Яд

Глава 2

Потом, когда‑нибудь, именно это время я назову той самой точкой невозврата… Но пока я этого не знала. Поэтому вдыхала особенный запах «праздника» в фойе полной грудью. Дорогой парфюм, шампанское, свежие цветы и едва различимая пыль занавесов. Всё вперемешку. От этого у меня кружилась голова, а может быть, потому что третий показ даёт о себе знать… Ноги гудят, мышцы забиты, а я сама не понимаю, где я и что я.

С самого утра в театре шептались:

- Сегодня придёт Вяткин.

- Сам Сергей Сергеевич.

- Вы понимаете, кто это?

Я не понимала. Для меня это была просто ещё одна фамилия из разговоров, рядом с которой гипнотическим образом возникал столп людского уважения и заискивания. У кого-то был Станиславский, а у кого-то Вяткин… как-то так воспринималось. Не думаю, что их можно сравнивать, но всё-таки.

К обеду стало ясно: это не просто «важный зритель». Это человек, который, по слухам, вливается в театр деньгами. Этакий спонсор‑спаситель, а как наши говорят – фактический владелец. Уж не знаю как, но народ шепчется о разном.

- Если он вложится, - шептали в коридоре, - наконец‑то поменяем свет.

- И зал отремонтируют.

- И худрука, может, сменят. Задолбал урод…

Фамилия Вяткин висела в воздухе неделю, а в день «прихода» и вовсе повисло облаком над головами.

Я старалась абстрагироваться. Для меня было важно другое: не перепутать выход, не врезаться в соседку, как на репетиции, когда я в пол-оборота вылетела из линии и чуть не снесла декорацию. Так что, весь день прокручивала комбинации в голове, изредка вспоминая про какого-то там гостя или хозяина, не знаю как в итоге правильно.

Перед первым звонком ассистент балетмейстера заглянула в общую гримёрку - раскрасневшаяся, взвинченная:

- Девочки, слышали? Вяткин будет в ложе. С мэром, с этим… как его… спонсором ещё одним. Постарайтесь, ладно?

- А мы что, обычно не стараемся? – недовольно буркнула Ева.

Гримёрша Марина, прищёлкнула языком:

- Ты не ерничай. Такой человек в зал приходит не каждый день. Глаза раскройте и танцуйте, как в последний раз.

На неё тут же зашикали, потому что нечего гримёршам поучать тут, но совету всё равно вняли.

Такой человек…

Посмотрела на себя в зеркало, поправляя сетку на пучке. Мне всё равно, главное не накосячить. Да, да… я опять - третья линия кордебалета, левая половина сцены. Вальс, общее построение, никаких соло, никакого «поля». Я - фрагмент орнамента, маленькая деталь на большом полотне. Так что, едва ли он там что-то увидит, все смотря на солистку. Так правильно, так должно быть.

Вдохнула, выдохнула и принялась завязывать ленты. Я постараюсь, выложусь на максимум возможного, но специально рвать себе жилы не буду, потому что стопроцентно потеряю концентрацию и тогда меня однозначно запомнят, как самую нелепую часть всего танца. Бабушка такого не простит. Она сюда не выбирается почти, но информация о подобном до неё докатится быстрее скорости сверхзвука.

***

Когда гаснет зал, мир сжимается до прямоугольника сцены.

Я не волнуюсь… почти нет.

Господи, вру конечно – ещё как волнуюсь. Ладошки вспотели как волнуюсь.

Главное ничего не испортить… ничего не перепутать.

Первая картина пролетела как всегда, единым куском: выход, построение, протянутые носки, поднятые руки, знакомая музыка. Тело танцует на автомате - мышечная память точнее любого текста: шаг, подбивка, прыжок, поворот, диагональ. Я всё знаю, я всё из этого умею.

Дышу по счёту. Вдох - на подготовку, выдох - в движении. Мышцы горят огнём, подпитываясь из внутреннего резерва.

Где‑то там, за кулисами, между выходами, вспоминается, что в ложе сидит какая‑то огромная шишка, но на сцене это всё уходит, растворяется в прожекторах, практически исчезает.

Пока всё идёт хорошо. Пока что…

Во втором акте есть момент, который я люблю и ненавижу одновременно. Вальс. Мы рассыпаемся по диагоналям, и в определённой точке мне приходится выйти чуть ближе к залу, встать полубоком, поднять руки - и на несколько секунд застыть в позе, пока солистка продолжает вариацию в центре.

