- -
- 100%
- +
Иллюстратор Валентин Иоппе
© Елена Коротаева, 2017
© Валентин Иоппе, иллюстрации, 2017
ISBN 978-5-4474-7500-0
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
Славик, прячься!
Мы заканчиваем ремонт. Страшная вещь, которую, как макароны, накрутили себе на шею. Стихийное бедствие, форс-мажорное обстоятельство – вот, что такое ремонт. Мы – это, конечно, громко сказано, поскольку моя миссия заключалась только в бесконечной уборке и покраске некоторых дверей и плинтусов белой краской.
Вчера я покрасила последний плинтус, лежа на полу, перевернулась на спину, полежала лицом вверх, подумала о скоротечности жизни… и увидела окна. Окна были не просто грязные, их еще заляпали чем-то, когда ставили новую крышу. Ремонт и начался с того, что в сентябре после первых дождей, обнаружили, что крыша прохудилась.
Стало ясно, что нужно звонить cleaning ladies – уборщицам, по-нашему. Здесь это такие леди, которые иногда весьма дорого себя оценивают. Есть и джентльмены, которые приходят со своей лестницей и моют окна на втором этаже. Они молча важно ставят лестницу с внешней стороны дома и священнодействуют.
Дальше события развивались стремительно. Набирая номер cleaning ladies, я от усталости, видимо, ткнула первые цифры не 90, а 91. Совсем не понимаю, как это получилось. Телефон стал издавать какое-то странное инопланетное попискивание, и тут же я услышала службу спасения 911, вернее строгую женщину – диспетчера. Извинившись, я хотела положить трубку, но диспетчер приказала:
– Миссис такая-то! Не вешайте трубку!
– Откуда вы знаете мою фамилию? А, ну да. Простите, я ошиблась.
– Не вешайте трубку! Полиция выезжает к вам.
– Но у нас все в порядке, ничего не нужно. Спасибо!
– Вы позвонили, и мы обязаны отреагировать!
– Я просто неправильно начала набирать номер…
– Кто сейчас с вами дома?
– Муж и дочь… Спасибо, я не хотела. Не надо полиции!
– Оставайтесь на линии! Наряд выслан. На вас нападают?
– Нет!
– Вы позвонили, я обязана это спросить. К вам выехали.
– Ma’am… (я, безнадежно-тоскливо-вопросительно делаю последнюю попытку).
– Ma’am! (она, тоном, при котором возражения невозможны).
Она отключается, и через несколько секунд раздается звонок из 911.
– Я проверила, на месте ли вы. Сейчас приедет полиция. – говорит она.
– Я же просила! Я же объясняла! – продолжаю я обреченное нытье.
– Ma’am – твердо говорит она.
Кладу трубку и с ужасом вспоминаю, что в моем кабинете сидит наш друг Славик, компьютерный гений и реанимирует мой больной деменцией компьютер.
О, Боже! Я не сказала службе спасения, что у нас еще и Славик! Получается, что я его скрыть хочу, обманула службу спасения, полицию и вообще страну. Это заработала моя кора головного мозга, изрядно закрученная на правдивость за столько лет в правильном прохладном раю, живущем под знаком «закон и порядок».
– Славик!!! Прячься!!! – кричу на бегу, спеша открыть дверь полиции.
Это во мне взыграл бывший советский человек, живший под знаком «авось пронесет», и он-таки победил законопослушного канадца. Куда должен вообще спрятаться человек сто кило весом и 190 см ростом? Неважно.
Вот сколько видела за пятнадцать лет в Канаде полицейских вблизи – все красавцы. Все как один. Вошел двухметровый шатен лет тридцати с добрыми глазами. Спокойно выслушал мою пламенную речь о том, что я ошиблась номером, о чем сожалею безмерно и сказал:
«It’s OK. If you call, we must attend. Take care.» (Ладно. Раз вы позвонили – мы должны были приехать. До свидания.)
За компьютером в кабинете сидел Славик, так и не выходивший из виртуального мира. Он и не слышал моего призывного вопля «Славик, прячься!» Сверкнув очками в мою сторону, компьютерный гений добродушно спросил: «Ну что, ты докрасила плинтус?»
