Кисейная барышня

Пещера оказалась очень непростой. Низкие своды покрывали следы факельной копоти, по центру располагался выложенный камнями круг, слишком большой для кострища, а стены украшали примитивные барельефы, будто кто-то начинал выдалбливать в мягкой породе двери, да работу до конца не довел. Я вошла под свод, медленно осмотрелась. Чудных дверей было восемь, формой и размером они повторяли нерукотворный вход в пещеру.

Чудеса! Но где же котята?

– Кис, кис, – позвала я бедняжек. – Где же вы, малыши? Отзовитесь!

Я поморгала, чтоб лучше видеть в полутьме. Факел мне сейчас очень пригодился бы, а лучше – фонарь. У дальней стены мне почудилось какое-то шевеление, я быстро подошла туда, продолжая бормотать успокаивающие слова. Под ногами хрустели ракушки, я старалась ступать потише. Глаза привыкли, я уверенно подошла к куче какого-то тряпья, будто принадлежащему некогда огородному пугалу, поворошила пыльную ткань.

– Кис, кис…

Из-под лохмотьев показалось страшное лицо, белое, неживое с широко открытыми пустыми глазами и провалом рта.

Я ощутила головокружение, попыталась отвести взгляд, но не смогла.

Страшный рот шевельнулся, издав жалобное кошачье мяуканье и я лишилась чувств.

– Имеет место быть нервический припадок, столь характерный для страстных натур, к коим наша Серафима Карповна явно относится.

Голос незнакомый абсолютно, мужской, но ломкий, стариковский, с характерным дребезжанием.

– А я ей говорила… – Это уже Маняша. – Говорила! Если бы не вы, уважаемый Иван Иванович… Не знаю уж, как и благодарить…

– Полноте, драгоценная Мария Анисьевна. Мое дело малое, вот на счастье Карл Генрихович знал, как обморочную барышню пользовать.

Голос Болвана Ивановича рокотал противным самодовольством.

Звуки доносились приглушенно. Я открыла глаза. Все понятно. Я лежала в своей спальне в одиночестве, все прочие беседовали в гостиной за приоткрытой дверью.

– Авр-р… – Раздалось от двери и на пороге появился котенок. – Авр-р?

Он мягко прошел спальню и уверенно запрыгнул на постель, уставившись на меня васильковыми глазами.

– Разбойничья морда, – сообщила я шепотом. – Что за манеры?

«А сама-то, – читалось на разбойничьей морде. – В обморок еще брякнулась, небось в проникновенный.»

Котенок был престранной серо-белой масти в тигриных разводах, большие стоячие уши венчались кисточками наподобие рысьих. А лапы, которыми наглец мял мою постель, размером своим обещали, что вымахает сиротинушка до тех же рысьих размеров еще до лета.

– Брысь!

– Авр-р! – Что можно было перевести как: «Сама брысь, глупая женщина!»

И никуда он не ушел, толкнулся лобастой башкой, заурчал, взобрался мне на живот, перебирая лапами.

– Пусти, мне встать надо!

– А вы уже с Гаврюшей познакомились, – заглянувший в спальню Болван Иванович лучился благостностью.

– С Гаврюшей?

– Авр-р! – Сказало терзающее мою плоть чудище.

– Слыхали? – Хихикнул майор. – Говорит, зовут его Гавр. А, если ласкательно, то Гаврюша.

– Ну так ласкайтесь со своим животным в своих апартаментах!

Я спихнула кота с кровати. Тот фыркнул, посмотрел, будто прикидывал, куда лучше прикопать тело покойной Серафимы, затем принялся вылизываться.

«Вот обрадуется госпожа майорша, когда ей с Руяна эдакий гостинец привезут», – подумала я мстительно.

– Халат подайте, – приказала холодно. – Там где-то на кресле.

– Вам лежать предписано, – всплеснул Иван Иванович руками, – вот и Карл Генрихович…

– Именно, драгоценнейшая Серафима Карповна!

