Голодный город. Сборник рассказов

Подсолнухи

Я иду по мрачному городу. Узкие улицы, пыльные витрины, сквозь висящий в воздухе смог, еле-еле пробивается блеклый свет фонарей. Он слабо освещает опущенные людские головы, волочащие ноги по заданной траектории.

Справа от меня плотный поток людей, слева тоже, передо мной они чуть расступаются, чтобы обойти препятствие и сойтись за моей спиной, будто и не было никого на их пути. Я не вижу их глаз, не различаю серую пыльную одежду, они не благоухают парфюмом, а источают жуткий запах пота, смешанный с гарью и выхлопами, висящими в воздухе.

Я одна из них.

Я биомасса, существующая по законам коллективного разума. Моя жизнь очень проста – она состоит из маленьких задач и чекпоинтов. Встала утром, съела какую-то жижу на завтрак, вышла из дома на работу. Чекпоинт. Путь до работы в живом море человеческих тел без мечты, без надежды, без воли, далее работа. Чекпоинт. Поклацала на клавиатуре, заполнила ячейки таблиц цифрами и буквами. Чекпоинт. Дорога домой. Ужин как завтрак, мысли, что все ячейки заполнены, но кто же заполнит мои? Чекпоинт. Поверхностный сбивчивый сон. Повторить.

С каждым днем я чувствую растущую в себе пустоту – мои ячейки заполняются только пылью. Никто не ставит в них цифры, не пишет прекрасные слова, которыми когда-то люди выражали свои многогранные чувства. Что такое любовь? Это эмоджи сердечко. Что такое признание? Это эмоджи палец вверх. Что такое печаль? Верно, печальный эмоджи.

Слова больше не нужны. Есть понятные цифры, статистика, в чем ты хорош, а в чем не очень. Социальный статус – записи в соцсетях о наличии родителей, братьев и сестер, количестве друзей. Ваши данные устарели. Обновите их. Да, точно, на той неделе умер мой коллега, с которым мы были друзьями в соцсетях. Информационный банк заботится о нас, он любезно отправляет нам уведомление, что тот-то и тот-то умер, удали его из друзей. Мертвые души никому не нужны – они лишь на пыльных обложках романов, покоящихся под стеклянными куполами в никому не нужных музеях, а здесь только человеческие тела.

Эти душные мысли каждый день роятся в моей голове. И я все думаю, для чего? Мне так хорошо без них жилось, выполнялись задачи, ставились новые, некогда было думать, а теперь… Один только раз, идя по улице, я подняла усталый взгляд и увидела нас – море масс.

В тот момент я не испытала никаких чувств – мы, люди, разучились делать это, но потом, ложась спасть и закрывая глаза я видела их – пустые оболочки, бредущие в пространстве и времени без цели и желания. Сразу же я почувствовала тот запах, которым наполнены наши улицы и наши тела, кожей ощутила нашу никчемность и с тех самых пор потеряла покой.

Сон сбился, еда не лезла в глотку, смысл ходить на работу и проставлять в таблице цифры был окончательно потерян. Видимо тогда, подняв голову и УВИДЕВ, что-то проникло в меня. Какое-то новое, тревожное чувство. Оно копошилось под кожей, как отряд голодных муравьев, забиралось и в самое нутро, и глубоко в мозг, от чего казалось, что даже мысли мои были такими же живыми и хаотичными как они. Где же та блаженная пустота, в которой я пребывала все это время?!

Совершенно не могу ни на чем сосредоточиться. Мои мысли о поиске света, жизни, тепла, о чем-то большом и далеком, но родном, теперь разрывали меня на части.

Сколько я уже не сплю, сколько не ем? Странно, начались головные боли, хотя до недавнего времени я и не знала, что она может болеть. Кололо сердце, причем я заметила, что когда его колит, ритм сбивается, а еще при этом тело покрывается холодной испариной, руки становятся влажные и неприятно-липкие, а внутренности начинает сводить, будто живот мой обзавелся собственным серпентарием.

Не могу больше вяло и бездумно просыпаться по утрам. Я стала нервозной и раздражительной, я больше не могу это скрывать. Как же невыносимо хочется обратно в кровать! Почему мне нужно идти на работу? Почему я это делаю? Интересно, а я могу не ходить? Что будет со мной, если я нарушу естественный порядок нашей системы?

