- -
- 100%
- +
О её кулинарных талантах ходили легенды. Но особой гордостью тети Моти были соленья. Погреб приходского дома был забит банками с огурцами, помидорами, квашеной капустой и грибочками так плотно, что мышь там не проскочила бы, не разбив тару. Она считала это своим прямым церковным послушанием – «кормить братию и странников».
– Ты, батюшка, служи, – говорила она нашему настоятелю, отцу Даниилу, – а мое дело – чтобы у тебя живот не подвело. Голодный поп – он к прихожанам строгий, а сытый – добрый.
Отец Даниил был молодым священником, только недавно назначенным к нам после семинарии. Человек он был горячий, ревностный, стремился навести в храме идеальный уставной порядок. И «самодеятельность» тети Моти его порой раздражала. Особенно когда банки с огурцами появлялись в самых неожиданных местах: в притворе, за шкафом в ризнице или даже в трапезной на самом видном месте во время великопостных чтений.
– Матрена Ивановна, – строго выговаривал он ей, поправляя очки. – Храм – это дом молитвы, а не овощная база! Уберите, пожалуйста, эти… продукты. Здесь должно пахнуть ладаном, а у нас рассолом несет!
Тетя Мотя поджимала губы, кивала, смиренно вздыхала: «Прости, отче, дуру старую», – уносила банки, но через пару дней они чудесным образом материализовывались снова. Она была уверена: наступит момент, когда её «стратегический запас» спасет приход.
И такой момент наступил.
Ждали мы визита самого Владыки. Событие для нашего сельского прихода грандиозное, волнительное и, честно говоря, пугающее. Отец Даниил потерял сон и покой. Всё мыли, чистили, красили. Хор репетировал до хрипоты. Алтарники начищали кадило так, что в нем можно было бриться.
Но главная проблема была с трапезой. Владыка, как известно, человек простой, но накормить архиерея и сопровождающее духовенство нужно достойно. Отец Даниил договорился с лучшим рестораном в райцентре – они должны были привезти горячее, закуски и десерты прямо к окончанию службы. Все было расписано по минутам.
Настал день «Ч». Служба прошла на одном дыхании. Отец Даниил, хоть и волновался, служил вдохновенно. Владыка сказал проповедь, благословил народ. Все шло как по маслу.
И тут, когда уже читали благодарственные молитвы, к отцу Даниилу в алтарь просочился бледный как полотно староста.
– Батюшка, – прошептал он с ужасом в глазах. – Беда.
– Что? – похолодел настоятель.
– Звонили из ресторана. Машина с едой… в кювет ушла. Водитель жив, слава Богу, но все перевернулось. Каша там, а не банкет. Ничего не привезут.
У отца Даниила потемнело в глазах. Через двадцать минут Владыка сядет за стол. А на столе – только скатерти и минеральная вода. Это не просто конфуз, это катастрофа. Позор на всю епархию.
Он вышел из алтаря, чувствуя, как ватные ноги подгибаются. Что делать? Бежать в магазин? Не успеют. Варить картошку? Долго.
В коридоре приходского дома он наткнулся на тетю Мотю. Она стояла с полотенцем через плечо, сияющая, как пасхальное яичко.
– Что с лица спал, отче? – спросила она, вглядываясь в его посеревшее лицо. – Служба-то благодатная была!
– Матрена Ивановна… – голос отца Даниила дрогнул. – Катастрофа. Еды нет. Ресторан подвел.
Тетя Мотя на секунду замерла. В её глазах мелькнул озорной огонек, который никак не вязался с её семьюдесятью годами.
– А ну, отче, не дрейфь! – скомандовала она, забыв про субординацию. – Зови алтарников, пускай бегут в погреб. Тащите всё!
– Что – всё? – не понял священник.
– Мой стратегический запас! Огурцы, помидоры, грузди соленые, капусту квашеную с клюковкой! Картошку я с утра наварила – чуяло мое сердце, пригодится. Хлеб домашний есть, пироги с рыбой я еще вчера напекла, спрятала, чтоб ты не ругался. Давай, батюшка, благословляй операцию!
Через пятнадцать минут архиерейский стол ломился. Но не от изысканных канапе и жюльенов, а от простой, русской, деревенской снеди. Огромные миски с дымящейся картошкой, посыпанной укропом. Тарелки с хрустящими пупырчатыми огурчиками. Золотистые кольца лука в селедке. Маринованные грибочки, блестящие от масла. И горы румяных пирогов.