Замираю в пустоту. Взгляд уходит над основными зрителями в темному. Я вижу мир, которого нет, я создаю этот мир в своих глазах, заставляя их всех поверить в этот мир.

На самом деле, там ничего нет, просто чёрный провал. Зелёные и красные огоньки аварийных выходов, чёрное море, где не различить лиц. Но в этот раз темнота меняется… Нет… дело не в свете, которого по сути нет, дело во внимании. Я чувствую его на себе – огромную концентрацию внимания.

Я столько раз это проделывала. Столько раз, что и не счесть уже. Но именно сейчас, в черноте лож, на несколько секунд явственно ощущаю взгляд на себе. Не на общую картинку, не на первую линию в целом, а на меня. Прицельно.

Ноги едва заметно дрогнули в пятой позиции, стопы чуть поплыли в пуантах.

Нет-нет, стоп! Нельзя!

Насильно удерживаюсь и господи, как же сильно радуюсь, когда музыка меняет темп, а мы меняем рисунок. Входят мальчики, перестраиваемся, я чувствую спиной дыхание соседки слева, правым плечом - край пачки девочки в следующем ряду. И успокаиваюсь.

Всё нормально, просто показалось, ничего страшного. Тут сотни людей… они все смотрят. Все!

Мысленно выдыхаю, держу лицо, линию, ритм.

Когда оркестр гасит звук на последнем аккорде и мы замираем в финальных позах, зал взрывается аплодисментами. Люстра вспыхивает, и я, держась за руки девочек по бокам, привычно улыбаюсь - аккуратно, не слишком широко… как всегда.

Но мой взгляд сам собой, уплывает к ложам. Всего то на секунду, но тут же вновь возвращается обратно. Слишком много… их слишком много, непонятно откуда смотрели. И смотрели ли вовсе.

Господи, Волынская, ты, кажется, устала.

***

За кулисами творился привычный бардак - смех, крики, шуршание пачек, хлопающие двери, чей‑то нервный мат. Мы растягивали ленты, стаскивали корсажи, кто‑то уже успел натянуть тренировочные штаны прямо поверх колготок, ещё не добравшись до гримёрки.

Но… тема с тем самым «гостем» всё ещё никого не отпускала. Я слушала молча, что сказать, если подобные люди никогда меня не интересовали? Вот если бы какой-то художественный деятель – тогда да, а так…

- Он видел третье действие?

- Что сказал худрук?

- Так что, правда, что Алёнка его знает уже? Не слышали?

- Алёнка замужем за сыном мэра… может и знает…

Качаю головой. Кто о чём, а тут всё стабильно.

Прикрываю глаза, чувствуя, как грим неприятно стягивает кожу, а позвоночник посылает тихие сигналы бедствия.

Начинаю стягивать с себя корсаж, с намерением юркнуть в гримёрку, когда до ушей доносится объявление:

- Труппа, построиться!

Кто-то недовольно выдохнул, но подчинились все. Я тоже… куда денешься. Такое - норма, когда после спектакля выходит кто‑то важный. Обычно мэр, иногда какие‑нибудь «почётные гости», которые говорят красивые слова и уезжают.

Мы выстроились полукругом в одном из больших репетиционных залов - в основном все в сценических костюмах, мало кто успел переодеться в повседневку.

Дверь открылась, вошёл наш худрук, директор театра и мужчина лет пятидесяти с лишним, может, ближе к шестидесяти. Крупный, широкие плечи, высокий рост, в идеально подогнанном костюме…

Выпрямила спину, неосознанно сделала. От мужчины тянуло властью, деньгами и возможностями. Сам же он… светлые, серо‑голубые глаза, какие-то очень холодные, слишком внимательные. Взгляд прицельный, уверенный, без тени сомнений.

Сильная энергетика.

Рядом стоящая Аня вдруг приблизилась и шепнула:

- Он вояка, что-ли?

Пожала плечами. Откуда мне знать?

Дальше всё было быстро. Он говорил коротко, по делу. Что театр - жемчужина города. Что новое финансирование позволит обновить репертуар, декорации, осветительное оборудование. Что он верит в нас, в «коллектив» - он именно так сказал, не «людей», а «коллектив». И что дальше будет «много работы, но и много возможностей». Обычная такая речь… тут все примерно это и говорят.

Он не повышает голос, не размахивает руками, не играет в «доброго дядю». Просто спокойно, уверенно расставляет акценты. Потом пожал руки солистам, сказал паре девочек из первой линии что‑то ободряющее, кого‑то похвалил за вариацию. В общем, сложилось впечатление, что он действительно знаком с нашей профессией. Это было приятно, потому что как правило, все только общими фразами обходятся.