Воодушевленная и возбужденная этими мыслями до отказа, я вскочила с кровати в первые, наверное, за всю свою жизнь. Именно вскочила и побежала скорее чистить зубы. Никогда прежде я с таким удовольствием не ходила в душ, не ела безвкусную еду, да, я наконец почувствовала голод. Мне было волнительно и одновременно приятно делать совершенно простые действия. Я буквально выбежала на улицу и… С разбегу влетела в обезличенный поток людей. Тот человек, которого я чуть не сбила с ног, вяло повернул в мою строну голову, но не выразив никаких абсолютно эмоций, так же вяло вернул ее обратно и побрел по своему маршруту.

Меня так сильно это удивило и обескуражило, что я совершенно на автомате влилась в человеческую реку. Всю дорогу я просто шла и думала, думала, думала… Почему он никак не отреагировал, что с нами со всеми не так?!

От этих мыслей сердце начало сбиваться с ритма и тяжело ухать в груди. Мне стало душно и больно дышать, воздуха не хватало, сердце, будто сошло с ума и, разрастаясь внутри всё больше и больше, вытесняло другие органы. Срочно, срочно дайте мне воздуха! Но люди, облепившие меня со всех сторон, двигались будто в параллельной реальности, они не замечали меня, просто бредя вперед, и тогда я остановилась.

Поток немного затормозил и неторопливо начал перестраиваться, пытаясь меня обойти, а я в этот момент согнувшись пополам, сначала очень осторожно, касаясь самыми кончиками пальцев грудной клетки, начала впиваться ими в собственную плоть.

Пальцы словно острые иглы проникали вовнутрь, под кожу, вспарывая ее, отыскивая путь к сердцу. Слабая грудная клетка хрустнула как сухая ветка, когда мои окрепшие руки ворвались в нее, ища заветное, самое ценное – горящее и бьющееся.

Кровь потоками стекала по моим рукам, в которых теперь билось и горело огнем огромное тяжелое сердце.

Я подняла его высоко-высоко над головой, кровь капала мне на лицо, но даже сквозь нее я видела, как ярко оно горит, сколько тепла оно льет на опущенные головы ничего не видящих людей, а они, словно почувствовав что-то едва уловимое, начали останавливаться, озираться, в поисках источника света.

Они будто подсолнухи, подумалось мне. Подсолнухи, откуда я знаю про них, откуда их образ всплыл в моей памяти?

Прекрасные цветы с тяжелыми головами, тянущиеся к солнцу, дающие семена, наполняющие радостью.

Мы будто подсолнухи, лишенные солнца.

Сердце замедляло свой ход, вырванное из своей клетки и оказавшееся на свободе, оно было к ней не приспособлено и теперь, тикая всё тише, оно угасало. Тепло больше не разливалось из него, свет становился всё бледнее, а люди, только что так жадно впитывавшие его вибрации, теперь снова медленно опускали головы, и вставая обратно в строй, текли размеренными потоками к своим делам и чекпоинтам.

Руки мои ослабли и не было уже сил держать своё увядающее сокровище высоко над головой и , опустив их, я взяла его как новорожденного и начала тихо баюкать.

Еще пара слабых ударов, еще немного тепла осталось у меня в ладонях, а после наступила тишина и некогда огромное горящее от мыслей и чувств сердце, теперь съежилось в маленький черный уголёк.

Оторвав от него свой взгляд, я посмотрела на плывущих вокруг людей и та пустота, что огромной черной дырой зияла у меня в груди вмиг наполнилась лютой ненавистью, но, не найдя опоры и сердечного отклика, она утихла. Я в последний раз взглянула на свое почерневшее сокровище и бросив его под ноги толпе, как ненужный хлам, пошла дальше, к своему чекпоинту.

Послесловие.

В палате, тускло и монотонно потрескивая, горела люминесцентная лампа. Сквозь этот режущий слух звук сложно было разобрать, что говорил человек в халате и маске.

– Ничего, поживешь еще. Сердце мы тебе заменили, больше оно тебя не побеспокоит, но больше так не изводи себя. Людям нужен сон, еда и смысл жизни – мы же не машины, в конце концов.