Я провела c ним пять дней
Я провела c ним пять дней. Это были прекраснейшие дни моей жизни, ибо я купалась в любви. Он смотрел на меня, улыбался открыто, иногда слегка смущенно и излучал бесконечную любовь. Мы давно толком не виделись, так набегу, я не ожидала, что он так изменится.
Мы ели апельсины, собирали виноград Изабелла и еще какой-то желто-зеленый, который по странной прихоти природы растет в нашей примороженной Канаде, ходили в ресторан, где он ничего не ел, а только смотрел на меня нежно и одобрительно. Мы почти не разговаривали, потому что все наши мысли и эмоции легко читались по лицам. Были даже на пляже, где я сделала последний сентябрьский заплыв в тихом прозрачном озере, пока он грелся на солнышке.
Иногда он клал голову мне на плечо, и я пела песни Окуджавы «В темно-красном своем будет петь для меня моя Дали, в черно-белом своем преклоню перед нею главу…» и «Живописцы, окуните ваши кисти в суету дворов арбатских и в зарю, чтобы были ваши кисти словно листья. Словно листья, словно листья к ноябрю…» Он мог слушать часами.
Все время хотелось целовать его короткие золотисто-блондинистые волосы. Он смеялся и великодушно позволял мне это делать.
Мы развлекались по-разному, он ползал по дому способом, которым тренируют солдат в армии, этот прием называется «одна нога прямая». Он отталкивался правым локтем и левой коленкой и быстро полз, подтягивая правую ногу, которая оставалась прямой к интересующим его объектам, как-то: проводам, телефонам, компьютерам и игрушкам, из которых вынимаются батарейки, и с особым энтузиазмом – к мячикам, по которым долго шлепал рукой. Плакал он коротко по-военному, один раз в день, вернее пускал скупую мужскую слезу, когда одевался. Он отталкивал одевающего крепкими руками и ногами так, что не удержать. Его зовут индийским именем Сантош, поскольку родители большие почитатели Индии и всего индо-санскритского, но мне кажется, больше идет ему имя Саня, или Павлик, или Антоша. Этот кругленький золотистый блондин семи месяцев отроду – мой внук.
Не понимаю, как я раньше жила без него…
Русский банкир
– Если вы о ценах на картины, то это к моей половинке! Лена, иди сюда!
«Опять он меня подставляет» – подумала я и пошла вниз по лестнице, печалясь, что меня оторвали от интересного чтива, проплывающего по экрану компьютера одно за другим и вытянули из уютного кабинета.
Мой нервный спаниель пошел за мной.
По дороге надела тапочки и улыбку, но не ту, что «У меня есть улыбка одна: Так, движенье чуть видное губ…», а другую… для посторонних. Как же это я забыла, что утром позвонил наш друг Эдик и сказал, что приведет русского банкира, который прилетел на неделю в Торонто по делам, хочет посмотреть картины и может быть, что-нибудь купит. У него много миллионов и банков. Эдик молодец, он всегда старается закрутить что-то нужное.
Русский банкир внешне представлял собой худший вариант еврейского мужчины. Формулировка моя. Характеристики: выпученные щитовидные глаза, невысокий рост, лысина и большой живот. Есть, конечно, и лучший вариант еврейского мужчины а-ля Александр Ширвиндт-Михаил Козаков-Диктатор Франко.
Они замечательные, породистые и благородные, я даже выбрала в спутники жизни один такой экземпляр. Ой, я вижу – мужчины ухмыльнулись слову «выбрала».
Ах, ну да, ну да, конечно, простите, выбираете же вы. Мужчины выбирают. Да, да, да, да, да. Держите меня, пять человек… выбирают они.
– Пожалуйста, выбирайте. Все на стенах. Продается не все, но, если что-то очень понравится, художник сделает вам копию, сказала я привычную фразу.
– Не копию, а авторский повтор. Пока художник жив он всегда может повторить картину – привычно поправил маэстро.
Я налила всем чай, поставила на стол фрукты и конфеты. Мы с женой банкира – блондинкой славянского типа такого же возраста как он, под полтинник, пили чай и беседовали. Она была утомлена. Рассказывала о том, как сложна ее жизнь, когда садовники не выполняют, о чем их просят, и тридцать человек прислуги все время увольняются, и надо к новым привыкать и обучать.