Дальше что-то сказал директор, а после они чинно нас покинули.

- Блин… я думала, он моложе…

Улыбнулась.

- Хотела увидеть двадцатилетнего? – подколола Беллу.

- Да нет… просто жаль.

Покачала головой. Белла влюбчивая до ужаса, с кем у неё тут только романов не было, всё никак не наиграется.

Общим потоком вернулись в гримёрку, где я сняла пачку, с трудом развязала ленты пуант, смыла с лица плотный тон, чёрные стрелки и быстро переоделась в свободные чёрные штаны и растянутое худи. Конечно, ещё какое-то время охала у зеркала, распуская тугой пучок. Волосы после него превращаются в… в общем, стянула всё в хвост резинкой. Добегу до дома так, ничего страшного, кто там меня сильно будет в автобусе разглядывать. На фоне сегодняшних платьев, блеска и лаков, я сама себе казалась мелкотой, подростком дворовым – никакого лоска и эстетики – общий поток.

- Диана! - тонкий голосок помощницы режиссёра врезался в гримёрочный шум. - Ты здесь?

- Здесь, - отозвалась, высовываясь из‑за шкафчика.

Глаза Илоны Владимировны загорелись.

- Пойдём, - сказала быстро, хватая меня за руку. - Тебя ждут.

- Кто? – мгновенно испугалась и тут же кинулась защищаться. - Я… если это по поводу третьего акта, я…

Илона Владимировна мотнула головой, продолжая подтаскивать меня к двери, а там, приблизившись к уху, шепнула:

- Сергей Сергеевич, это… Не ори так. Он попросил познакомиться лично.

В ушах зашумело.

- Может, мне переодеться? Я уже…

- Нормально, - отмахнулась. - Пошли. Времени у меня нет ждать. Это вы уходите. У нас работа продолжается.

Ну да, конечно… фуршет у вас… та ещё работа…

Но спорить не стала, пошла. Пока мы не скрылись, в гримёрке повисла настороженная тишина. Не прямая… а такая… вроде и говорят, но сами прислушиваются.

Пока мы шли по коридору, внутри меня всё обмирало. Вдруг он заметил, что я где‑то подвела линию, и теперь хочет сказать, что таких, как я, здесь быть не должно?!

Пальцы похолодели.

Если меня сейчас заставят уйти… Не знаю, что делать… совсем не знаю.

Илона Владимировна переходит на космическую скорость и мы подлетаем к кабинету директора за считанные минуты. Стараюсь особенно не смотреть по сторонам, и глаз не поднимать. Тут все красивые, а я… в худи, блин. Бабушка и так каждый раз высказывает мне за внешний вид, а если узнает, что я вот так разгуливаю на публике… боюсь, будет огромный скандал.

Мимо прошли двое мужчин в дорогих пальто, женщина в длинном платье, сияющая украшениями. На их фоне, да и в общем, помните, да? Я и так худая, а в этой одежде выгляжу ни как балерина, а как девятиклассница.

Ох… может прикупить себе пару платьев?

Вон, наша прима как выходит – через центральный, надушенная, на каблуках, всегда в платье, с красивой укладкой и свежим макияжем. Естественно, едет по «делам» к любовнику, но всё-таки.

- Да не трясись ты так. - бросила помощница через плечо, даже не оборачиваясь. - Он нормальный. И потом… - паузу. – Мне Денис сказал, что про твою бабушку говорили. Наверное, просто захотел познакомиться поближе. Может что-то передать. Алла Фридриховна не последний человек, даже сейчас. Так что давай там, нос выше и пошли шустрее.

Господи ты, Боже мой…

Пульс взметается на самый максимум. Меня это не успокоило… вот совсем. А особенно не успокоило, когда нас перед самой дверью остановил высокий мужчина в чёрном костюме. Илона Владимировна что-то попыталась возмутиться, но тот лишь головой покачал – сам открыл дверь, сам и спросил:

- Сергей Сергеевич, Волынская.

- Пусти.

Вот и всё…

Мамочки.

Вдох, быстрый выдох и мои плечи снова максимально расправлены.

Давай Диан, ты взрослая девочка, ты не боишься какого-то там важного дядьку. Не боишься… ну, не боишься же…

Господи, я боюсь.

Начинаю внутренне метаться, секунды две, пока Илона Владимировна наглым образом не берет, и не пихает меня внутрь. Вхожу.