16.07.2020

Пепел свободы

В крошечное окошко под потолком не так-то много можно увидеть. Если я сижу на бетонном заплеванном полу, то мне видно лишь огрызок луны, а если заберусь на нары и встану на цыпочки, то смогу разглядеть чуть больше. Это плац, по обеим сторонам дороги, ведущей к нему, каждую ночь зажигают факелы, чтобы те, кто стаскивают туда тела, могли разглядеть узкую заснеженную тропку. В камере очень холодно. Я часто вижу сквозь решётки окон, как не спеша падает снег. Правда он не белый, каким я помню его в детстве, а серый, смешанный с пеплом от костров, которые в последнее время стали зажигать все чаще.

Мы умираем и мне кажется, что скоро настанет и мой черёд – эта зима станет для меня последней. Я больше не могу выносить запах сгорающих на костре тел, не могу слышать стоны заключённых в соседних камерах. Я давно уже смирилась с тем, что вход здесь служит и выходом, и если заходишь ты сюда живой, выходишь обязательно мёртвой. Это единственное правило, которое работает здесь безотказно – другие дают сбой. Я попала сюда, кажется, в октябре.

Прежде чем меня завели в камеру, я наблюдала, как из неё выносят мою мёртвую предшественницу. Она не выдержала бесконечной череды неудачных экспериментов и однажды, украв ручку у санитара, расковыряла себе вены – так я слышала. Наверное "не жить" она хотела больше, иначе как можно объяснить такую жажду смерти, что даже обычная дешёвая ручка сгодилась для самоубийства. Она тихо истекла кровью под утро, и пока её измученное тело остывало, меня уже зашвырнули на ее место.

Я была одна из многих, кого отловили за сопротивление дозорным. Сейчас стало слишком уж легко попасть в немилость гвардии, ведь военным доплачивают за новых «лабораторных мышат», которых они передают в исследовательские центры по всей стране. Если у тебя нет родни, то ты легкая добыча, которую никто не будет искать. У ученых поджимают сроки, у правительства сдают нервы – все хотят жить, но во время конца света, обусловленного пандемией и крахом цивилизации, не всем это доступно.

Достаточно не надеть респиратор во время затянувшегося карантина или отойти более чем на сто метров от фактического места проживания без соответствующего пропуска и тебе уже заламывают руки. Тебе говорят что-то во время того, как пинают ногами и колотят дубинками, но все это летит мимо. Тебе зачитывают права, но какой в них смысл, когда от одного удара по голове они сразу же из неё вылетают. Прав у тебя нет. Ты вышел за границы дозволенного и теперь ОНИ будут решать, что дозволено тебе. Я просто вышла за едой и зашла чуть дальше положенного мне периметра, потому что внутри него не разграбленных и не сгоревших магазинов не осталось. Мы все сорвались с цепи, потеряли головы, но прежде – мы потеряли наши свободы. Их начали отбирать задолго до прихода первой волны пандемии. Было такое чувство, будто «сильные мира сего» решили посмотреть, а сколько можно отобрать у тех, на ком стоит этот мир? Тогда они прибрали к рукам свободу веры и какие-то религии вдруг оказались гонимы обществом. Свобода слова отправилась следом и простые люди уже не знали где ложь, а где правда. Информационный бум породил информационный кризис – никто не верил никому. С человеческими правами поступали также. Право на неприкосновенность, жилище, передвижение, на частную жизнь… Они все забрали у нас. Мир сыпался как карточный домик, люди озлобились, устали, они хотели новой власти, как глотка свежего воздуха, но вместо этого пришли ядовитые пары с полигонов, гарь от полыхающих лесов. Это и другие факторы провоцировали таяние ледников, ухудшение климата и повсеместное повышение температур. Проснулись вирусы, дремлющие в недрах умирающей планеты, и наступило начало конца.

Иммунитет падал, мы болели и даже не представляли чем, не знали чем это лечить. Если это была пневмония, грипп или банальное ОРВИ, человек сгорал за несколько дней, если СПИД – надежды не было даже у тех, кто мог позволить себе билет на луну, а если диагностировали рак, то от химиотерапии он только "расползался" еще сильней. Человечество проигрывало. Эпидемии переросли в пандемию, врачи лечили вслепую, ученые пытались найти универсальную вакцину, но в этой гонке побеждали лишь вирусы, а умирающее человечество потихоньку сходило с дистанции.

