Тени в пределах

Тишина под полом

Я не сразу заметил её. Это была не тишина как таковая – нет, скорее отсутствие чего-то привычного. Сначала мне казалось, что я просто устаю, что шум города, обычно просачивающийся сквозь окна даже на четвёртом этаже, стал каким-то странным: не стихающим, а будто приглушённым, как если бы весь мир завернули в вату. Но потом, ночью, когда я остался один, эта тишина начала расползаться по квартире, вползать под мебель, растекаться вдоль плинтусов, как вода в микротрещины старого паркета.

Я жил один, и это устраивало меня. Жилище было съёмное, не новое, но ухоженное, с тёплыми деревянными полами и глубокими окнами. Я работал удалённо, и больше всего в этой квартире мне нравился пол. Он был живым. Иногда скрипел, как будто напоминал о себе, иногда едва ощутимо отзывался, когда я проходил мимо. Эта деревянная плоть под ногами будто запоминала мои шаги, и в этом была какая-то интимная, тихая связь. По крайней мере, я считал это так до тех пор, пока пол не начал меняться.

Скрип сменился глухими щелчками, короткими, как сдавленные вдохи. Сначала я подумал о грызунах, даже вызывал службу. Они ничего не нашли. Принесли какие-то пластиковые ловушки, расставили, ушли. Через неделю я выбросил их – пустые. Но звуки остались. Не постоянные. Они приходили ночью, ближе к четырём. Не скрежет, не шаги – именно звук, будто кто-то с силой вдавливал пальцы в дерево снизу вверх, будто проверял его на прочность. Эти толчки были как пульсация. Иногда мне казалось, что под полом есть нечто живое, только не слишком большое. Что-то, что может двигаться, но предпочитает ждать.

Я стал проводить ночи на кухне, ближе к кафельному полу. Читал, пил кофе, слушал тишину, которая уже не казалась мне просто отсутствием звука – она начала жить. В этой тишине что-то шевелилось, не громко, но достаточно настойчиво, чтобы я перестал её игнорировать. Она была плотной, вязкой, как воздух перед грозой, как ткань, натянутая слишком сильно, вот-вот лопнет. Она исходила из-под пола спальни, из-под тонкой деревянной доски, слегка прогибающейся, если на неё наступить. Я проверил: там не было люка, ничего. Просто доска, как все остальные. Только она почему-то отдавала ощущением… затаённости. Как будто именно под ней эта тишина была особенно глубокой.

Однажды ночью я встал, не включая свет, и лёг на пол, прижав ухо к доске. И впервые услышал не звук, а дыхание. Не человеческое – медленное, как движение воздуха в туннеле, с редкими всплесками силы, будто кто-то затаился в глубине и ждал, пока я услышу. И я услышал. Я лежал и слушал эту тишину, полную дыхания, и она была уже не подо мной – она была во мне. Я не знаю, сколько прошло времени. Утром я проснулся прямо там, на полу. Сухость во рту, затёкшие конечности, лёгкий след занозы на шее.

После этого я начал двигать мебель. В спальне не осталось ничего – ни кровати, ни шкафа. Я вынес всё в гостиную. Я освободил пол, особенно ту самую доску. Мне нужно было видеть, как она себя ведёт, слышать, не мешая. Я оставил там только старый матрас. Спал, если можно так назвать эти тревожные, туманные состояния. Всё чаще я просыпался от ощущения, что пол подо мной дышит в такт моим лёгким. Что тишина будто бы всасывает меня внутрь.

Я начал замечать перемены. Звук шагов перестал быть моим. В спальне я слышал, как кто-то ходит по полу, осторожно, нерешительно, с паузами. Я не вставал. Просто лежал и слушал. В какой-то момент мне показалось, что шаги вовсе не исходят из квартиры. Они – подо мной. Не снизу, с этажа ниже, а прямо под полом, между перекрытиями, как будто кто-то нашёл там щель, втиснулся в неё и теперь учится ходить, повторяя мои движения.