– А нам сосед траву стрижет. У него газонокосилка мощнее – ляпнула я не по делу, и на меня посмотрели с сочувствием.
Миллионер пить чай не стал. Он бродил по гостиной, и почему-то становился все более и более нервным.
– Сколько стоит эта длинная над диваном?
– Пять тысяч. Владельцы галерей дают за нее девять, но они забирают половину, мы не отдали.
– Почему не отдали?
– Ну, мы с голоду не помираем… – ответила я.
– Вы знаете, так смешно, некоторые канадцы заказывают картину не по принципу: городской пейзаж, осенний лес или цветы, а говорят «sofa size» – «мне размером с диван» … – сказал любимый, желая поболтать и всех развлечь. Никто не отреагировал.
– А эта квадратная?
– Две тысячи. Холст, масло, размер 120 на 120 см.
– А эта?
– В раме? Три тысячи.
– Я готов. Я выбрал. Можем начинать! – сказал банкир.
– Что начинать? – говорю с дурацкой улыбкой.
– Наверное, нужно решать с ценой… – сказал наш друг Эдик. Мы вопросительно переглянулись.
– Тот, кто будет участвовать в сделке должен выйти – пояснил Эдик.
– Ой, это к моей половинке. Я в этом не разбираюсь. Леночка!
Подставил, как всегда! Совсем не понимая, чего от меня хотят, но предчувствуя веселенький прикол, я встала. Наш друг Эдик обнял меня за плечи и повел в мастерскую. Это помещение такое под названием basement в Америке и Канаде – нижний этаж, четырнадцать ступенек вниз с небольшими окнами под потолком. Строили так всегда на случай смерча-торнадо, чтобы было, где укрыться. У нас там мастерская художника – черт ногу сломит. Там меня оставили и закрыли дверь. Сижу, жду. Приходит наш друг Эдик и приносит мне бумажку, сложенную вчетверо:
– Разверни, здесь он предлагает цену за три картины! Смотрю, написано – 800 долларов.
– Дай свое предложение! Напиши, напиши!
– Но я же ему назвала цены…
Эдик берет пустую бумажку, поняв, что мне бесполезно объяснять азы финансового права, и быстро идет наверх. Возвращается с новой бумажкой… 820 долларов за три громадные картины.
– Я же ему сказала…
– Нет, так не полагается. Пиши предложение.
Я подчинилась, написала. Бумажку сложила, он унес.
Жду. Приносит – 835 долларов. Пишу свою, все время одну и ту же цифру. Эдик ходит с ней наверх и приносит новые бумажки, сам в них не заглядывает, это у них, видимо, запрещено по протоколу. Сумма банкира растет, но медленно: 865, 880, 920. У меня мысль – надо продолжать, наверное. Правила таковы. Сижу, быстро орудую ножницами, режу бумажки, много бумажек…
Вдруг гипноз стряхнулся. Зачем я это делаю? Не послать ли мне этого банкира? Приходит Эдик, говорит: «Это его последнее предложение – больше не даст.» Смотрю: 1000 долларов за три картины.
– Да накидай ему еще акварелей! – предложил наш друг Эдик.
– Акварелей?!! Ему?!! Накидать?!! ЕЩЕ!!!!???
На этом месте я почувствовала, что сейчас и у меня глаза вылезут из орбит. Интересно все-таки принято ли сейчас в новой России новых русских посылать? Ну, не знаю, как принято, меня там с 1991 года нет. Я решила использовать терминологию не знаю правильную ли, но неважно, вылезла из подвала и сказала: «Сделка отменяется!» Они ушли. Мы ошалело взглянули друг на друга и поговорили в нашей обычной вопросительной манере:
– Ты прогнала банкира? – спросил он.
– Не явно. Надо было пригласить его пожить у нас?
– Нам же в этом месяце нужно… Как заплатим?
– Заработаем. Разве месяц завтра кончается?
– Конечно, заработаем. Какое сегодня число?