В кабинете полумрак, запах крепкого алкоголя и табачного дыма… На столике - ведёрко со льдом, недопитая бутылка, тарелка с лимоном. Но самое волнительное это сидящий в кресле нашего Дмитрия Аристарховича, того самого мужчины которого тут и боятся, и возносят до самых небес.

Чувствую, как у меня начинают подрагивать пальцы на руках.

- Здравствуйте, - проявила первой вежливость, совершенно не надеясь, что мне ответят тем же.

Не знаю почему, просто чувствовала. Впрочем, так и вышло. Мужчина смотрел молча.

Боковой свет делал черты его лица жёстче: тяжёлый подбородок, широкая челюсть, нос с горбинкой, короткие тёмные волосы с сединой и глаза… светлые – изучающие. Но как только он поймал мой взгляд – улыбнулся. Не широко и радостно – нет, скорее скупо.

- Проходи, Диана, - сказал, кивнув на кресло напротив.

- Спасибо…

Села, но тела совсем не чувствовала, во рту и вовсе стало вязко. Опустила глаза. Не могу смотреть прямо, теряюсь. Переплетаю пальцы, делаю вдох, следом выдох и всё-таки выталкиваю:

- Вы… звали меня?

- Звал. Хотел познакомиться лично.

Оторвала от собственных пальцев и посмотрев в его глаза, услышала:

- Договоримся сразу, зови меня правильно, Сергей Сергеевич.

- Да… конечно, Сергей Сергеевич.

Мы сидели напротив друг друга, но у меня было впечатление, что он стоит, а я… где-то там снизу… очень маленькая, почти невидимая. Повела плечами сбрасывая мысли.

Не нервничай Диан, не нервничай…

И я не знаю сколько бы комкала пальцами свои штаны, пока не услышала невероятное:

- Ты хорошо танцевала. Была лучшей.

Подняла удивлённые глаза.

Я – лучшей? Я же… да я даже не первая линия, я…

- Спасибо…

- Пластичная, гибкая, красивая. Редкий талант.

У меня… у меня не было никаких слов, вот совсем. Он смотрел на меня и говорил всё это с максимальным спокойствием, как констатацию. Хвалил, очень сильно хвалил, но я… я впервые не знала, как реагировать на такое.

- Я… рада, что вам понравилось, - сказала, первое что пришло в голову.

Боже мой…

- Да, понравилось, - усмешка. - Я давно не видел такой органики.

У меня заалели уши и лицо, и… кажется, я вся.

Нервно заправила за ухо прядь волос, уводя глаза в сторону. Сергей Сергеевич не просто смутил, он из колеи выбил… И приятно так стало… очень-очень приятно. Хоть кто-то заметил, как я старалась. Это приятно – честно-честно.

Подняла глаза, улыбнулась.

- Спасибо большое.

- Пожалуйста.

Оторвавшись от моего лица, он спокойно плеснул себе алкоголь в стакан, а я… переворачивалось у меня всё. Невероятное чувство полёта. Нет! Даже не так! Больше, чем полёт!

- Ты похожа на мать. Воздушная, лёгкая.

Заулыбалась ещё шире. Мамочка была лучше всех.

И нет, мы внешне не похожи, я в папу пошла – русые волосы, голубые глаза, белая кожа. Мама моя была зеленоглазая, с копной каштановых вьющихся волос. Но это сейчас не важно.

Важно было другое: он сказал то, что меня по‑настоящему тронуло. Сергей Сергеевич сравнил нас в танце. Не по лицу, не по фигуре, не по какому‑то случайному жесту, а по тому, что для меня было значимым. Попал в самое яблочко.

Мама - прима, настоящая балерина, женщина, чьё имя до сих пор шепчут в кулисах с уважением. Я - девочка из кордебалета, одна из многих: шаг вперёд, шаг назад, раствориться в общей линии. Нас с ней обычно и сравнивать‑то не берутся: слишком разный масштаб, слишком высокая планка. Все просто ждут, что однажды, я выстрелю…

А он, взрослый, статный мужчина, который в нашем кругу явно понимал толк в танце, увидел между нами родство… не по крови, а по сцене. Дух, темперамент, особое положение кистей… нас с мамой действительно многое объединяло. Но он… он взял и сказал. У меня под сердцем расцвели розы!

И в этот момент, я была не просто дочкой известных в наших кругах людей, я была её продолжением…

Внутри сразу вспыхнула жадность: ещё, ещё, расскажи!

Бабушка говорила много - но по‑своему, с обидой и гордостью. Маму… если уж честно, бабушка не очень любила, она любила папу – всё-таки сын родной. Так что, я хотела ещё немного. Нет! Не немного – всё!