Я начал проводить больше времени в этом состоянии. Днём почти не ел, просто сидел в кресле и ждал. Ночью ложился на матрас и прислушивался. Постепенно я перестал бояться. Тишина под полом была уже не чуждой. Она была частью квартиры, частью меня. Я стал говорить с ней мысленно, мысленно формулировал фразы, не произнося их. Она отвечала. Не словами – ритмом, скрипом, короткими толчками. Мы учились понимать друг друга. Я знал, что нельзя никому рассказывать. Это было бы неправильно – вмешиваться в чужую природу, вскрывать её, пытаться измерить. Её можно было только слушать. Только ощущать. Только ждать.

Иногда я видел сны. Во сне я был под полом. Не в грязи или пыли – нет. Там было просторно, мягко, воздух был тёплым и тяжёлым. Там я чувствовал, как вибрирует дерево над головой. Я видел свои собственные шаги, как тени на потолке. Видел себя лежащим на матрасе. И я знал – скоро это изменится. Что я больше не под полом. Что я уже над ним.

Когда однажды утром я проснулся на кухне, я не помнил, как туда попал. Пол подо мной был холодным. Я пошёл в спальню. Доска была чуть приподнята, едва заметно. Я не прикасался. Просто смотрел. Потом сел и ждал. Целый день. Вечером услышал, как что-то внутри доски скребётся. Оно не хотело выходить. Оно звало меня – не звуком, а ожиданием. Я лёг и стал слушать. На этот раз дыхание было сильнее. Оно не было чужим. Оно повторяло моё.

Сейчас ночь. Свет выключен. Я лежу, и пол подо мной больше не кажется твёрдым. Он тёплый, податливый, как кожа. Я не боюсь. Мне кажется, я всё это время не слушал. Я мешал. А теперь – готов. Я не знаю, откроется ли доска. Но я чувствую, как тишина под полом перестаёт быть тишиной. Это голос. Он зовёт меня, шепчет не звуком, а самой материей. И когда я наконец встану, я, возможно, увижу, что под доской – не пустота, а я сам. Только другой. Тот, кто всё это время ждал снизу, пока я сверху перестану шуметь.

Те, кто не моргает

Я заметил это случайно – всего лишь мелкую, незначительную деталь, которую большинство бы проигнорировало. Я стоял у окна, пил холодный кофе, смотрел на дом напротив. Он был как все: кирпичный, серый, усталый от времени. Окна в нём редко светились. Но в одном – на пятом этаже, в самой середине – я увидел лицо. Оно не двигалось. Не пряталось. Оно просто смотрело прямо на меня. Я не придал значения, мало ли кто и зачем может так стоять. Люди странные, я сам не подарок. И всё же, я замер.

Лицо было абсолютно неподвижным. Без наклона головы, без малейших движений глаз. Глаза были открыты. Никаких штор. Никакого стеклянного блика. Оно смотрело так, как не смотрят люди. Слишком долго, слишком спокойно. Взгляд был пустым, но в этой пустоте чувствовалась угроза. Не агрессия, а именно угроза – как если бы кто-то решил просто быть, и этого было достаточно, чтобы ты начал сомневаться в себе.

Я отвернулся, прошёлся по комнате, вернулся через минуту – лицо всё ещё было там. Те же черты, тот же угол, то же выражение. Я стал навещать окно по привычке. Каждый раз находил этого человека. Или не человека. Я не знал. Он стоял на том же месте, глядя прямо на моё окно, и не делал ничего. Я пытался разглядеть детали – цвет глаз, возраст, но стекло не позволяло. Оно было чистым, но, как будто специально, преломляло образ. Каждый раз лицо оставалось немного размытым, как будто не хотело быть узнанным. Я ждал, что в какой-то момент оно моргнёт. Даст понять: я настоящий. Живой. Но оно не моргало.

На второй неделе я начал закрывать шторы. Не потому что боялся – я не считал себя трусом. Я просто устал от этого взгляда. Он был как пятно на белой рубашке – ты знаешь, что оно есть, даже если не смотришь. Он прожигал меня сквозь ткань, сквозь стены, даже если я не находился в поле видимости. Лицо стало частью моего быта. Оно вторглось в него так незаметно, как влага в трещины фундамента – медленно, но необратимо.

