Мужчины не плачут

Громкий рев, такой, что закладывало уши, не давал сосредоточиться. Серебряный оторвался от изучения нехитрого ассортимента коммерческого ларька, огляделся в поисках источника звука и нахмурился. В пяти метрах от него щекастый младенец раскачивал хлипкую коляску и орал на чем свет стоит. Никого из взрослых поблизости не наблюдалось. Серебряный пожал плечами и отвернулся: если родная мать считает возможным оставлять ребенка без присмотра, то ему, постороннему, какое дело! Лучше уж подумать о сигаретах. Те, что он курил обычно, внезапно закончились, а те, что лежали в витрине ларька, не внушали никакого доверия. Конечно, можно было потерпеть до дома и не рисковать здоровьем, но курить хотелось невыносимо.

Эх, лучше бы он отправил за сигаретами Степана! Тот в «народных марках» разбирался намного лучше. Но последние два дня водитель находился в душевном раздрае из-за болезни жены Аннушки, и Серебряный решил его не тревожить. Решил, и сам удивился своему альтруизму. А уж как удивился Степан, когда босс, великий и ужасный, изъявил желание собственнолично сгонять за сигаретами! Серебряный спиной чувствовал недоуменный взгляд шофера.

«Мальборо», – решил он наконец и полез за бумажником.

Младенец продолжал орать.

Серебряный расплатился за сигареты, прочел предупреждение Минздрава о вреде курения и распечатал пачку. Сигарета была мерзкой. Он вдохнул едкий дым и закашлялся. Курить расхотелось.

Младенец продолжал орать.

Серебряный смял пачку, швырнул в урну, собрался уходить.

Младенец перестал орать и начал хрипеть.

Серебряный развернулся, скрипнул зубами и, дивясь собственному человеколюбию, направился к ребенку. При виде незнакомого хмурого дядьки младенец заинтересованно замолчал.

– Ты чего буянишь? – Наверное, он спросил что-то не то или не тем тоном, потому что младенец вдруг опять зашелся истошным воплем.

Угораздило же! Серебряный беспомощно огляделся, в надежде обнаружить поблизости беспутных родителей. Никого! Только удивленно таращащиеся прохожие.

– Тихо ты! – Он потряс коляску.

Младенец замолчал и улыбнулся щербатым ртом.

– Ну, все! – Рукавом пиджака Серебряный вытер вспотевший лоб. – Ты тут посиди, помолчи, а дядя пойдет…

За спиной послышался тихий рык, Серебряный обернулся и окаменел – в пяти метрах от него стоял огромный ротвейлер. Позвоночник сковало холодом. Он ненавидел и боялся собак. Это была его единственная, но неистребимая фобия. Он не выносил присутствия рядом с собой даже безобидных болонок и йоркширских терьеров. Он бросил любовницу, как только та решила завести собачку. Это четырехлапое чудовище не было безобидной болонкой. Оно в упор смотрело на Серебряного и недобро скалилось. Влип!

– Тише, собачка, тише…

Медленно, стараясь не делать резких движений, он начал пятиться.

Ротвейлер зарычал.

Серебряный замер, со свистом втянул в себя воздух.

Младенец радостно захихикал.

Пес внезапно сменил траекторию и направился к коляске.

Серебряный зажмурился. Он ненавидел себя за малодушие, но ничего не мог с собой поделать. Какое тут геройство, когда ноги от страха вросли в землю! Если бы он имел дело с человеком, а не с собакой… Против собаки он был бессилен, как этот бестолковый младенец.

И все-таки он решился: медленно, пересиливая страх, начал обходить ротвейлера. Нужно попытаться отвлечь псину на себя. Если все получится, он снова почувствует себя мужиком, а не тварью дрожащей… и месяца два не сможет спать из-за кошмаров.

Пес и младенец заинтересованно наблюдали за его маневрами.

– Ко мне, собачка, – прохрипел Серебряный.