Когда Владыка вошел в трапезную, он остановился на пороге. Отец Даниил зажмурился, ожидая грозы. «Что это за крестьянский обед? Где уважение?»
Владыка втянул носом воздух. Запах стоял умопомрачительный – пахло детством, деревней, бабушкиным домом.
– Вот это да… – протянул архиерей, и лицо его расплылось в широчайшей улыбке. – Вот это я понимаю! А то везде эти салаты «Цезарь», креветки резиновые… А тут – настоящая жизнь!
Он подошел к столу, взял рукой, без вилки, соленый огурец, с хрустом откусил и блаженно закрыл глаза.
– Кто? – спросил он.
– Что – кто, Ваше Высокопреосвященство? – пролепетал отец Даниил.
– Кто автор этого шедевра? Кто солил?
– Матрена Ивановна, прихожанка наша… – священник указал на тетю Мотю, которая скромно стояла у двери, теребя фартук.
Владыка подошел к ней, низко поклонился и благословил двумя руками.
– Спаси тебя Господь, матушка! Ты мне сейчас такую радость доставила. У меня мама так солила, Царствие ей Небесное. Прямо как дома побывал.
Обед прошел великолепно. Владыка шутил, рассказывал истории из семинарской юности, нахваливал пироги. Отец Даниил сидел ни жив ни мертв от облегчения, и только с изумлением наблюдал, как исчезают со стола запасы, которые он так пытался изгнать из храма.
Когда провожали гостей, Владыка уже садился в машину, но вдруг обернулся.
– Отец Даниил!
– Да, Владыка?
– Ты эту… «овощную базу» береги. – Архиерей хитро подмигнул, явно намекая, что слышал о строгости настоятеля. – В ней, брат, не просто витамины. В ней любовь христианская. А без любви любой устав – просто сухие дрова.
Машина уехала. Мы стояли на крыльце – уставшие, но счастливые. Вечерело, на небе зажигались первые звезды. Где-то вдалеке лаяла собака Рыжик, охраняющая церковный двор.
Отец Даниил повернулся к тете Моте. Она стояла, опустив глаза, ожидая, может быть, все-таки выговора за самоуправство.
Священник молчал минуту, потом вздохнул, улыбнулся и сказал:
– Матрена Ивановна, у вас там… в погребе… банки пустые остались?
– Остались, батюшка, как не остаться, – насторожилась она.
– Вы их не выбрасывайте. Лето скоро. Новый урожай будет. Надо бы запастись. А то мало ли… кто еще приедет.
Тетя Мотя расцвела, поправила платочек и степенно ответила:
– Как благословите, отче. Всё будет в лучшем виде. У Бога всего много, главное – уметь сохранить.
И пошла на кухню мыть посуду, напевая своим скрипучим, но таким родным голосом: «Свете тихий…».
А отец Даниил еще долго стоял на крыльце, вдыхая прохладный воздух, и думал о том, что Промысл Божий порой являет себя не в громе и молнии, и даже не в великих чудесах, а в простой банке соленых огурцов, приготовленных с любовью для ближнего. И что смирению иногда нужно учиться не по книгам, а у таких вот простых бабушек, на которых, по сути, и держится наша Церковь.
Шёлковый подрясник
Осень в том году выдалась на редкость слякотная, затяжная, будто сама природа каялась и плакала о грехах человеческих, не решаясь укрыться белым саваном снега. Дорогу к храму Покрова Пресвятой Богородицы в селе Заречье развезло так, что проехать можно было разве что на тракторе, да и то, если тракторист трезвый, что случалось нечасто.
Настоятель храма, отец Василий, стоял на крыльце покосившегося причтового домика и с тихой грустью взирал на серые тучи, цеплявшиеся брюхом за облетевшие березы. Отец Василий был стар, худ и высок. Его старенький, выцветший до зеленоватого оттенка подрясник, штопанный-перештопанный матушкой Надеждой, висел на нем, как на вешалке. Но глаза батюшки, ясные, небесно-голубые, всегда светились той особой, пасхальной радостью, которую не могли погасить ни протекающая крыша храма, ни пустая церковная касса.
– Ну что, Барсик, – обратился священник к рыжему коту, который терся о его сапог, – опять мы с тобой без рыбки? Эх, брат ты мой меньший, потерпи. Бог даст, приедет кто, привезет гостинец.
Барсик, словно понимая всю тяжесть приходской экономики, лишь коротко мяукнул и свернулся клубочком на прогнившей ступеньке.