Однажды ночью я проснулся внезапно. Без причины. Ни шума, ни света. Только резкое чувство, будто я не один. Я встал, приоткрыл штору и увидел, что окно напротив освещено изнутри. Это было впервые. До этого свет там не горел ни разу. И в этом свете – то же лицо. Стояло ближе к стеклу. Я различал теперь скулы, лоб, черты губ. Но глаз по-прежнему не видел чётко. Они будто были – и не были одновременно. И, как и прежде, взгляд – в меня. Сквозь ночь, сквозь улицу, сквозь моё сознание. Без моргания.

Я не выдержал и купил бинокль. Настоящий, военный, с регулируемой фокусировкой. Я дождался следующего вечера. Окно напротив было тёмным. Я сидел у своего, с выключенным светом, и ждал. В час ночи оно снова зажглось. И в этом свете снова – он. Я поднёс бинокль к глазам. И что-то во мне оборвалось. Лицо было слишком чётким. Слишком человеческим, чтобы быть настоящим. Оно не дышало. Не двигалось. Оно не имело того микродвижения, что свойственно живому существу. Как будто это был отпечаток лица на стекле. Или манекен. Но я знал, что это не так. Я видел, как свет двигался по коже. Как тонко подрагивали ноздри от колебаний воздуха. Это был кто-то – но он не был живым. Он просто был. Бесповоротно, неизбежно – и смотрел.

На третьей неделе я заметил второе лицо. Ниже, на втором этаже того же здания. Другое. Моложе. Тоже неподвижное. Тоже не моргало. Не смотрело на меня – смотрело прямо. В пустоту. Оно появилось внезапно. Не развилось, не выглянуло – просто было. Я стал считать. Через два дня – третье, на восьмом. Потом четвёртое, чуть в стороне. Все разные. Все неподвижные. Все с открытыми, нечеловечески не моргающими глазами. Я перестал спать.

Иногда мне казалось, что они поворачиваются. Не физически – взглядом. Я чувствовал, как они переключаются на меня, если я прохожу мимо окна. Даже если не смотрю в их сторону. Даже если со спины. Они не двигались. Но присутствие было тотальным. Будто целый дом жил только ради того, чтобы смотреть.

Я начал искать в интернете. Ничего. Ни легенд, ни слухов. Я ходил вокруг дома. Он выглядел пустым. Ни почтовых ящиков. Ни звонков. Ни табличек. Лестница внутри заросла пылью. Я пытался подняться – дверь была открыта. Но уже на первом пролёте меня охватила волна страха. Прямая, необъяснимая паника. Я убежал. Тело решило за меня.

С того момента лица стали появляться не только напротив. Они начали отражаться в зеркалах. Иногда я смотрел на экран телефона, и в чёрном фоне – мелькали глаза. Один раз я заметил лицо в отражении экрана монитора, когда он был выключен. Оно исчезло, как только я моргнул. Но я знал: оно было.

Теперь я не открываю шторы. Я срываю их. Забиваю окна. Выключаю все отражающие поверхности. Я не сплю. Я не хочу видеть. Но они видят. Постоянно. Неотрывно. Не требуя внимания. Просто наблюдая. Они не преследуют. Не дышат в спину. Они не двигаются вообще. И в этом – худшее. Они всегда были. Я просто раньше не замечал. Теперь – замечаю.

И самое страшное… я не знаю, моргну ли я сам в последний раз. Я смотрю в зеркало. И не вижу себя моргающим. Лицо остаётся таким, каким было. Оно смотрит, как и все они. Я закрываю глаза – и вижу, как они все, десятки, сотни, медленно выстраиваются вдоль улиц. В каждом окне. В каждом отражении. И никто из них никогда не моргает.