Старичок семенил, приволакивая ногу, одна рука у него была сухая, безвольной плетью болталась при ходьбе.

– Позвольте отрекомендоваться: Карл Генрихович Отто, коллежский асессор по морскому ведомству, сейчас, как видите, – он кивнул на безвольную конечность, – отставной.

– Господин Отто лекарем служил, – сказала Маняша, присаживаясь на краешек постели и еще подтягивая одеяло, еще вершок, и я с головою под ним укроюсь. – Слава богу, что он по утрам променад в тех самых местах совершает, где вы, барышня, чувств лишаться надумали.

Маняша при посторонних всегда меня на «вы» и барышней величает. Однако, что за странный моцион у бывшего судового врача? Он что ли по скалам лазит со своею сухорукостью?

– А из пещеры меня кто вынес? – Спросила я благостно.

– Из какой такой пещеры? – Маняша потрогала мой лоб.

Я через ее плечо посмотрела на майора, тот сокрушенно разводил руками.

– Мой грех, каюсь. Не удержал я нашу отважную амазонку, вниз ринулась.

Нянька наградила меня столь свирепым взглядом, что понятно стало, получу наедине под первое число.

– Он так жалобно мяукал, сердечный, – продолжал изливать елей Зорин. – Любое бы сердце дрогнуло. Гаврюшенька, страдалец, хищными птицами истерзанный, голодный, холодный…

Страдалец урчал на полу, тщательно вылизывая основательное кошачье пузцо.

– Я как эту картину увидал, его, горемычного, да Серафиму Карповну натурально без чувств, похолодел. Схватил одной рукой ее, бездыханную, другой – котейку…

– А третьей, стало быть, веревку держали?

– Вот вы, драгоценнейшая Серафима Карповна, шутить изволите, – обиделся майор, – а в ажитации я на многое способен.

«Даже отрастить себе еще пару рук?» – собиралась вопросить я, но лишь охнула, потому что Маняша ущипнула меня за бок под одеялом.

– В груди кольнуло? – Карл Генрихович шагнул ко мне. – Позвольте осмотреть.

– Авр-р… – Гавр заступил ему дорогу, раздувшись чуть не вдвое, как умеют только кошки.

– Благодарю, – быстро и страдальчески улыбнулась я лекарю, – все в порядке, просто голова немножко закружилась, мне отдохнуть… Маняша, где соль ароматическая?

– А Гаврюшенька ваш покой блюсти будет, – хихикнул Болван Иванович. – Как раз на пост заступил. Чует животное, кто его спасительница, или матушку в вас свою узрел, сиротинушка.

Болван не болван, а кота он на меня спихнул филигранно. А я даже возразить ничего не смогла, потому что нежные барышни, вроде меня, после эдаких приключений, откидываются безвольно на подушки и отпускают визитеров мановением тонкой ручки.

Я и откинулась, и ладошкой помахала, и вздохнула скорбно.

Маняша ушла гостей провожать, а Гавр запрыгнул на кровать, демонстрируя желание прокопать мне в животе дыру, да и свернуться в ней калачиком. Только желанию его сбыться не судилось. Я вскочила с постели и побежала в гардеробную.

– Ты чего удумала?

Вернувшаяся в спальню нянька застала меня уже полностью одетой в строгое коричневое платье и черные закрытые туфельки.

– Наличных прихвати, – велела я спокойно, – мне двух парней покрепче нанять надо, да спроси в бельевой веревку локтей на тридцать.

– С места не двинусь, – Маняша картинно заперла дверь, а ключ положила в карман, – пока толком мне все не объяснишь. Мало того, что ты под землю полезла…

– Там женщина была, в пещере этой. Понимаешь?

– Где ты Гавра нашла?

– А вот кота-то там и не было. Была незнакомка, в тряпье укутанная, это она мяукала.