В этот момент тишину сельского утра разорвал рев мощного мотора. Из-за поворота, разбрызгивая грязь колесами размером с мельничный жернов, вылетел огромный черный джип. Машина, рыча и буксуя, проползла последние метры до церковной ограды и замерла. Дверь распахнулась, и на землю спрыгнул человек. Это был Георгий Иванович, столичный бизнесмен, меценат.
Георгий был широк в плечах, круглолиц и одет в дорогое кашемировое пальто, которое смотрелось здесь, среди покосившихся заборов и осенней грязи, так же нелепо, как пальма в тундре. Он оглядел храм, скривился, увидев облупившуюся штукатурку, и решительно направился к священнику.
– Доброго здоровья, батюшка! – зычно крикнул он еще от калитки. – Ну и глушь у вас! Еле пробрался. Навигатор чуть в болото не завел, думал, леший крутит.
– Здравствуйте, Георгий Иванович, – мягко улыбнулся отец Василий, перекрестив гостя. – Леших нет, а вот искушения бывают. С чем пожаловали?
Георгий поднялся на крыльцо, брезгливо отряхнул микроскопическую капельку грязи с рукава и заявил:
– Душа болит, отец. Всё есть: деньги, дом, жена-красавица, дети в Лондоне учатся. А покоя нет. Вот, решил о душе подумать. Храм ваш восстановить хочу. Стыдно ведь, батюшка! Двадцать первый век, а у вас купол ржавый и забор на честном слове держится.
Отец Василий вздохнул:
– Слава Богу за всё. Приход у нас маленький, бабушки одни. На свечки хватает, а на купол – уж как Господь управит.
– Вот я и управил! – самодовольно хохотнул Георгий. – Я, батюшка, человек дела. Если берусь – делаю по высшему разряду. Завтра бригада приедет, леса поставим. А то смотреть больно: вы, священник, служитель Алтаря, а ходите… простите, как нищий. Что это за ряса такая? Ей же лет сто, наверное?
Отец Василий погладил вытертую ткань рукава:
– Да не сто, поменьше. Это мне от духовника досталась, память дорогая. Греет она меня, Георгий Иванович.
– Греет – не греет, а статус надо блюсти! – отрезал бизнесмен. – Я вам вот что привез.
Он метнулся к машине и вернулся с огромным пакетом, на котором золотыми буквами было написано название дорогого греческого ателье церковных облачений.
– Вот! – торжественно провозгласил он, доставая содержимое. – Чистый шёлк, ручная вышивка, из самих Афин заказывал. Подрясник, ряса, жилетка. Надевайте, батюшка! Будете как архиерей. А то владыка скоро приедет, говорят? Негоже перед начальством в рванье стоять.
Отец Василий принял подарок. Ткань текла в руках, как прохладная вода, тяжелая, благородная. Это было действительно роскошное облачение, стоимость которого, наверное, превышала годовой бюджет всего их села.
– Спаси Господи, Георгий Иванович, – тихо сказал священник. – Красота-то какая… Только куда мне такому старому в этакую роскошь?
– Ничего-ничего! – махнул рукой меценат. – Носите во славу Божию. И чтобы когда владыка приедет, вы в этом были! Я проверю. Я ведь тоже приеду, хочу, чтобы всё было на уровне.
Георгий уехал, оставив после себя запах дорогого парфюма и обещание скорого ремонта. А отец Василий понес подарок в дом. Матушка Надежда, увидев обновку, всплеснула руками:
– Ох, Вася, да ты в этом как царь Соломон будешь! Только вот… – она замялась. – У Петровых-то корова пала. А детей пятеро. Зима на носу, как они без молока?
Отец Василий посмотрел на матушку, потом на сияющий шёлк, потом в окно, где ветер гнул к земле одинокую рябину. Лицо его стало серьезным.
– Да, Надя. Беда у Петровых. И у бабы Мани дрова закончились, а пенсия только через две недели.
***
Прошел месяц. Георгий Иванович слово сдержал: пригнал бригаду, перекрыли крышу, начали штукатурить стены. Сам он приезжал редко, всё больше звонил и контролировал. Приближался престольный праздник, и ожидался визит викарного епископа.
В день приезда владыки село преобразилось. Выпал первый чистый снежок, прикрыв грязь и разруху. Храм сиял свежей побелкой. У ворот стоял джип Георгия Ивановича. Сам он, важный, в строгом костюме, стоял в первом ряду, держа в руках огромную свечу.