Тёплый свет витрины

Я впервые заметил её в ноябре, в один из тех вечеров, когда город уже не дышит теплом, но ещё не покрылся инеем. Асфальт был мокрый, бликовал от огней, и всё вокруг дышало предзимьем: люди кутаются, фонари гудят глухо, воздух как бы сжимается между домами. Я шёл без цели – просто не хотел возвращаться домой. Бродил по переулкам, стараясь не повторяться, как будто от маршрута зависело моё внутреннее спокойствие. И вот тогда – я увидел её.

Маленькая витрина. Между двумя пустыми зданиями, за ржавым водостоком. Свет – неоново-жёлтый, не холодный, а мягкий, как от старых ламп в деревенских кафе. Он падал на тротуар ровным прямоугольником, и в этом свете всё выглядело… иначе. Ч чище. Даже грязь на плитке становилась будто нарисованной, декоративной. Я остановился. За стеклом – полка. На ней – ничего. Пусто. Только глубина и тёплый жёлтый свет, исходящий изнутри. Не навязчивый. Приглашающий.

Я не понял, что это за место. Табличек не было. Ни вывески, ни даже следов от прежних надписей. Просто окно – метр на метр – и этот свет, бьющий прямо в грудную клетку. Я стоял, наверное, минуту. Потом пошёл дальше, не оборачиваясь, но ощущение, будто я не один – не покидало. Будто за стеклом кто-то всё же был, просто умел не двигаться. Очень хорошо умел.

На следующий день я пошёл той же дорогой. Нарочно. Хотел убедиться, что всё показалось. Витрина была. Свет – тот же. Но теперь на полке стояла чашка. Белая, керамическая, с крошечным трещинным узором. Внутри – ничего. Ни капли. Но пара – шёл. Я мог поклясться: тёплый, невидимый аромат тянулся сквозь стекло. Что-то сладкое, пряное, как детство. Я почувствовал жажду. Не физическую – иную. Странную. Как будто я должен был знать, что в чашке. Должен попробовать.

Я остался там дольше. Разглядывал. За спиной проходили люди, редкие, спешащие, не обращающие внимания. Кто-то курил. Кто-то говорил по телефону. Никто – не останавливался. Только я. Я вернулся ещё и вечером. Уже темнело, и витрина выглядела ещё ярче. На полке – уже две чашки. Вторая – чуть меньше, с золотистой каёмкой. Рядом – книга. Без названия. Чёрная обложка. Закрыта. Я всё ждал, что стекло дрогнет, или дверь откроется сбоку, но – ничего. Тепло. Свет. И тишина.

Я начал приходить каждый вечер. Не из интереса – из нужды. Как будто внутри меня что-то раскалывалось, если я не видел этот свет. Как будто только он удерживал меня от чего-то неоформленного, но страшного. Я не знал, что это за место. Я пытался спросить у знакомых – никто не слышал. Искал в картах – ничего. Просто пустота между двумя адресами. А я знал: оно есть.

Каждый раз на полке появлялось что-то новое. Сахарница. Старая перчатка. Стеклянный шар. Все предметы были обыденными, но одновременно – идеальными. Они не были выбраны случайно. Они будто помнили, кто я. Я видел там карандаш, точно такой же, как у моего отца. Флягу – как у соседа, исчезнувшего несколько лет назад. Мелочь, на которой был редкий, неходовой год выпуска. Эти вещи… смотрели на меня. Не глазами – присутствием. Я знал: если задержусь ещё дольше – они начнут двигаться. Едва заметно. Но этого хватит.

Однажды ночью я проснулся, не сразу поняв – от чего. Я не слышал звука. Просто… знал, что она горит. Что светит в этот момент. Я накинул куртку и вышел. Город спал, только фонари и машины вдалеке. Воздух был чистый, слишком тихий. Я добежал до того места. Витрина была включена. И в этот раз – стекло было приоткрыто. На миллиметр. Еле-еле. Я почувствовал тёплый воздух. Он пах… собой. Никаких пряностей. Просто – воздух изнутри. Домашний. Такой, как было в детстве, когда мать пекла пирог, а ты болен и лежишь под одеялом. Воздух заботы. Уюта. Но непрошенного.