– Она?

– Ну уж точно не этот… – Я посмотрела на сироту, тот безмятежно рассматривал свою лапу. – Стой. Бельевая веревка не подойдет. Нам канат нужен рыбацкий, и сеть к нему. В сети мы в два счета тело снизу поднимем.

– Доктор предупреждал, что у тебя горячечный бред начаться может, а Иван Иванович…

– Болван он, твой Зорин, – перебила я. – Помнишь, мне вчера ночью мерещился кто-то в воде?

Нянька неодобрительно покачала головой.

– Мне не померещилось, – продолжила я.

– Ты хочешь сказать, что какая-то баба проплыла три версты по морю, чтоб потом тебе из пещеры мяукать?

Звучало конечно преглупо.

– А если, предположим, ее течение к берегу прибило? Вода при приливе как раз почти к пещере подступает. Маняша, даже, если я ошиблась, и не эту женщину я ночью видела, дела это не меняет. Мы должны ее спасти!

– Обещай, что сама туда не полезешь, – попросила нянька, вынимая из кармана ключ. – И плащ надень.

Я закуталась в меховую накидку.

Экспедиция была организована быстро. Маняша шепнула пару слов портье, одарила денежкой сначала его, затем, троих белобрысых молодцев в курточках гостиничных посыльных, затем отсыпала горсть монеток хозяйственному дядьке, который предоставил нам моток просмоленной веревки и справную рыбацкую сеть.

– Врач, наверное, нужен.

– Ганс отправит вослед фельдшера, как только его разыщет, – сказала нянька и подмигнула зардевшемуся портье.

– Что б я без тебя делала?

– Знамо что, в пансионах бы сидела, – фыркнула Маняша. – Можем выдвигаться. А по дороге расскажи, сколько бриолину было на макушке его сиятельства при вашей первой встрече. Серафима, ты чего замерла? Идем.

Нянька решительно взяла меня под руку. А я подумала, что про князя Кошкина мне даже рассказывать сейчас неинтересно.

Но мои то чувства в расчет не принимались. Поэтому размеренно, в такт шагам, я поведала своей наперснице о судьбоносной встрече со светлейшей особой.

– Красиво, – решила Маняша. – После сможет сочинить, что с первого взгляда к тебе воспылал. Мужеский пол на эдакие знаки судьбы падкий, вот, помнится, фильма еще такая была про пиратского капитана и прелестную рыбачку.

У начала знакомой тропинки нагнали нас гулкие звуки гонга. Значит, уже полдень, и обитателям отеля предлагается переодеться к обеду, который накроют в столовой ровно в половине первого. Обычай старинный и выполняется он неукоснительно. Опоздать к обеду – скандал и моветон, лучше уж совсем трапезу пропустить, чем явиться, когда салфетки разложены на коленях, а предупредительные официанты обносят кушаньями. Вот и сейчас вся фланирующая на свежем воздухе публика устремилась к отелю. Хорошо, что мне сей момент не придется толкаться в дверях, приминая чужие турнюры.

– Фимочка, что происходит? Говорят, ты захворала?

Со вздохом, я обернулась. Терпеть такого обращения не могу, и только одной особе оное спускается. Наталья Наумовна, моя драгоценная кузина, взволнованно дышала от энергичной ходьбы, гризетка Лулу за ее плечом изображала ажитацию.

– Ах, полно, Натали, – безмятежно улыбнулась я. – Однако, как скоро разносятся слухи в нашем крошечном обществе.

Кузина поморщилась. Барышне слухами интересоваться не пристало, тут она дала маху, как и в том, что поздороваться забыла.

– Бонжур, моя дорогая, – перешла она на французский, – нам необходимо поговорить.

– Как тебе будет угодно, дорогая…

Маняша вполголоса передразнила:

– Шерочка с машерочкой! Шери, ма шери… – И отвернулась, громко велев работникам подождать.