Пес переступил с лапы на лапу, обнажил два ряда острых зубов.

– Ну, иди ж ты сюда, скотина! – Серебряный подобрал с земли камень, швырнул в собаку.

Ротвейлер зарычал, но с места не сдвинулся.

– …Что вы делаете?! – послышался за спиной возмущенный голос.

Стараясь не выпускать пса из поля зрения, Серебряный обернулся. Растрепанная девица в безразмерном джинсовом комбинезоне сверлила его гневным взглядом.

– Уйди! – отмахнулся он и поднял с земли еще один камень.

– Да прекратите же! – взвизгнула девица и метнулась к коляске.

– Куда?! – Серебряный поймал сумасшедшую за руку, попытался оттащить в сторону. – Жить надоело?

– Пустите! А ну, пустите немедленно! – Девица больно лягнулась, зыркнула зелеными глазищами.

Псина вскочила и, тихо порыкивая, начала приближаться.

– Да успокойся ты, дура! – зашипел Серебряный. – Видишь, собака!

– Сам ты дурак! – Острый локоть больно уперся в ребра. – Тайсон, сидеть! Я кому сказала – сидеть?!

Пес послушно замер, но продолжал буравить Серебряного недобрым взглядом.

– Так это твоя собака? – Возбуждение ушло, уступая место просто невероятной усталости.

– Конечно, моя! Чья же еще? – Девица высвободилась из его объятий.

– А ребенок?

– И ребенок тоже мой! А вам что нужно?

Серебряный в сердцах сплюнул. Вот идиот! В героя решил поиграть, ребенка спасти от твари четырехлапой. А никого спасать, оказывается, не надо! И псина, и ребенок принадлежат вот этой растрепанной дурынде!

От пережитого, а еще больше оттого, что все его волнения оказались напрасными, Серебряный почувствовал себя сквернее некуда, снова захотелось курить. Девица не сводила с него удивленно-настороженного взгляда, псина недовольно ворчала и пускала слюни.

– Мужчина, вам нехорошо?

– Отстань! – Серебряный раздраженно отмахнулся, достал из урны измятую пачку «Мальборо», выбил сигарету, нашарил в кармане зажигалку. На сей раз сигарета показалась ему восхитительной. Девица неодобрительно покачала головой, отошла к коляске.

– Какого хрена ты ребенка одного оставила?! – неожиданно для самого себя рявкнул он.

– Что? – она обернулась.

– Твой ребенок орал как резаный, – уже спокойнее сказал Серебряный и затянулся глубоко, до рези в легких.

– Я не оставляла его одного. С Ванькой был Тайсон.

– Да что ты говоришь?! С Ванькой был Тайсон! Не было с Ванькой Тайсона! И мамки не было! Мамка и Тайсон где-то шастали, а Ванька орал!

– О господи! – Девица сгребла ребенка в охапку, осуждающе посмотрела на пса. – Тай! Ты где был, паршивец? Я тебе что велела?

Серебряный тяжело вздохнул и направился прочь. Глаза б не видели ни Ваньки, ни Тая, ни этой чокнутой.

– Мужчина!

Он не стал оборачиваться.

– Эй, мужчина!!! – Девица не отставала.

– Ну? – Он нехотя остановился.

У нее было нескладное скуластое лицо, слишком большой рот, чересчур бледная кожа и волосы, похожие на паклю. Если бы не глаза, ярко-зеленые, с золотистыми крапинками, ее смело можно было бы назвать дурнушкой. Глаза определенно спасали положение.

– Ради бога, простите. Тай обычно никогда не отходит от Ваньки. Он вас очень сильно напугал?

– Слушай, шла бы ты со своим Таем…

Девица осеклась, обиженно заморгала.

– Я только хотела извиниться…

– Извинилась? – рявкнул он. – Тогда топай отсюда!