Что ж, теперь я здесь. Уже декабрь. Я оставила надежду выйти отсюда, потому что видела, что происходит с людьми, внутри этих грязных клеток. Там, на плацу, мертвецы, сгорая обретают долгожданную свободу, а здесь томятся лишь остатки людей, лабораторные мыши, на которых ставят опыты, создавая вакцину для небольшой кучки уцелевшей элиты и правящей верхушки. Меня насильно заразили одним из вирусов уже здесь, в этих стенах и "приглашали" в лабораторию три раза в неделю. Понедельник – забор данных. Среда – новая дозировка или комбинация лекарств. Пятница – сбор данных. Понедельник, среда, пятница, день за днем, месяц за месяцем…

Всё изменилось, когда в камеру напротив посадили поэта. Когда-то, в прошлой жизни, когда мы все еще были людьми, он читал свои стихи со сцены. Многие, приходившие на эти чтения, слушали его с замиранием сердца, шепотом вторили ему, произнося словно молитву, заученные наизусть строки. По ночам, когда ни надзиратели, ни лаборанты не могли нам помешать, он читал свои стихи вслух. Всем нам, заблудшим и усталым, искалеченным и брошенным в лапы чудовищной машины по переработке человеческих тел. Он рассказывал, что целую жизнь назад, еще до стихов и сцены, он служил на благо родины, он защищал ее и был ее примерным сыном, но, с наступлением пандемии, ее первой волны, мир начал катиться в пропасть. Потом случилась вторая волна, третья. Его принципы не позволили ему пополнить собой ряды тех бешеных псов, что называют себя гордым словом «Гвардия», поэтому он оказался среди тех многих, на кого гвардия точила зуб. Люди были напуганы, богатые теряли деньги и становились нищими, нищие теряли последнее здоровье и силы и становились бездомными, бездомные, никому не нужные, попадали сюда, в свое последние пристанище, где после непродолжительной работы с учеными, которые теперь скорее смахивали на мясников и живодеров, сгорая на кострах и превращаясь в воздушный пепел, наконец могли освободиться от той чудовищной доли, которая выпала на их судьбы. Поэт, как и я, был одинок изначально. Ни семьи, ни детей…Он был самостоятельной единицей, цельный, несгибаемый, непоколебимый, но угодив сюда, все претерпевают определенные метаморфозы.

В его стихах я находила спасение. Они были пропитаны болью, но одновременно в них сквозила неугасающая тяга к жизни, и они невольно запоминались, укутывали мои мысли, лечили моё сердце. Каждый день я наблюдала как сгорают на плацу измученные этой жизнью люди, сходя с ума или не выдерживая экспериментов, но я держалась. Серый пепел падал с небес, в воздухе пахло гарью и жареным мясом, пространство резали звуки сирен и не было выхода из этого лабиринта. Только стихи и льдинки голубых глаз, в которые мне однажды довелось заглянуть в свете луны, одиноко висевшей в небе. В ту ночь она казалась особенно огромной и на фоне бескрайней его черноты  выглядела как тот самый заветный свет в конце тоннеля, по которому всем нам рано или поздно предстоит пройти. В ту ночь я дала себе слово, что ОНИ не сломают меня, им не увидеть в моих глазах мольбы и, если я и попаду на плац, то только с гордо поднятой головой.

К сожалению, все в этой жизни имеет конец. Как и сама жизнь. Целыми днями глядя то в окошко под потолком, то в камеру на против, я наблюдала, как Поэта пытаются сломать. Его били и морили голодом, запирали в одиночку и снова били, ему кололи то, что еще не тестировалось на людях и мало-по-малу, он начал терять себя в постмедикаментозном бреду. Мысли его часто путались, речь становилась бессвязной и тихой, и чтобы вернуться в этот мир после очередного эксперимента, он снова и снова читал стихи. Порой одни и те же, порой по несколько раз подряд, но я каждый раз как в первый,  радовалась его голосу, радовалась тому, что он еще может бороться за жизнь, а вместе с ним могу и я.