Лулу почтительно отошла, поглядывая на няньку с высокомерным недоумением.

– Это скандал! – Сразу взяла быка за рога Наталья Наумовна. – Незамужняя девушка наедине с мужчиной… без чувств… твоя репутация погублена…

– Ах, дорогая, – всплеснула я руками, – Карл Генрихович – старик и, ко всему, лекарь. Неужели, все так серьезно?

– Лекарь?

– Несомненно, в противном случае, ему вряд ли удалось бы дослужиться до коллежского асессора.

Горничная прислушивалась к нашей беседе, забавно вытягивая шею. Понятно, откуда сплетня пущена, но и как с ней справиться – яснее ясного. Какое счастье, что Болван Иванович не самолично меня в «Чайку» приволок, надо будет его супруге какой-нибудь гостинец передать. Да и лекаря отблагодарить не помешает.

– Всему виною корсеты, – сказала я с нажимом в сторону кузининой гризетки. – Совершая утренний моцион, я ощутила в груди стеснение, сознание помутилось и я лишилась чувств. На счастье, оказавшийся неподалеку Карл Генрихович…

– А где была твоя нянька в этот момент?

Ах, какая незадача! Где она была? Захворала?

Я придирчиво посмотрела на цветущую Маняшу. Никто не поверит. Да и многовато нас, хворых, тогда получится на квадратный аршин.

Тут Наталья Наумовна задергалась, замахала руками.

– Натали, дорогая?

Кузина наконец нашла носовой платок и прегромко в него чихнула.

– Ав-р-р?

Я опустила глаза.

Гавр чинно сидел на тропинке, расставив передние лапы в балетную позицию. Я прекрасно помнила, что запирала его в апартаментах, но разбойнику каким-то чудом удалось выбраться.

От подъездного входа донесся громкий голос господина Зорина, он спрашивал портье, не видал ли тот полосатого котика, которого упустила нерасторопная отельная горничная. Я ощутила приближающуюся катастрофу. Сейчас шумный майор обнаружит «котика», с его невольной хозяйкой подле, и в своей обычной нахраписто-добродушной манере, примется ставить меня в неловкое положение.

– Моя драгоценная, – я схватила Натали за руки, – прости, ни мгновения промедлить не в силах. Доктор прописал мне моцион вместо обеда…

Я отодвинула кота ногой, всхлипнула и почти побежала вверх по тропинке.

– Маняша!

Та, поняв с полуслова, подогнала работников. Холм мы преодолели галопом.

– Корсет? – Запыхавшаяся нянька умудрилась хмыкнуть. – Ничего поумнее придумать не смогла?

– А ты, я погляжу, навострилась во французском наречии?

– Чего там непонятного? Скандаль, корсет, да «ля» не забывай прибавлять. Только сроду ты этой пакости не носила.

– Остальные о том не знают, так что скушают – не поморщатся. Наталье Наумовне тоже, знаешь ли, не с руки, если про меня сплетни пойдут. Я ей просто наилучшее объяснение предложила из возможных.

Место я отыскала без затруднений.

– Здесь спуск, за кустами.

Парни принялись разматывать веревку.

– А Гаврюша-то где? – вдруг вспомнила Маняша.

– Да какая разница?

– Ав-р-р!

Он сидел у моих ног, будто вот так вот сидя и перенесся с дорожки на каменный брег.

– Только тебя здесь нам недоставало, – сообщила я разбойнику, наблюдая, как рослый белобрысый парень спускается вниз, обвязанный за пояс канатом.

Разбойник гортанно ответил что-то на своем кошачьем наречии. Парней я тоже не понимала, они переговаривались на местном диалекте, то ли куршском, то ли самландском.

Вот и сейчас, тот, которого опустили, громко прокричал товарищам, будто камешками в железной кружке погремел.

– Мыкос не нашел ничего, барышни, – перевели нам любезно. – Спрашивает, можно ли подниматься.