Я обняла похожего на диктатора Франко и стала подниматься по лестнице на второй этаж, в любимый мой кабинет с большим окном и заглядывающим в него кленом, думая уже совсем о другом… своем, интересном, не имеющем никакого отношения к деньгам и банкирам.
«У меня есть улыбка одна:
Так, движенье чуть видное губ.
Для тебя я ее берегу —
Ведь она мне любовью дана.»
Анна Ахматова
Мой нервный спаниель пошел за мной.
Наташа приехала
Последние дни погода стояла отвратная. Высовываешь голову на улицу, и тебя кидает обратно внутрь дома, где прохладно от кондиционера. На дворе… не то сауна, не то духовка. Видимо эта влажная удушающая жара бывает у нас в Торонто из-за близости озер, а тут еще дожди сильные прошли. Вот в такой вечер пару дней назад открылась дверь, и я увидела на пороге мою душевную подругу Наташу, которая приехала на побывку из индейской резервации, где работает учительницей в старших классах с девятого по двенадцатый.
Следом за ней в дом вошел ее муж Дима с сумкой, в которой были подарки: сшитые и вышитые вручную индейскими мастерицами, меховые тапочки разных размеров, бусы, длинные серьги с перышками и без них и чай из неведомых белому человеку зеленых листьев с красной каймой, под названием «от всего». На столе появились альбомы.
«Вот они мои крошки!» – ликовала Наташа, целуя фотографию, на которой стояли, руки в карманы, мрачные краснокожие подростки лет шестнадцати в свитерах с капюшонами, опущенными на глаза.
Чудеса: за годы в резервации она превратилась из пухленькой брюнетки с волнистыми волосами в женщину средней, можно сказать, комплекции с абсолютно прямыми длинными черными волосами и челкой как у Анны Ахматовой… и черты лица стали как-то резче, похожи на индейские.
«Вот они мои дорогие сфинксы! А это наши старейшины! А это наши вожди! В школе у нас тоже есть один мудрый старейшина. Хоть они и против белого человека и детей накручивают, но наш старейшина – замечательный! В школе обязательно должен быть старейшина.»
На других фотографиях большие парни – старшеклассники с каменными лицами охотились вместе со взрослыми, потом резали и снимали шкуру с убитого оленя, держа в руках окровавленные громадные ножи, потом разделывали здоровенных рыб, пойманных в озере, которое кругом… кругом и кругом, а если посмотреть на карту, то просто жуть берет.
Летние каникулы Наташа с Димой проведут здесь, дома и сгоняют на неделю, на Кубу погреться, потому как намерзлись: зимой на острове, где находится резервация, часто бывало минус 50 градусов. Выкроили вечер и для нас, приехали пообщаться и показать фотографии острова, который находится в трех часах лёту от Торонто прямо на север, и где ближайший большой продуктовый магазин находится в 700 км. На острове есть один маленький магазин и клиника, куда врач прилетает раз в две недели, а зубной – раз в 2 месяца.
Вы спросите: «А нафига козе такой баян?» Ответ один – Наташа обожает свою профессию, она очень любит быть школьной учительницей. И хоть убейся, хоть стреляй в нее из рогатки, хоть куда ее склоняй и хоть куда отправляй – всегда и везде она становится на свою любимую ступеньку и вдохновенно танцует на ней чечетку, сияя от счастья и держа в руке гору тетрадей с контрольными.
Она преподавала английский в родном Петербурге, в Израиле, потом там же на высокой горе в городке друзов, говорящих по-арабски, куда никто из наших не хотел, да и вообще… кто их знает – арабы все-таки. А они приняли ее как родную, и Наташа застряла у них лет на семь, объясняя английские правила на иврите.
Я как-то спросила: «А переводы на доске на иврите пишешь?»
«Да нет, говорит, я немножко арабскую вязь подучила»…
Теперь ее тексты стали другими. Наташа причитала: «Лапочки мои неразговорчивые, сфинксы мои каменные, все лето их не увижу. Они у меня уже играют Шопена и Брамса».
В Канаде до резервации она тоже преподавала английский и музыку, но часов было мало, не очень была загружена. В 45 лет моя героическая подруга поступила в университет нашего местного Лондона в провинции Онтарио и через два года получила еще один диплом. Это был диплом учительницы истории Канады (вы скажете: «тоже мне крутая история…", ведь Канада получила статус независимого государства под наблюдением английской королевы в 1867 году). Но индейцы-то жили здесь 10 тысяч лет назад.