Колокола ударили встречу. В храм вошел владыка – молодой, строгий, но с добрыми глазами. За ним потянулось духовенство. И тут Георгий Иванович замер. Из алтаря навстречу архиерею вышел отец Василий… в своем старом, зеленоватом, сто раз штопанном подряснике. На фоне золоченого иконостаса и блестящих риз гостей он казался совсем ветхим, как древняя фреска.
Георгий побагровел. «Как так? – кипело в нем возмущение. – Я же просил! Я же денег не пожалел! Это же неуважение ко мне, к владыке!»
Служба шла торжественно и чинно. Хор пел так, что душа замирала. Но Георгий не слышал пения. Он сверлил взглядом спину настоятеля, и обида жгла его сердце. «Гордец, – думал он. – Смирения нет. Показать хочет, какой он бессребреник, а меня ни во что не ставит».
После литургии был праздничный обед в трапезной. Владыка сидел во главе стола, шутил, хвалил пироги матушки Надежды. Георгий сидел мрачнее тучи, едва ковыряя вилкой соленый груздь. Когда настало время тостов, он не выдержал.
– Владыка, простите, – встал он, глядя на отца Василия в упор. – Вот мы стараемся, храм восстанавливаем. Красоту наводим. А настоятель наш… как бы это сказать… пренебрегает. Я ему облачение привез из Греции, шёлковое, дорогое. Чтобы честь Церкви блюсти. А он опять в этом рубище. Неужели наша Церковь не достойна лучшего?
В трапезной повисла тишина. Слышно было только, как тикают старые ходики на стене да за печкой скребется мышь. Матушка Надежда опустила глаза, теребя край скатерти.
Отец Василий встал. Лицо его было спокойным, но щеки слегка порозовели.
– Прости меня, Георгий Иванович, Христа ради. И вы, Владыка, простите. Грешен я. Подарок твой царский, Георгий, я принял с благодарностью. Да только не мог я его надеть.
– Почему же? Размер не подошел? – язвительно спросил меценат.
– Размер-то впору… – священник вздохнул. – Только вот у Петровых корова пала. Пятеро деток. А у бабы Мани печка развалилась, зиму бы не пережила. А еще лекарства нужны были фельдшеру нашему для медпункта, инсулин закончился.
Георгий замер.
– Я, Георгий Иванович, продал твой подрясник, – твердо сказал отец Василий. – В городе, в соборе, одному протодиакону. Он человек видный, ему нужнее. А на вырученные деньги мы корову купили – Зорьку. Печника наняли бабе Мане. И лекарств закупили на всю зиму. Ты уж не серчай. Шёлк – он тело украшает, а милосердие – душу.
Тишина стала звенящей. Георгий Иванович стоял, открыв рот, и краска стыда заливала его лицо, поднимаясь от шеи к корням волос. Он вдруг увидел себя со стороны: в дорогом костюме, сытого, самодовольного, рассуждающего о «статусе», пока здесь, рядом, люди выживали благодаря этому «нищему» попу.
Владыка медленно поднялся. Он подошел к отцу Василию, внимательно посмотрел на его старый подрясник, где на локте виднелась аккуратная заплатка, и низко, в пояс, поклонился сельскому священнику.
– Аксиос, – тихо сказал епископ. – Достоин. Вот это, отцы и братья, и есть настоящая парча духовная.
Затем владыка повернулся к пунцовому меценату:
– А вы, Георгий Иванович, не скорбите. Ваше пожертвование не пропало. Оно не в шкафу висит, а живет. Молоком детей кормит, теплом старушку греет. Вы, сами того не ведая, не одежду пожертвовали, а жизнь. Это выше.
Георгий рухнул на лавку, закрыв лицо руками. Плечи его вздрагивали. Впервые за много лет успешный бизнесмен плакал, и слезы эти смывали с его души копоть гордыни, оставляя место для чего-то настоящего, живого, светлого.
А на крыльце трапезной сидел кот Барсик и с удовольствием доедал кусочек архиерейской рыбы, которую ему тайком вынес отец Василий. Кот жмурился на неяркое осеннее солнце и мурлыкал свою простую песню, в которой не было ни слов, ни нот, а только чистая благодарность Творцу за этот день, за добрых людей и за то, что в мире, несмотря ни на что, всё еще правит Любовь.
Вечером, когда гости разъехались, отец Василий вышел проводить Георгия. Тот уже не летел к джипу, а шел медленно, задумчиво.