Серебряный сам не до конца понимал причину своего раздражения. У него был тяжелый характер, он знал это как никто другой, но он никогда не позволял себе грубить женщинам. Он их использовал, принимал на работу, увольнял, он спал с ними, но никогда не повышал на них голос. А сейчас вот сорвался…

Девица обиженно фыркнула, младенец заревел, псина зарычала…

– Сумасшедший дом! – Серебряный отшвырнул недокуренную сигарету, ускорил шаг.

– …Что так долго, босс? – спросил Степан с фамильярностью, свойственной всем личным водителям без исключения.

– Сигареты выбирал, – буркнул Серебряный, тяжело опускаясь на пассажирское сиденье.

Смятая пачка «Мальборо» огнем жгла вспотевшую ладонь.

– Теперь домой? – спросил Степан.

– На кладбище.

Определенно это был день неожиданных решений – идея ехать на кладбище возникла внезапно…

Серебряный купил темно-бордовые розы, не глядя по сторонам, прошел к знакомой могиле, положил цветы на черный мрамор надгробия, устало опустился на маленькую скамейку, сказал:

– Ну, привет, Стриж.

Ему никто не ответил, но березы зашумели как-то по-особенному, и солнце выглянуло из-за туч.

…Стриж был славным парнем. Серебряный всегда завидовал его способности видеть в окружающем мире только хорошее. Вместе они пережили столько, что хватило бы на десять человеческих жизней. У них не было детства. Их юность оказалась сплошным кошмаром. Воспоминания о ней до сих пор, спустя годы, вызывали боль. Серебряный стал тем, кем стал: холодным, расчетливым сорокалетним мужиком, а Стриж умудрился остаться мальчишкой: веселым и бесшабашным. Даже умереть умудрился молодым. Сукин сын…

В глазах защипало. Нет, он не плачет. Еще в четырнадцать они договорились, что не будут плакать никогда. Мужчины не плачут, а они не просто мужчины, они гладиаторы. Уже в четырнадцать они плевать хотели на боль и смерть…

Серебряный не плакал даже на похоронах Стрижа, даже после похорон, когда заперся в своем кабинете и в одиночку выжрал два литра водки. Окажись Стриж на его месте, он бы тоже не плакал…

Запиликал мобильный. Серебряный встрепенулся, виновато посмотрел на черное надгробие.

– Прости, старик, мне пора.

Березы опять зашумели как-то по-особенному…

Ее разбудил Ванькин плач. Маша, еще до конца не проснувшись, села, нашарила тапки, пошатываясь спросонья, подошла к детской кроватке, по пути наткнувшись на недовольно заворчавшего Тая.

– Соня, – буркнула она, обходя развалившегося у детской кроватки пса.

Ванька хныкал во сне, одеяльце сползло, в темноте белели босые ножки. Маша потрогала простыню – мокрая. Придется перестилать, переодевать Ваньку. Как плохо, что подгузники закончились. Все-таки подгузники – величайшее изобретение человечества. Жаль только, что оно ей не по карману. Денег осталось только на детское питание для Ваньки и на корм Тайсону.

– Ничего, Вань, – приговаривала Маша, переодевая сына, – вот мамка сделает заказ, получит денежки и накупит тебе памперсов. Потерпи чуть-чуть, уже скоро.

Вообще-то, Ваньке и без памперсов было неплохо. Просто ей самой приходилось чаще просыпаться, а это тяжело. Для нее оказалось намного легче недоесть, чем недоспать, а Ванька спать не давал.

Маша знала, что к малышам нужно вставать по ночам, но она не была готова к тому, что придется делать это так часто. Ваньке шел уже второй год, а она по-прежнему вставала к нему по десять-двенадцать раз за ночь. Спокойный и даже немного флегматичный днем Ванька ночью становился тревожным и капризным.