Этот диплом дает право преподавать и остальные предметы, поскольку за плечами Наташи был еще и российский университет, и годы учительского стажа.
Поэтому, когда возникло предложение от индейцев преподавать там все от английского и музыки до математики, физики и истории религий, глаза ее загорелись неугасимым блеском, и Диме стало ясно, что его не угасить, надо увольняться и ехать с ней. Кто же отпустит любимую жену в такие дикие края одну? Работы для него там, само собой не было кроме как дом охранять, чинить все что сломается, ну и так… присутствовать. Все говорили: «Может ну их…» Дима отвечал: «Уж очень она любит школу».
В дальнейшем Наташа научила его, и кое-что готовить, и тетради проверять, но, когда мы их провожали три года назад – Диму все в один голос назвали «декабристкой». Дожидаясь жену из школы, Дима-декабристка научился разным ремеслам, например, скачиванию с компьютера на диски всякой всячины. Привез нам на диске замечательный концерт, под который мы весь вечер примеряли меховые тапочки и серьги с перьями, попивая индейский чай «от всего» с Киевским тортом из русского магазина. «Дай, Пастернак, смещение дней!!!»
Мы познакомились с Наташей в начале девяностых в северном израильском городке, где «из нашего окна Иордания видна, а из вашего окошка – только Сирия немножко», впрочем, из моего окна была видна не только Сирия, но и Ливан, и высокая гора со снежной вершиной, который до апреля иногда не таял, а про Иорданию я приврала, чтобы не портить рифму всем известной переделки.
Тогда мы делали свои первые ошибки, которые полагается сделать по молодости лет в новой стране, дабы непоколебимым оставался закон: каждый вновь прибывший должен обязательно съесть свою порцию… иначе неправильно. И все. Неправильно. Там же кругом советчики.
Вы думали, что Страна Советов – это Россия и все, что было к ней прикреплено? Нет. Это Израиль. Там, невозможно что-то делать, например, поднимать домкратом машину, чинить компьютер, кроить юбку, все что угодно… в публичных местах только по одной причине – сразу подойдет много людей, и все будут советовать, как правильно. Все переругаются между собой, разнервничаются, и у всех поднимется давление.
Советчики приходили и к нам в группу, где мы изучали иврит. Пришел, вернее снизошел один богатый, известный в городе, процветающий… с красивой бородкой, золотыми килограммовыми часами и цепочкой на шее, шортах и расстегнутых сандалиях и стал советовать: «Вы, адвокат – переучивайтесь на бухгалтера, вы, тренер по фехтованию… я вас умоляю, здесь неспортивная страна, шахматы – наш вид спорта – переучивайтесь на оператора станков с программным управлением.» Ко мне обратился:
– Что? Преподаватель английского… переводчица? Кому вы нужны, душенька? Здесь английским свободно владеет любой старшеклассник, это второй язык в стране. Идите скорее и записывайтесь на курс специалистов по проверке и контролю качества!
– Качества чего? – говорю и чувствую, что во мне просыпается пантера Багира из мультика «Маугли».
– Да всего! Вы не сможете преподавать английский даже в садике. Можете стать экономистом или бухгалтером.
– Да из меня бухгалтер как из вас.…
В глазах у меня потемнело, потом покраснело. Последнее, что помню это удивление и восторг в его масляных темно-карих глазах.
Тем не менее, бред подействовал, и мы с Наташей оказались на полугодичных курсах менеджеров гостиниц. Идиотизм полный, но советы, советы… первая эмиграция. Наташа потом один месяц поработала в гостинице, а я, сдав пятичасовой экзамен на иврите, не работала по этой славной профессии ни дня.
В тот же год она уже работала в школе, а я учила английскому взрослых израильтян по программе ОРТ. Через 10 лет, приехав в Канаду мы уже ничьих советов не слушали.
На днях вечером мы сидели с Наташей и вспоминали наши первые ошибки, энергию с которой мы их совершали и молодость. Она тогда всегда ходила по городу с двумя красивыми мальчиками с тонкими чертами и кудрявыми волосами, сыновьями, а я с дочкой.