– Батюшка, – тихо сказал он у калитки. – Вы меня простите, дурака. Я ведь думал, что всё купить можно. Даже благодать.
– Бог простит, Георгий, – улыбнулся священник. – Ты главное помни: Церковь – это не бревна и не золото. Это люди. И ребра наши важнее бревен.
Георгий кивнул, сел в машину, но не трогался с места, пока старый священник, перекрестив его на дорожку, не скрылся в темноте притвора, шурша своим ветхим, но таким драгоценным подрясником.
Неуставные коты тети Паши
В городском храме Трех Святителей назревали великие перемены. Старый настоятель ушел на покой, и на его место прислали молодого, энергичного отца Димитрия. Отец Димитрий был человеком образованным, имел две академии за плечами, писал диссертацию по византийской гимнографии и горел желанием навести в приходе «идеальный уставной порядок».
Первым делом он заменил старые аналои, организовал профессиональный хор вместо «блеющих бабушек» и ввел строгий дресс-код для сотрудников. Но главным камнем преткновения в его реформах стала тетя Паша – уборщица, сторож и, по совместительству, главная головная боль нового настоятеля.
Тете Паше было лет семьдесят, хотя на вид можно было дать и все сто: маленькая, сгорбленная, замотанная в бесформенный платок. Она работала в храме вечность. Никто уже не помнил, когда она пришла. Казалось, она была здесь еще до закладки фундамента. Но проблема была не в ее возрасте и не в том, что она мыла полы по старинке, тряпкой, а не моющим пылесосом. Проблема была в котах.
Котов у тети Паши было трое: Мурка – трехцветная, толстая и важная; Пушок – серый, пугливый, похожий на комок пыли; и Дружок – черный, с порванным ухом и бандитской физиономией. Хотя имя Дружок обычно собачье, этому коту оно подходило, потому что он охранял территорию лучше любой овчарки, шипя на пьяниц и хулиганов.
Эти трое считали церковный двор своей вотчиной, а тетю Пашу – своим личным обслуживающим персоналом. Они спали на скамейках, грелись на трубах теплотрассы и, к ужасу отца Димитрия, иногда пытались проникнуть в притвор.
– Прасковья Ильинична! – строго выговаривал настоятель, застав Мурку, сидящую на ящике для пожертвований. – Это что за зоопарк? Храм – дом молитвы, а не кошачий приют! У нас тут люди серьезные ходят, администрация, спонсоры. А тут – шерсть, миски какие-то у крыльца. Антисанитария!
Тетя Паша виновато кланялась, пряча руки, красные от холодной воды, под передник:
– Прости, батюшка, прости старую. Так ведь живые они, твари Божии. Куда ж им деться? Зима, померзнут.
– Раздайте их! В приют сдайте! – кипятился отец Димитрий. – Чтобы к Пасхе духу их тут не было. Иначе, уж не обессудьте, придется нам с вами расстаться. Найму клининговую компанию.
Тетя Паша только вздыхала и шла наливать Мурке молока, украдкой крестя вслед молодому настоятелю.
Время шло к Страстной Седмице. Отец Димитрий нервничал. Это была его первая Пасха в должности настоятеля. Всё должно было быть идеально. Он муштровал алтарников, проверял облачения, составлял расписание. Он так много говорил, пел и распоряжался, что в Великий Вторник проснулся и понял: голоса нет.
Совсем. Вместо звучного баритона из горла вырывалось лишь жалкое сипение, похожее на звук спускающей шины. Врач-фониатр развел руками:
– Связки перенапряжены, острый ларингит. Полный покой, молчание. Никакой службы. Если будете напрягаться – потеряете голос навсегда.
Это была катастрофа. Служить некому – второй священник заболел гриппом. Искать замену за три дня до Пасхи – дело безнадежное. Отец Димитрий сидел в своем кабинете, обложенный таблетками и ингаляторами, и чувствовал, как отчаяние холодным обручем сжимает сердце. «За что, Господи? Я же старался! Я же всё для Тебя… Порядок, красота, устав…»
Вечером он вышел на церковное крыльцо подышать воздухом. Было темно и сыро. В храме горел только свет у свечного ящика, где дежурила тетя Паша. Отец Димитрий сел на скамейку, опустил голову и закрыл глаза. Ему хотелось плакать от бессилия.