Долгими холодными ночами, в те минуты, когда лаборатория останавливает свое движение, а надзиратели дремлют в своих каморках, я смотрела на пляшущие в черном небе снежинки, а он, сидя в дальнем углу камеры, рассказывал мне о ярких далеких звездах, об ангелах и демонах, о древних богах, выдумавших людей. Слушая его истории, во мне зарождалась, росла и крепла надежда на то, что может все это просто ночной кошмар, чья-то бредовая фантазия и скоро это все закончится? Он говорил о ярком чистом небе, о том, что мы победили болезнь и покинули свои убежища, что нет больше страшных лабораторий и все, кого мы любили, живы. Что люди стали добрее к друг другу и все мы больше не дохнем под колпаком диктаторов. Я растворялась в этих мыслях, впитывая кожей тепло его голоса, и сердце мое потихоньку обретало прежнюю мягкость. Оно вновь начинало чувствовать что-то кроме страха, но в тот день, когда я решила довериться его частым ударам и перестала скрывать от самой себя хрупкую любовь, которую поселил во мне Поэт, он не вернулся в камеру.

Может они перепроверяют анализы? Может они дали ему двойную дозу? Может он просто спит сейчас в лаборатории, отходя от новой инъекции? А может он?… НЕТ! Им не сломать его! Им не сломать нас! Мы выйдем отсюда! Они найдут лекарство и все мы покинем эти чертовы камеры, повторяла я в голове снова и снова, словно мантру! Но он так и не появился.

Прошло уже два часа с тех пор, как его должны были вернуть, судя по наручным часам надзирателя, лениво совершавшего обход. Прошло три часа. Меня забрали на процедуры и вернули обратно. Его не было. Прошел еще час и на закате дня я услышала шаги. Под руки надзиратели волочили «свежее мясо». Этот паренек нес бред, ноги его беспомощно волочились, под закатанными рукавами грязной рубахи угадывалась набирающая обороты гангрена от вечных «грязных доз» – долго он не проживет. Хотя надзиратели делали ставки, что если ему ампутировать руки, то он и посмирнее будет и от гангрены они избавятся, а значит он еще сможет послужить на благо общества.

Когда его швырнули в камеру и захлопнули дверь, мое сердце словно сдавили холодные липкие щупальца спрута, но разум все еще отказывался принять реальность.

В десять, после отбоя на плацу зажгли костер. Мне не нужно было видеть, кого там сжигают сегодня. Сердце это и так знало. Оно больше не билось часто и радостно, как при звуке его голоса. Теперь оно ухало тяжело и больно, редко и с надрывом, а пепел от костра, разносимый ветром, поднимался все выше и выше и, будто притянутый моими слезами, оседал на щеки, превращая чистые слезы в грязные, серые ручьи, стекавшие по лицу.

Всё разом стало бессмысленно и безразлично. Прошлой ночью я думала, как скажу ему, что он значит для меня, что в нем теперь и заключается смысл моей жизни, что при первом же удобном случае мы выберемся отсюда… Что все это теперь мне кажется бредом. Хрупкая надежда, которая так явно стояла передо мной в последние дни, предстала теперь передо мной в другом свете. Без одежды, сломленная, слабая. Холод бетонной камеры забирался под кожу, будущее, утонувшее во тьме, теперь не заботило меня и я, казалось, существовала отдельно от собственного тела. Никакого сопротивления санитарам, никаких плевков в их лица и пинков по моим и так уже отбитым органам. Не было криков и проклятий, не было ничего кроме пустоты внутри и покорности снаружи. Кажется, что в огурце и то больше силы воли, чем во мне. Это была не жизнь и даже не выживание, я давно уже перестала чувствовать голод, физическую боль, меня не заботило отсутствие чистой одежды, теплой еды. Все в этом мире потеряло ценность, хотя наверное очень глупо попытаться уместить все прекрасное, что осталось на свете, в одного человека, потому что в конечном счете, всегда есть шанс его потерять.

Дни волочились по календарю медленно и вязко. Вроде бы я слышала уже март, надзиратели говорили что-то о прогрессе в экспериментах, санитары шептались, что «вот-вот», а я только и могла что бессмысленно подчиняться чьим-то усердно составленным графикам приема таблеток, расписанию осмотров и прочей лабораторной ерунде.

Я всегда любила март. Скупое далекое солнце, пробивающееся сквозь рваные, быстро бегущие облака. Ветер еще холодный, но тот аромат первого тепла и талой воды, что он несет с собой, греет душу и, покачивая скрипучими еще голыми ветками деревьев говорит – скоро все изменится к лучшему.

