно же, – пробормотал он.
– Ей тепло, – ответил отец Николай. – Вера греет.
И тут произошло то, чего отец Николай никак не ожидал. Полковник Валерий, этот каменный человек, вдруг стянул с себя пальто, подошел к старушке и накинул его ей на плечи. Баба Нюра испуганно дернулась, подняла голову, подслеповато щурясь.
– Чего это ты, милок? Замерзла я, думаешь? Да я привычная…
– Сиди, мать, сиди, – голос Валерия дрогнул. – Тебе нужнее. Молись… и за моего Димку попроси, ладно? Дмитрий его зовут. Младенец еще.
Он отошел в темный угол, где висело Распятие. Отец Николай видел, как широкая спина полковника содрогается. Он не подошел, не стал мешать. Есть моменты, когда человек должен остаться с Богом один на один.
Валерий пробыл в храме около часа. Когда он выходил, лицо его было красным, глаза опухшими, но взгляд стал другим – спокойнее, яснее. Пальто он забрал только потому, что баба Нюра наотрез отказалась брать «барскую одежку».
– Спасибо, батя, – сказал он на прощание, крепко сжимая руку священника своей железной ладонью. – Я… я вернусь. Обязательно.
Он сунул в кружку для пожертвований пачку купюр, не считая, и быстро вышел.
Прошла неделя, другая. Дожди сменились первыми заморозками. Деньги, оставленные Валерием, оказались как нельзя кстати – закупили материалы для ремонта крыши, расплатились за электричество. Отец Николай поминал на каждой литургии болящего младенца Димитрия и воина Валерия, но вестей от них не было.
А под Рождество, когда все село завалило пушистым, искрящимся снегом, к храму снова подъехал тот самый джип. Из него вывалилась целая компания: Валерий, молодая женщина с заплаканными, но счастливыми глазами, и мальчуган, укутанный в смешной пуховик.
Отец Николай как раз чистил снег на паперти. Увидев гостей, он воткнул лопату в сугроб и раскинул руки.
– Батюшка! – закричал Валерий еще от ворот. – Живой! Ты представляешь, живой! Врачи говорят – ошибка диагностики, не может такого быть, ремиссия полная! А я им говорю: какая там ошибка, это бабка Нюра вымолила!
Он подбежал к священнику, сгреб его в охапку, чуть не задушив в объятиях.
– Слава Богу, – только и мог вымолвить отец Николай, смахивая слезу, застывшую на морозе. – Дивен Бог во святых Своих.
Димка, освобожденный мамой от шарфа, смотрел на большого бородатого дедушку серьезными серыми глазами.
– А это ты Боженьке звонил? – спросил он звонким голосом.
Все рассмеялись.
– Не звонил, малыш, – улыбнулся батюшка. – Телеграммы слал. Срочные.
В тот день храм был полон. Валерий стоял на службе, не шелохнувшись, держа внука на руках, когда тот уставал. А после службы он подошел к бабе Нюре, которая все так же скромно стояла в уголке, и, встав перед ней на колени, поцеловал её сухую, морщинистую руку.
– Спасибо тебе, мать, – сказал полковник. – За шинель мою душевную. Отогрела ты нас.
Баба Нюра ничего не поняла про шинель, но заулыбалась беззубым ртом и перекрестила «доброго барина».
А крышу в храме к весне перекрыли полностью. Валерий бригаду прислал, своих бывших сослуживцев. И теперь на куполе сияет новый крест, который видно за много верст, напоминая всем проезжающим, что нет для Бога ничего невозможного, если сердце человеческое откроется для любви и покаяния. И что иногда даже простая молитва старой бабушки в холодном храме может стать тем самым щитом, который крепче любой брони.
Стратегический запас тети Моти
В приходе нашего Свято-Троицкого храма тетя Мотя (по паспорту Матрена Ивановна) была личностью легендарной. Маленькая, юркая, в неизменном белом платочке, повязанном «домиком», она успевала везде: и подсвечники почистить, и на клиросе подпеть (правда, слуха у неё не было совсем, но брала она усердием и громкостью), и, главное, всех накормить.