Я не тронул стекло. Я просто стоял и смотрел. На полке теперь были часы. Настольные. Я слышал их ход – из-за стекла. Тик. Тик. Медленный. Тяжёлый. Как шаги по пустому дому. Я закрыл глаза, и в этот момент, я уверен, стрелка сделала рывок, не соответствующий времени. Будто время внутри шло не так, как здесь.

Я не заметил, как начал оставаться у витрины часами. Иногда – с книгой. Иногда – просто сидел на корточках у стены, слушая, как свет жужжит. Легко. Почти ласково. Иногда мне казалось, что я слышу речь. Неразборчивую, женскую, как если бы кто-то пел за перегородкой из плотной воды. Она не звала. Она говорила, будто знает, что я всё равно вернусь. Всегда.

Через неделю я попробовал прикоснуться к стеклу. Оно было тёплым. Плотным. Как тело. Оно чуть подалось под пальцами – не стекло, скорее мембрана. За ней что-то живое. Свет мигнул. Всего на секунду. Но этого хватило, чтобы всё внутри витрины изменилось. Полка исчезла. Вместо неё – пол. Старый деревянный пол, уходящий вглубь. И тень – в самом конце. Я отдёрнул руку. Свет снова стал прежним. Полка. Чашки. Всё как было.

Я понял – витрина не просто витрина. Это окно. Или щель. Или… граница. Не метафора. Настоящая. То, что смотрит изнутри, умеет менять одежду. Умеет притворяться уютом. Оно изучает. Выбирает.

Я пытался не приходить. Три дня. Но всё остальное в жизни стало безвкусным. Еда – как вата. Сон – беспокойный. Люди – неузнаваемы. Всё казалось нарисованным, фальшивым. Только там – свет, и он был настоящим. И я шёл снова. И знал: рано или поздно – я открою стекло. Я сделаю шаг.

На четвёртый вечер, после того как я снова подошёл к витрине, стекло было уже не приоткрыто – его не было вовсе. Прямоугольник света лился наружу без преград, отбрасывая на тротуар чёткую золотистую дорожку. Внутри – всё тот же деревянный пол, уходящий в глубину. Не полка, не декоративная сцена – настоящее пространство. Оно не выглядело большим, но не имело конца. Прямо за порогом – комната, тусклая, старая, с креслом, на котором лежала ткань. Чуть дальше – тень, напоминающая книжный шкаф, и нечто, что могло быть лестницей вниз. Свет был неравномерным, но таким живым, что я чувствовал: воздух там теплее, чем здесь, и пахнет – как воспоминания.

Я стоял на краю и смотрел внутрь. Всё было так реально, так просто… Я даже не заметил, как ступил вперёд. Один шаг – и я оказался в комнате. Пол под ногами был слегка пружинящим, как старые доски в загородном доме. Комната пахла пылью и сухими яблоками. Я повернулся – снаружи витрина по-прежнему светилась. Я видел улицу, видел своё отражение в стекле – но снаружи никого не было. Ни прохожих. Ни машин. Ничего. Витрина смотрела в пустоту. Я сделал ещё шаг внутрь. Витрина – не исчезла. Просто… стала меньше. Точнее, дальше. Как будто пространство, в которое я вошёл, раздвинулось, позволив мне углубиться.

В кресле лежала ткань – плед. Я коснулся – тёплый. Кто-то только что здесь сидел. Или ждал. Я снова услышал тот голос. Неразборчивый, как шёпот воды в стакане. Он не звал. Он рассказывал. Что – я не понимал, но ритм был убаюкивающим. Я пошёл дальше. Шаги не отзывались эхом. Воздух внутри комнаты был густой, плотный, будто наполненный сном. Всё, к чему я прикасался, имело странную лёгкую пульсацию, как будто живое. Я коснулся стены – и она чуть отозвалась. Не оттолкнула. Приняла.