«А что ж ты, Машка, хочешь?! Дите грудью не кормила совсем, все смеси да смеси! Откуда ж ему быть спокойным?» – зазвенел в голове сварливый голос бабы Тони.

Скорее бы уже баба Тоня вернулась! Баба Тоня на несколько дней уехала в провинцию к родственникам. Оставалось продержаться без нее совсем чуть-чуть. С ней и Маше было легче, и Ванька становился спокойнее. Господи, какое счастье, что она появилась в их с Ванькой жизни!

Маша переодела сына, сбросила тапки, с головой укрылась одеялом. Сон, такой долгожданный и дорогой, как ветром сдуло. Вспомнился дневной инцидент. Высокий мужчина, еще не старый, но уже почти полностью седой, злые глаза, сигарета в дрожащих пальцах, обидные слова…

Чего он завелся? И вообще, нечего вмешиваться не в свое дело, если такой впечатлительный! Ваньку напугал, Тая разозлил, ее оскорбил… Маша раздраженно заворочалась, прогоняя желчного незнакомца на задворки памяти. У нее своих проблем достаточно. Вот, к примеру, нужно что-то срочно делать с волосами…

После родов с ее волосами, волнистыми и послушными, случилось что-то страшное. Они потеряли яркость и стали вдруг виться «мелким бесом». С копной этакого безобразия на голове Маша чувствовала себя полнейшей уродиной. Вчера она решила покраситься, сэкономила на парикмахерской, купила дешевую краску, и вот результат – волосы окрасились неравномерно, стали жуткого грязно-рыжего цвета. Хоть на улицу не выходи…

Маша тяжело вздохнула, повернулась на другой бок. Наверное, придется принять предложение Лики и сходить к ее стилисту. Может, еще не все потеряно и ее бедная шевелюра подлежит реставрации? А когда-то давно, еще в прошлой жизни, Антон говорил, что у нее чудесные волосы.

Сердце болезненно заныло. Маша запрещала себе думать об Антоне, и обычно у нее это получалось. Обычно, но не этой ночью…

Они учились на одном курсе: Антон Погорелов – красавец, дамский любимчик, душа компании, и она, Маша Литвинова – тихая, невзрачная, никакая. Они были с разных планет. Их орбиты не могли пересечься никогда, но однажды они все-таки пересеклись…

У Маши была своя квартира, оставшаяся после смерти бабушки «сталинка» почти в центре. Когда однажды перед одногруппниками встал вопрос, где встречать Новый год, Маша, не задумываясь, пригласила всех к себе. Она знала, что это будет очень хлопотно, что придется полдня стоять у плиты, а потом прислуживать гостям «на правах хозяйки», а гости обязательно что-нибудь разобьют или сломают, замызгают ванную и туалет, и утром придется мыть горы посуды, делать уборку и выслушивать нотации от потревоженных соседей. Но ее день рождения случался как раз в канун Нового года, и ей так не хотелось отмечать его в одиночестве.

И еще, Маша даже себе не хотела в этом признаваться, была надежда, что кто-нибудь вспомнит про ее день рождения, и хоть на минуточку на нее обратят внимание. Она не ждала подарков, внимание – вот единственное, чего ей хотелось.

Первые гости явились в начале десятого. В десять веселье было уже в разгаре. Маша радостно улыбалась и пыталась убедить себя, что ей тоже весело.

Ей плохо давался самообман. Дурочкой она не была и прекрасно понимала: никому до нее нет дела. Однокурсникам нужна ее квартира, приготовленная ею еда, а сама она не нужна. А ведь она так старательно выбирала наряд для Нового года, укладывала волосы в затейливую прическу и даже сделала макияж по такому случаю. Ее стараний никто не оценил, их даже не заметили…

В одиннадцать, когда Маша уже была на пороге тихой истерики, в дверь позвонили. В прихожую ввалилась смеющаяся, пахнущая морозом и шампанским компания. Среди вновь прибывших оказался Антон Погорелов.