Сегодня меня забрали на процедуры раньше обычного. Санитары и надзиратели пребывали в каком-то легком возбуждении. Они быстро о чем-то перешептывались друг с другом и были на редкость вежливы. Меня проводили в тот отсек лаборатории, где прежде я не бывала. Она была стерильно чистая, врачи были совершенно мне не знакомы и учтивы. Санитары не швырнули меня на замызганную койку, а вежливо усадили в высокое кресло, подключили бесчисленное количество датчиков и приготовили инъекции. Пока они фиксировали мое тело, я обратила внимание, что напротив кресла располагается зеркало. Увидев себя, я поразилась, тому, во что превратилась моя оболочка. Она была слишком худая, выпирал хребет, а серого цвета кожа, обтягивающая его, была сухая как пергамент. Коротко остриженная, с огромными глазами и тонкой нитью посиневших губ. Я улыбнулась своему отражению и прошептала «Пора бы тебе отдохнуть. Что-то вид у тебя уставший». Где-то на краю сознания промелькнула мысль, что это не зеркало, а окно, сквозь которое кто-то будет наблюдать за мной и ходом эксперимента.

Честно говоря, я смутно осознавала происходящее. Для меня это был просто еще один день. Лаборатория, в которой я сейчас находилась, напомнила мне комнату для смертников из голливудских фильмов с той только разницей, что в моей располагался еще и проектор. После того, как меня полностью подготовили к процедуре и подключили к аппаратам, он включился. Картинка транслировалась на белую стену прямо напротив «зеркала», а мое кресло располагалось сбоку, чуть правее так, что я краем глаза могла наблюдать за происходящим. Оказалось, это была запись с первым этапом эксперимента над Поэтом. Как я узнала из видео, новая вакцина состояла из двух инъекций. Входе первого этапа, врачи были убеждены, что инъекции нужно вводить последовательно одну за одной, но они просчитались и сочетание этих компонентов, введенных друг за другом, дало не тот результат, на который они рассчитывали. Видео шло со звуком, но очень тихим, в стороне от меня стоял врач, разработавший эту вакцину, и сейчас сухим, монотонным голосом вещавший о их провале и рождении новой концепции. Он был абсолютно бесстрастен, происходящее на записи его волновало в наименьшей степени, думаю, от того, что он был очень усталым, потерявшим всякую человечность и надежду. Но вот я никак не могла разделить с ним его чувств. Все их достижения, им описанные, их взлеты и падения на пути создания вакцины, казались мне абсолютной ложью. Во всем том, что он говорил не было ни намека на спасение людей, ни сострадания, ни жажды исцелять и помогать. Передо мной стоял не человек, а лишь его изможденное подобие, перегоревшая лампочка и больше ничего. Пока он приводил сухие цифры и факты, я смотрела на мелькавшие передо мной кадры и не верила своим глазам. Вот он еще живой. Врачи в радостном предвкушении делают ему первую инъекцию, за ней вторую. Вот он лежит спокойно, и приборы говорят о том, что пока он стабилен и эксперимент под контролем, но вот постепенно ритм его сердца начинает сбиваться, пульс поднимается и у него начинаются припадки. Вот врачи на видео пытаются понять, что не так, считывают показания приборов, ищут ошибку и никак не могут найти. Они вводят ему то один, то другой препарат, но все бесполезно, фиксаторы на койке не могут сдержать конвульсивные приступы, а я, глядя на все это, не могу сдерживать слезы.

Казалось бы, я давно уже смирилась с его утратой, я выплакала не только все глаза, но и всю себя без остатка. Здесь и сейчас, к креслу была пристегнута пустая оболочка давно забывшая, что значит чувствовать, но снова увидев его, я вспомнила, что такое боль утраты. Простившись с ним тогда, много дней назад, я сделала все возможное, чтобы всё то, что он зародил во мне силой своего духа, своими стихами и мыслями, покинуло меня без остатка, ведь я потеряла его, а значит надежду на спасение и выход. Врачи, конечно, не догадывались о том, что их подопытные мышата могут иметь чувства, мечты, могут чего-то желать. Они думали, что предел наших желаний – кусочек сыра в виде сухого пайка, да мнимый выход из лабиринта. Мышатам большего и не нужно, а они напрочь забыли, что мы люди и что когда-то у всех нас были права, самое главное из которых – право на жизнь.