- Давно это было, - Сергей Сергеевич откинулся на спинку кресла, крутя в руках бокал. – В другом городе. Оля танцевала в «Щелкунчике», зал аплодировал стоя.

Улыбнулась ещё шире. У нас есть записи маминых выступлений. Я понимаю о чём он говорит. Смотрю их с замиранием сердца, как станет тоскливо – смотрю.

- Мама была хорошей балериной.

- Очень, - кивает. - Но хорошей балерине без покровительства сложно. В то время у неё не было такого шанса, какой есть у тебя.

На секунду я… я не знаю, как реагировать. То есть, смотрю в упор и не знаю.

Это про то, что меня сюда толкнули против шерсти? Это про это сейчас?

Тело обносит ярчайшей вспышкой стыда.

Боже мой… так оно и было. Ровно так.

Опускаю глаза на сцепленный пальцы. Внутри кошки скребут. Я же всё понимаю… но слышать это – огромный, пудовый камень. Прикусываю губы изнутри.

- Ты талантливая девочка. Я хочу помочь.

Что?

Вскидываю глаза, не веря в услышанное.

Помочь?

То есть, меня не позором клеймить будут, а помогать? Я не ослышалась?

- Я… спасибо большое, я…

Прервал меня жестом руки. Замолчала. Сергей Сергеевич отпил из бокала, аккуратно поставил его на стол, взял дольку лимона, вдохнул и только после этого продолжил:

- У таланта должна быть дорога. Я помогу тебе, будешь примой.

Смотрела на него во все глаза, пытаясь уложить сказанное в логическую цепочку, но всё вокруг пестрило ярчайшими всполохами.

Сначала внутри стало тихо‑тихо, а потом волной накрыло: горячо, ярко, до слёз.

Прима.

Я!

Где‑то очень глубоко, под всеми но, между бабушкиными вздохами, сплетнями за кулисами и маминой славой, всегда жило это желание. Всегда, слышите?!

Меня словно выстрелило куда‑то вверх. Воздух стал другим - искристым, ярким, плотным. Сердце ухнуло вниз, а потом взлетело к горлу.

Я - примой.

Я.

Не «дочь Оли». Не «девочка из корда». Я, Диана!

- Вы сейчас… - голос предательски срывается, глотаю воздух, но всё-таки договариваю. - правда так думаете?

- Я не думаю, я вижу.

И тут же, добавляет:

- Тебе не дают развиваться. Пятая… или какая ты там стоишь сейчас. Это не то. У тебя должно быть лучшее.

Мир на долю секунды переворачивается.

- Как… как это? - выдыхаю, не сразу понимая, о чём он.

Он чуть склоняет голову набок, пристально рассматривая моё лицо. Немного робею, увожу глаза. У меня шок, я просто не понимаю, как не сорвалась и не заплакала. Эмоций так много, что хоть ложкой ешь.

- Тебя постоянно пытаются спрятать.

Каждое слово попадает точно в больное место. Внутренне дёргаюсь. Я много раз об этом думала, да что там думала… бабушка и та так же говорит, хотя прекрасно знает, где и какие у меня провалы могут быть.

- Вы… вы считаете, меня… специально?

Мужские губы искривляются в подобие улыбки. Очень скупой, почти незаметной, но улыбке.

- Да.

У меня мгновенно холодеет под ложечкой. Он прав… а если он прав, значит мне не показалось, значит я не надумала!

Всплывают все мелочи: как меня без конца двигают по сцене, как хвалят через раз, как обходят взглядом… Это всё было! Всё-всё было!

- Заметила?

Киваю.

Если это видит кто‑то ещё, значит, я не сошла с ума. Я права! Бабушка права!

- Спасибо… - шепчу, сдерживая накатывающие слёзы.

Я не плакса, нет, просто не могу справиться. Они начинают накатывать и всё… Подаюсь вперёд и начинаю искренне благодарить:

- Спасибо, спасибо вам большое… что вы… что вы это видите, что…

Я сбиваюсь, захлёбываясь словами.

Он не отвечает - сначала просто смотрит. Прищур. Уголок губ чуть приподнимается. Улыбка выходит не мягкой - знающей.

Сергей Сергеевич откидывается на спинку кресла, удобно устраивается, закидывает ногу на ногу.

- Я поговорю с ним.

О... Боже мой! Боже мой!

Под ложечкой немеет. Словно я стою на самом краю сцены, а под ногами - не просто оркестровая яма, а пропасть. И если сделать шаг… взлечу! Буду парить, буду парить как мама… я…