– Привет! – Антон протянул ей бутылку шампанского, поцеловал в щеку как старую знакомую. – Маш, извини, что без приглашения. Надеюсь, не прогонишь!

Оказывается, он знает, как ее зовут! И пахнет от него чудесно. И губы у него холодные и мягкие…

Маша стояла дура дурой, улыбалась и не знала, что ответить.

– Да не прогонит! – Динка Кирюшкина, Машина одногруппница, прижалась к Антону пышной грудью. – Кто ж прогонит такого красавчика!

Все засмеялись. Антон заговорщицки подмигнул Маше. Она залилась краской, сбежала на кухню.

На кухне самозабвенно целовались Васька Горевой и Танька Тишко, Маша пробормотала извинения, проскользнула на балкон. Двадцатиградусный мороз привел ее в чувство. Она стояла, вцепившись в ледяные перила, и смотрела на ночной город. Сердце подсказывало ей, что этот Новый год станет особенным, надо только найти в себе силы и выйти к гостям.

Силы вернулись к Маше лишь в полночь, когда настенные часы пробили двенадцать. Подвыпившие гости радостно загалдели, зазвенели бабушкины хрустальные бокалы.

– С Новым годом! – Кто-то обнял ее за плечи.

Маша обернулась – ей улыбался Антон Погорелов.

– Выпьем? – Он протянул ей шампанское. – На брудершафт!

Это было похоже на сон: озорные искры в его глазах, шампанское, поцелуй…

– Ну, хватит уж! – Машу кто-то дернул за рукав. Динка Кирюшкина сверлила ее недобрым взглядом. – Получила свою порцию счастья – дай другим получить! – Она оплела шею Антона руками, замурлыкала, точно сытая кошка.

Наблюдать за тем, как Антон целует другую, стало испытанием не из легких. Маша ушла на кухню. Благо там уже никого не было.

А праздник набирал обороты. Маша устала не столько от шумной компании, сколько от себя самой. Не готова она оказалась к тому, что творилось в ее глупом сердце. Она улыбалась гостям, изображала веселье, но при первом же удобном случае сбегала на кухню, отдышаться, успокоиться…

В самый разгар веселья кто-то все-таки вспомнил про Машин день рождения. Ее вытащили из кухни, усадили во главу стола, заставили выпить полный бокал шампанского. А потом про нее снова забыли. К тому, что именно так все и случится, Маша была готова. Она оказалась не готова к тому, что Антон уйдет. А он ушел, не попрощавшись, даже не сказав дежурных слов благодарности. Ей хотелось плакать, но она держалась, ждала, когда все разойдутся по домам.

Последний гость ушел в четыре утра. Точнее, не последний, а предпоследний. Васька Горевой напился так, что было решено оставить его у Маши. Теперь он спал на Машином диване, укрытый любимым Машиным пледом, в то время как сама она, заливаясь горькими слезами, мыла посуду…

В дверь позвонили. Маша вздрогнула, кухонным полотенцем вытерла зареванное лицо. Наверное, вернулась Танька, не смогла оставить своего ненаглядного в обществе посторонней девицы.

…Это была не Танька. За дверью стоял Антон.

– С днем рождения! – Он сунул ей в руки огромного плюшевого зайца, перевязанного розовой лентой. – Это тебе! Извини, цветов не нашел.

Цветов не нашел! Он искал цветы для нее, дуры! Цветов не нашел, зато где-то нашел это пушистое чудо! В новогоднюю ночь!

– Пустишь меня? – В его голосе слышался смех.

– А все уже ушли. – Маша прижала подарок к груди.

– А мне все и не нужны. Пустишь? – Он забрал зайца, которым Маша заслонялась, как щитом, заглянул ей в глаза.

– Пущу, наверное… Нет, конечно, пущу!

Антон засмеялся, сгреб Машу в охапку.

– Ты такая забавная и очень красивая!