Сейчас ее мальчики ростом под два метра выучились в университетах, а появившаяся позже дочка еще учится в другом городе. Все трое детей разъехались, и образовалось у них с Димой «empty nest – опустевшее гнездо». Тут-то и подоспело приглашение свыше в резервацию к индейцам.
Собирались серьезно. Наташа взяла с собой кучу книг, красивых костюмов, сапоги на шпильках, а Дима – молотки, кусачки, гвозди, пилы. Прибыли на остров на 3 недели раньше в августе 2010 года, вошли в дом, который им дали бесплатно на время работы, порадовались. Вошли в школу – умилились.
Дима видит – у жены душа поет, и давай класс оборудовать. Он рукастый, сколотил и повесил на стены десяток полок, портреты классиков британской и американской литературы, а главное поставил новый суперсовременный магнитофон (на свои деньги купленный перед экспедицией на остров) и дюжину наушников с микрофонами для отработки правильного произношения.
Работали с утра до ночи. Все убрали, украсили, пожали руку молчаливому невозмутимому завучу из местных и улыбчивому директору из бледнолицых, и пошли домой.
А в дом кто-то залезал. Украли яблоки со стола на кухне вместе с пакетом, при этом явно хотели показать, что побывали в доме. Ну да ладно, умилились Дима с Наташей, наверное, детки шалят. Лариса достала вазочку и положила в нее остававшиеся в холодильнике яблоки.
Утром приходят в класс… Все полки сбиты со стен и разбиты, на столах и стульях сначала слой краски, потом слой клея, потом опять краски, а на учительском столе одиноко лежит одна коробочка с наушниками и микрофоном, поблескивая красивой металлической отделкой на черном фоне. Остальное украдено, все, включая магнитофон, наушники и любовно расставленные по всем углам Наташей ручки, карандаши, фломастеры и прочие канцтовары. Работали с утра до ночи, отдраивали нестираемую краску с клеем, стерли руки в кровь. «Это не против вас, сказал невозмутимый завуч из местных, это против белых людей на острове».
По дороге домой слегка обратили внимание на парней лет пятнадцати, которые стояли кучкой, молчали и курили, и капюшоны их курток были надвинуты низко на глаза и прямые орлиные носы. Открыли дверь, а в дом кто-то залезал. Украли яблоки со стола на кухне вместе с вазочкой, при этом явно хотели показать, что побывали в доме. Вот такое рондо с оригинальными повторами получается.
Класс привели в порядок, начался сентябрь, а с ним и учительские будни моей подруги. Она выбирала самые интересные темы, уроки вела изобретательно и артистично, держалась молодцом и оптимисткой. Я плохо представляю себе, как бы я вела себя в ситуации, когда перед учительницей сидит молчаливый класс подростков в капюшонах, надвинутых на глаза, и не реагирует, вообще не реагирует никак. Но надо знать Наташу. Я прямо вижу, как она бодренько носится по классу со своей нестираемой улыбочкой и энергично вдалбливает краснокожим старшеклассникам структуру английского эссе. Слышу, как она задает вопросы, и сама же на них зажигательно отвечает, потому что индейцы… молчат. Просто всегда молчат, а она отвечает весело и интригующе. Вскоре оказалось, что английский они прекрасно все знают, надо только доводить до ума грамотность.
– Это такая культура, говорила она мне по телефону, это сфинксы.
– И что на лицах никаких эмоций?
– Никаких! В их культуре это непринято.
– А что они делают на переменке? – спрашивала я.
– Ничего. Стоят группами и курят. Молча.
Вскоре Дима получил при школе небольшую работу как мастер на все руки. Когда они возвращались домой, то первые дни «музыка» была все та же: В.-А. Моцарт «Турецкое рондо»… вернее Индейское рондо: все повторялось. Заходили в свою островную трехкомнатную резиденцию после работы и видели, что кто-то залезал, при этом явно хотели показать, что побывали в доме. Но прошло недели две, и все это прекратилось, а завуч объяснил, что это не протест против белого человека в целом, а против предыдущего учителя, место которого заняла Наташа.