– Как подниматься? – Возмутилась я. – Что значит, ничего не нашел? А ну, давай, вяжи петлю, я сейчас самолично ему покажу, как искать надобно!

– Не пущу! – Грудью заступила мне путь Маняша.

Опять громыхнуло камнем по железу.

– Мыкос говорит, это заброшенное капище и тревожить его не стоит.

– Скажи своему Мыкосу, – начала я, но быстро передумала ругаться. – Чье капище?

Мой толмач проорал вопрос, выслушал ответ, довольно пространный, перевел:

– Мыкос не знает. Он сначала думал, что там Святовита славили, но сейчас думает, что не его, он думает…

Мыкос думал там внизу много и с удовольствием. Нам поведали о древнем руянском боге Святовите, ведающим в своем пантеоне солнцем и урожаем, а также войнами и доблестью. Его капищ на острове с давних времен осталось преизрядно.

– Древняя вера была, исконная, – толмач говорил со сказовой напевностью. – Триста лет назад здесь совсем другая жизнь была.

Я, соскучившись от пространного рассказа, зевнула украдкой.

– Но Святовит, он на лошади быть должен, Мыкос так думает…

Топот копыт. На фоне выгоревшего полуденного неба появился силуэт всадника. Толмач быстро перекрестился, демонстрируя, что исконной руянской веры не придерживается. Я неизящно потерла кулаками глаза. Всадников стало двое.

– Что происходит? – Властный зычный голос разнесся по округе.

– Дамам нужна помощь?

Верховых там оказалось гораздо больше. Но об этом мы узнали уже после того, как господа спешились и спустились к нам, а пока просто ждали приближения сих незнакомцев. Два силуэта на фоне солнца, наше напряженное молчание, хруст камешек под ногами, ворчание Гавра, рокот моря, далекие крики чаек. «Три года – зима по лету, три года – лето по зиме, три года – само по себе», – вдруг подумала я и покачнулась, ощущая приближение обморока.

Маняша охнула, но опоздала. Меня подхватили мужские руки, удержав от падения. Щеку оцарапал гусарский позумент.

– Ах! – восторженно прошептала я, узнавая. – Князь Анатоль.

Приличиями я в сей момент, конечно, пренебрегала, но зато на полную пользовалась козырем удачного обморока. К слову, в него падать сразу расхотелось. Я глубоко вздохнула, затрепетала ресницами и обожгла спасителя страстным взглядом. Судя по тому, что руки на моей спине сомкнулись еще сильнее, все три удара достигли цели. Самое время вспомнить, что я вообще-то барышня строгих правил.

Решительно отстранившись, я присела в книксене:

– Благодарю, ваше сиятельство. Ваш рыцарский поступок поразил меня в самое сердце.

Князь Кошкин посмотрел на свои руки, затем, будто с усилием опустил их.

– На правах спасителя мне будет дозволено узнать ваше имя, прелестная корсарка?

Ах, значит, заметил, запомнил. Ай да Серафима. Ай да я! Вблизи князь показался мне старше и, будто бы, менее ярким. На вид ему было за тридцать, вокруг напомаженных усиков и на подбородке проступала щетинка, красивые голубые глаза припухли, от крыльев большого носа к щекам спускались морщинки. Но рост при нем, и выправка военная. У алтаря мы с ним будем премило смотреться.

Опустив очи долу, я представилась.

– Серафима! – Он поднес к губам кончики пальцев. – Огненная!

Рот у него был тоже отнюдь не манифик, слишком толстая нижняя губа оттопыривалась.

А тебе, Серафима, с ним, между прочим, целоваться предстоит. Хорошо хоть, не сей же момент.

– Мой адъютант, – представил князь спутника, – ротмистр Сухов Павел Андреевич.

Тот молодцевато щелкнул каблуками, поклонился, подкрутил рыжеватый ус.