Вдруг он почувствовал, как что-то теплое и тяжелое легло ему на ноги. Он открыл глаза. Это была Мурка. Она устроилась на его ботинках, как на печке, и громко замурлыкала. С другой стороны под руку подлез Пушок, тыкаясь мокрым носом в ладонь. А бандит Дружок сел напротив и внимательно смотрел на священника своими желтыми глазами, будто спрашивал: «Ну что, доигрался, начальник?»
Отец Димитрий хотел было прогнать их, но сил не было. Да и тепло от котов шло такое живое, уютное, что он замер.
Дверь храма скрипнула, и вышла тетя Паша с ведром и шваброй. Увидев настоятеля в окружении «неуставных» зверей, она остановилась.
– Батюшка? – тихо спросила она. – Плохо вам?
Отец Димитрий лишь кивнул и показал на горло.
Тетя Паша поставила ведро, подошла и села рядом, на краешек скамьи. От нее пахло ладаном, старым деревом и почему-то ванильными сухарями.
– Эх, милый, – вздохнула она, впервые обращаясь к нему так просто, без чинов. – Загнал ты себя. Всё бегаешь, всё строишь. А Господь-то, Он не в громе и не в буре, Он в веянии тиха. Ты всё хочешь, чтоб как в книжках, правильно. А жизнь – она кривая, но Божья.
Она погладила Пушка, который тут же перебрался к ней на колени.
– Я вот, батюшка, тебе одну историю расскажу, пока ты молчишь. Я ведь в войну девчонкой была. В оккупации мы жили. Голод страшный. Мамка слегла, есть нечего. И прибился к нам кот, тощий, страшный, уши обморожены. Я его гнать хотела – самим есть нечего. А мамка говорит: «Не тронь, Пашенька. Кто милует, тот и помилован будет». Стали мы с ним последнюю картофелину делить. А он, кот этот, Васькой звали, стал нам мышей носить. А потом и птиц. Тем и выжили. А когда наши пришли, Васька ушел. Будто ангел это был, в кошачьем обличье.
Тетя Паша помолчала, глядя на темное небо.
– Ты, батюшка, не гордись своим умом-то. Устав – это хорошо, это как берега для реки. Но если воды нет – любви то есть – то берега эти сухие канавы. Эти вот, – она кивнула на котов, – они ведь тоже молятся. По-своему. Мурчат – Творца славят. Ты их не гони. Они тепло хранят. А где тепло – там и Бог.
Отец Димитрий слушал ее простой, тихий голос, и ему становилось странно легко. Вся его «правильность», все его амбиции казались сейчас такими мелкими, шелухой на ветру. Он посмотрел на тетю Пашу – сгорбленную, старую, в нелепом платке – и вдруг увидел в ней ту самую евангельскую вдову, которая положила две лепты. Она отдавала всё: свой труд, свою заботу этим котам, свою молитву, которую он, в гордыне своей, считал «неграмотной».
– Давай-ка я тебе чайку принесу, – встрепенулась она. – Травяного, с медом. У меня свой сбор, от кашля первое дело. Мать-и-мачеха, чабрец да молитва Богородице.
Она ушла и вернулась с дымящейся кружкой. Отец Димитрий пил горячий, пахнущий летом отвар, а коты грели его с боков. Мурка даже рискнула забраться к нему на колени, и он, «гроза нарушителей», осторожно положил руку на ее мягкую спину.
– Господи, помилуй раба Твоего отца Димитрия, – шептала тетя Паша, глядя на купола. – Дай ему сил, он ведь хороший, только молодой еще, горячий. Исцели его, Матушка Заступница, чтоб в Праздник он Сына Твоего воспел.
Отец Димитрий вернулся домой поздно. Он спал без сновидений, глубоко и спокойно, как в детстве.
Утром Великой Субботы он проснулся и с ужасом потянулся к телефону, чтобы написать смс благочинному о своей болезни. Но перед этим решил попробовать кашлянуть. Кашель вышел звонкий, чистый. Он сказал: «Аминь». Голос звучал! Немного хрипловато, но это был голос!
Пасхальная ночь стала для него откровением. Никогда он не служил с таким трепетом. Когда он провозгласил первое «Христос Воскресе!», голос его наполнил храм, отразился от сводов и упал в сердца людей чистой радостью. Он видел глаза прихожан, видел сияющие лица и вдруг в толпе, у самой двери, заметил тетю Пашу. Она стояла, опираясь на швабру (которую пыталась спрятать за колонну), и плакала, улыбаясь беззубым ртом.
После службы, когда разговлялись в трапезной, отец Димитрий подошел к ней. Он достал из кармана большое шоколадное яйцо и красивую коробку.