Вдруг я понял: комната знает меня. Она знала, где я ступлю, где остановлюсь, что захочу увидеть. И всё уже было подготовлено. Ничего пугающего – всё идеально приглушённое, мягкое, словно созданное из моих воспоминаний. Только… слишком точно. Безошибочно. Не было ошибок. Не было следов чужой жизни. Ни пылинки, ни надломленного угла. Всё было слишком правильно. Настолько, что от этого стало не по себе.

Я увидел лестницу. Вниз. Никаких звуков оттуда. Только тень, слегка переливающаяся, будто от свечей внизу. Но свечей не было. Только свечение. Я сделал ещё шаг – и внезапно всё исчезло. В один миг – кресло, плед, стены. Только пол оставался под ногами. И витрина – далеко. Очень далеко. Свет от неё всё ещё тянулся, как нить. Я хотел вернуться. Но теперь всё выглядело иначе.

Теперь это был не уютный интерьер – а коридор. Тёмный. Молчаливый. Без запахов. Вдоль стен – ничего. Только чёрные прямоугольники, будто дверные проёмы, но ведущие не в комнаты, а вглубь. Я почувствовал, что меня проверяют. Не пугали. Не заманивали. Просто смотрели. Не глазами – всей архитектурой, самим пространством. И ждали, что я сделаю. Шаг назад – и ты теряешь нить света. Шаг вперёд – и ты внутри, до конца.

Я стоял. Не мог двигаться. Внутри – тряска. Как будто тело знало, что я уже перешёл грань, даже если сам ещё сомневался. Я развернулся – и увидел, что свет витрины стал тусклее. Он дрожал, как последний огонь в лампе. Он не звал обратно. Он не хотел отпускать, но и не умолял. Он просто ждал, пока я решу. Последний шаг – и всё исчезнет. Я почувствовал, как пол под ногами стал чуть мягче. И в этот момент – я сделал шаг назад.

Рывком выскочил в свет. Свет пронзил глаза. Мир снова был городом. Улица. Фонари. Ветер. Шум. Я стоял перед витриной, дрожа. Внутри – снова полка. Всё как было. Чашка. Книга. Всё. Только теперь стекло снова стояло на месте. Гладкое. Холодное. И на нём – моё отражение. Но отражение не моргало. Оно смотрело на меня изнутри. Оно осталось там.

Я развернулся и ушёл. Я пытался забыть. Удалить. Закрыть это в себе. Но с каждым днём всё в мире становилось бледнее. Цвета – глухими. Еда – пресной. Вдох – тяжёлым. Только воспоминание о свете оставалось живым. Я не ходил туда. Не смел. Но знал – всё ещё открыто. Я могу вернуться.

И, пожалуй, однажды – вернусь.

Песок в глазах

Я проснулся с ощущением, будто в глазу что-то мешает. Не больно – просто навязчиво. Как будто песчинка. Я пошёл в ванную, умывался, прищурив правый глаз, плеснул холодной воды, посмотрел в зеркало. Покраснений не было. Ни припухлости, ни ссадины. Глаз чистый. Только ощущение – будто внутри что-то тёплое, твердоватое, ворочается, как бы пытается вылезти к наружной стороне века.

Я проморгал, провёл пальцем по нижнему веку – ничего. Снова взглянул в зеркало. Лёгкая дрожь ресниц, чуть мутный взгляд. Всё как обычно. Только внутри – песок. Невидимый. Ощущаемый. Я пошёл на кухню, выпил кофе, включил свет – и замер. Под лампой на столе лежало несколько крупинок. Желтоватые, сухие. Настоящий кварцевый песок. Я коснулся. Песок, как песок. Откуда он? Я не бывал на пляжах, не приносил вещей с улицы, не покупал цветов в горшках. Но он был – и как-то попал на стол. Я выкинул его, не думая. Просто щёлкнул пальцем по поверхности и отправил в мусор.

На следующий день ощущение стало острее. Как будто под веком что-то растягивается. Я вновь умывался, закапывал глаза, проверял освещение – и снова находил песчинки. На подоконнике. На телефоне. Один раз даже – на подушке, прямо в центре, как будто кто-то ночью положил туда щепоть с намерением. Я стал бояться касаться глаз. Не из-за боли – я боялся найти там что-то. Под веком. В уголке. Между ресницами. Ощущение было, будто оно шевелится.