Ростом был он пониже командира и мастью посветлее. Прочую внешность я для себя определила как гусарскую, и поглядывать на адъютанта перестала.

– Моя дуэнья и наперсница – Мария Анисьевна Неелова, – кивнула на Маняшу, слегка ошалевшую от свалившейся на нее чести.

Князь Анатоль смерил няньку взглядом и приподнял брови.

Маняша разогнулась из своего поясного поклона и запахнула на груди шаль.

Ротмистр меж тем присел на корточки, умильно сюсюкая:

– Что за престранное создание?

Гавр погладить себя не дал, увернулся, отошел к камням, утробно порыкивая.

С котом я знакомить никого не стала. Князь поинтересовался, с какой целью мы здесь прогуливаемся. Я, опустив утренние приключения, сообщила ему, что мы с нянькой услышали женский голос, взывающий о помощи.

Маняша одобрительно кивнула, вранье получилось складным. Гуляли, услышали, потом за помощью пошли, а как вернулись…

Беседовать с его сиятельством было непросто, приходилось постоянно отодвигаться, на пол шажочка, чтоб маневр не стал явным, но часто. Ибо князь, разделяющее нас расстояние всячески пытался сократить, тоже понемногу, и как бы случайно. Так и топтались мы с ним, будто в медленном танце.

Ротмистр разыгрывал похожую партию с Гавром, только последнему на политес было ровным счетом «авр-р», он дожидался, пока гусар приблизится на длину вытянутой руки, и отпрыгивал. Последний его прыжок чуть не стоил мне кота. Разбойник балансировал на самом краю скалы, подняв трубой хвостище. В последний момент он взвился, ротмистр быстро наклонился, смыкая руки, и оба они рухнули вниз.

Я вскрикнула. Князь, подождав, не упаду ли я опять в обморок, и удостоверившись, что на этот раз страстного объятия ему не обломится, закричал:

– На помощь!

Вот тут мы и поняли, что сопровождали его сиятельство в конной прогулке гораздо больше народу. С холма прибежали какие-то егеря и ливрейные лакеи, как в рукопашной, оттесняя от обрыва моих работников.

Снизу что-то прокричали.

– Мыкос его поймал, – перевел толмач, предусмотрительно забившийся в кусты.

Кого именно, спросить я не успела, потому что на самом краешке появились две когтистые лапы, затем голова с кисточками на ушах.

– Разбойник! – Я подхватила Гавра за шкирку и вытащила на твердую землю.

– Авр-р, – согласился тот и пристроил башку мне на грудь.

Я чувствовала, что кошачье сердечко бьется очень быстро.

Тем временем княжья прислуга уже спускала вниз несколько канатов искусно меж собой сплетенных. Вскоре пред нами явились помятый ротмистр и бодрый улыбающийся Мыкос.

Я ринулась было к нему, но остановилась. Не хватало еще князю лицезреть, как я самолично работниками командую. Неприлично это. Девушка должна только своей прислуге приказы раздавать, нежным таким голоском.

– Маняша, – нежно позвала я.

– Чего?

Я многозначительно кивнула на Мыкоса.

– Чего? – не поняла нянька.

Князь Анатоль уже закончивший похлопывать своего адъютанта по пыльным плечам в выражении дружеского участия, стоял в вершке от меня, даже сквозь меховую накидку я ощущала близость мужского тела. Становилось жарковато, потому что грудь мне грел Гавр, который на правах кота делал это под накидкой.

– Милый Мыкос, – пролепетала я, отодвигаясь от князя, – ты нашел страдалицу?

– Никак нет, барышня, – ответил парень по-берендийски с чудовищным акцентом, – нет там никого.

– Быть того не может…

Я запнулась, поняв, что почти кричу.

– Возможно, – князь придвинулся, – драгоценнейшая Серафима Карповна желает сама исследовать эту загадочную пещеру?

Ах, как она желала!

– Но как? – Я растерянно заморгала.

Разморенный Гаврюша выпускал коготки, играя лапами. Барышня с животинкой, конечно, прелестнейшая картинка, наверное, но лучше бы я болонку утром от сиротской доли спасла, честное слово.

Князь Кошкин заверил, что спуск мой организует в сей же момент, и что под его, князя, защитой я буду в полной безопастности. Последняя часть заверений была уже для Маняши, которая, невзирая на пиетет перед власть придержавшими, устроила вновь свое представление с «не пущу!»

Князь отправился раздавать приказы, а нянька, придвинувшись ко мне, жарко зашептала:

– С огнем играешь, Серафима! Не нравится он мне, с усиками своими…

Гавр с ней соглашался, точа когти о ткань моего лифа.

– Авось не проиграю, – я передала кота Маняше. – Дружите, мучители. Мне же все равно самой убедиться во всем надобно.

– Вся в отца!

Смене носильщика Гаврюша не противился, избрав новой игрушкой кисти бабьей маняшиной шали.

– Вся в отца, – опять вздохнула нянька. – Только учти, я таких мужиков, как его сиятельство, за версту чую. С поцелуями ведь полезет, охальник!

Я посмотрела на нее с шутливым удивлением:

– Нешто ты думаешь, я с ним туда наедине спускаться буду?

– А с кем?

– С тобой, бестолковка. Без дуэньи приличная девушка и шагу ступить не посмеет.

– Много ему дела до приличий!

Я вздернула подбородок:

– Мы, Абызовы, купеческого звания пока лишь потому, что брезгуем титулы за границами себе купить, как некоторые! А фамилия наша – знаменитая и достойная. Если хоть кто-то, хоть князь, хоть цесаревич даже, на честь барышни Абызовой покуситься вздумает, ему сразу же о браке просить придется. И охальник твой про то прекрасно ведает, и лишнего себе не позволит.

– А если позволит, но не женится?

– Ну тогда батюшка мой ему такую развеселую жизнь устроит, что лучше сразу пулю в лоб.

– А ты?

– А я… У меня, конечно, тоже все не молочно-кисельно сложится, про замуж придется забыть. Уедем с тобою куда подальше, в Гишпанию, или к бритам, может мануфактурку какую откроем. Карп Силыч, не зверь же в самом деле, денежку нам подарит на обустройство…

И как-то в этот момент показалась мне такая будущность нисколько не беспросветной, а, напротив, приятной во всех отношениях. У меня даже глаза увлажнились.

– Нельзя, – сказала Маняша. – Нам с тобою нельзя без «замужа», и без аристократа берендийского тоже никак.

Сначала на одиночных канатах вниз спустились егеря. Затем веревки закрепили, набросили на них кожаные петли и защелкнули стальные карабины гнумской работы.

Гавр обстроился на прогретом солнцем валуне, наблюдая, как Маняша в объятиях ротмистра Сухова покидает земную твердь.

– Мы наедине, огненная, – многозначительно прошептал князь.

Я смущенно кивнула. Ну да, его ливрейная свора, мои работнички и кот, а так-то наедине, конечно.

Веревки ослабли, парни, в чью задачу входило держать их, зашевелились, разгоняя застывшую кровь.

– Позвольте вам помочь.

Он поклонился, будто приглашая к танцу, и по-танцевальному легонько прикоснулся ко мне. Застежки меховой накидки размыкались одна за одной.

Все было правильно, верхняя одежда будет только мешать, но многозначительность процесса заставила меня покраснеть.

Князь передал накидку лакею и привлек меня к себе.

– Вперед, моя отважная корсарка!

Носок туфельки обхватила кожаная петля, за другую я взялась рукою в перчатке. От трения карабинов о веревки образовался неприятный звук, заставивший меня поморщиться. Ноздрей коснулся запах князя: пахло можжевельником, конской сбруей и, чуть заметно, табаком.