Я начал чувствовать его не только в глазу. Сначала – под ногтями. Будто между пластиной и кожей кто-то втирает крупинки, скользкие, острые. Потом – в ушах. Я чистил их до боли, но это не исчезало. Мне казалось, что весь мой организм стал впитывать песок. Он не ложился сверху, не забивал, нет. Он оседал внутри. В складках, в изгибах, в микроскопических щелях между чувствами. Я чувствовал, как он заполняет меня. Не быстро. Аккуратно. Как вода в сосуд. Сначала незаметно. Потом – необратимо.

Однажды ночью я проснулся от звука, похожего на хруст. Я встал, не включая свет. Пальцы дрожали. Я чувствовал его – между зубами. Во рту. Я сплюнул – и на ладонь выпало четыре песчинки. Не грязь. Не еда. Песок. Я взял лупу, включил настольную лампу и рассмотрел. Идеально гранулированный. Бежево-серый. Морской. Я не знал, откуда во мне море. Я не видел моря с детства. Но теперь оно было во мне. И оно медленно вытекало наружу.

Я перестал есть. Каждый кусок пищи казался заполненным гравием. Я чувствовал, как песок давит изнутри. Я стал меньше моргать – потому что каждый морг оставлял за собой царапающее послевкусие. Я стал спать сидя. На всякий случай. Вдруг, если я лягу, он соберётся в горло, и я захлебнусь собой.

Тело становилось суше. Я чувствовал, как кожа шелушится. Не от болезни. От наполненности. Как если бы изнутри она стала хрупкой, как керамика, в которой кто-то водит рукой. На щеках появились микротрещины. Я слышал хруст при растягивании пальцев. Я пробовал пить больше – но моча стала мутной, и я знал – там тоже был песок.

Я стал видеть сны. В них я стоял на берегу, но песок не был под ногами. Он был – во мне, и я ощущал, как с каждым шагом он смещается, как щебень в мешке. Море было чёрным. Без волн. Оно не звало. Оно смотрело на меня, как зеркало, в котором отражается не лицо, а то, что наполняет тебя, когда лицо уже ничего не выражает.

На пятый день я попробовал иглу. Проколоть внутреннее веко. Не глубоко. Просто чтобы доказать, что ничего там нет. Из ранки пошла вода. Не кровь. Не гной. Чистая солоноватая вода – и несколько зернинок, как слёзы камней. Я перестал дышать носом. Он был забит. Я ощущал песчинки в пазухах, как если бы вдыхал пыльные потоки из глубины старой шахты.

Я звонил врачам. Но не говорил им, что чувствую. Только записывался. Ни на одного не пошёл. Я боялся, что они не заметят. Что скажут: «Всё в порядке». И это будет страшнее всего. Потому что, если никто не видит – значит, это не болезнь. Значит, это призвание. Медленный, неотвратимый переход. Я не знал – куда. Но чувствовал: к завершению. Не жизни. Не тела. А состояния. Как будто меня перекраивают.

Иногда я ловил себя на том, что стою у окна и щурюсь на солнечный свет. Как будто хотел, чтобы песок внутри начал переливаться, как кристаллы. Я чувствовал его движение. Иногда – в суставах. Иногда – у основания черепа. Однажды он зазвенел в ухе. Не звон в голове – шелест песчинок, будто в плотно завязанном мешке, который кто-то аккуратно качает.

Я начал терять вес. Но не выглядел худым. Просто – другим. Моё тело стало неестественно лёгким. Я поднимался по лестнице, и шаги были почти беззвучными. Я не скрипел полом. Я не оставлял следов на ковре. Пальцы стали жестче. Подушечки – шершавыми. Я не чувствовал больше, что моргаю. Как будто глаз уже не нужно смачивать. Он стал неподвижным, как линза. И в нём – странное спокойствие.