Никто и никогда раньше не говорил Маше Литвиновой, что она красивая. А если бы даже и сказал, она бы не поверила, никому… А Антону поверила и даже почувствовала себя красивой.

Это была удивительная ночь. Они занимались любовью. Старая кровать ужасно скрипела, и Маша боялась, что спящий в гостиной Васька непременно проснется. Васька не проснулся, и свидетелем Машиного безумства стал только плюшевый заяц, которого она зачем-то приволокла с собой в спальню…

Больше всего на свете Маша боялась, что наступит утро и Антон уйдет. Утром сказки обычно заканчиваются, принцессы превращаются в лягушек, а прекрасные принцы начищают доспехи и седлают белых коней.

Наступило утро. Антон ушел, но спустя несколько часов вернулся с переброшенной через плечо потрепанной спортивной сумкой.

– Хочу жить с тобой. Не прогонишь?

Новогодняя сказка продолжилась…

Проспавшийся Васька с удивлением наблюдал, как Антон выкладывает свои бритвенные принадлежности на полочку в ванной. Маша пряталась на кухне.

– Погорелов, ты это че, серьезно? – услышала девушка голос Васьки.

– Серьезнее не бывает.

– С Машкой?! – В Васькином голосе было столько пренебрежения, что Маша, затаившаяся на кухне, до крови закусила губу.

– С Машей, а не с Машкой, – тихо, но с угрозой сказал Антон. – У тебя есть возражения?

– Да нет. Я просто…

– Вот и заткнись, если просто!

Их неожиданный роман взбудоражил весь институт. Народ делал ставки, гадал, как долго это продлится. Такой мезальянс! Он красивый, перспективный, всеми обожаемый. Она некрасивая, бесперспективная, никому не нужная. Маше пришлось выслушать немало гадостей, сальностей и насмешек. Она научилась игнорировать острые, как пики, взгляды и всеобщее осуждение. Все это было ничтожно малой платой за любовь Антона. Ради него она согласилась бы на куда более серьезные страдания.

Вопреки прогнозам, они прожили вместе два с половиной года. После окончания института Антон поступил в аспирантуру. Маша устроилась в небольшую компьютерную фирму. Он продолжал учиться, она обеспечивала нормальный быт. У них была настоящая семья, неважно, что без штампа в паспорте. Разве штамп имеет какое-то значение, когда двое любят друг друга?! Иногда Маше казалось, что за эти несколько лет она узнала Антона лучше, чем саму себя, но он не переставал ее удивлять…

Однажды Антон пришел домой поздно, он был немного навеселе. Маша, успевшая известись за вечер ожидания, бросилась ему на шею.

– Тише-тише, малыш! – Антон отстранился и загадочно улыбнулся. – А у меня для тебя сюрприз!

Маша замерла в предвосхищении. Ее Антон был мастером сюрпризов: розы в феврале, билеты в кино на ночной сеанс, ужин в ресторане на последние деньги…

– Вот, познакомьтесь! – С видом фокусника Антон вытащил из-за пазухи что-то, что Маша сначала приняла за меховую игрушку. – Это Тайсон. Вообще-то у него другое имя, длинное и труднопроизносимое, но я решил, что он будет Тайсоном.

– Что это?

Маша потянулась к игрушке. Раздался заливистый лай. Она ойкнула. Антон засмеялся.

– Не бойся, малыш, пока еще Тайсон маленький и безобидный, но очень скоро он станет настоящим бойцовским псом. Ты представить себе не можешь, какая у него родословная! Даже у английской королевы родословная проще!

Маша осторожно взяла щенка на руки. Щенок перестал лаять и уткнулся влажным носом ей в шею.

– Откуда он?

– Из питомника, очень крутого питомника, радость моя. – Антон устало опустился на стул, сбросил ботинки. – Тайсон очень дорогой пес, так что обращайся с ним с должным почтением.

Ей было неловко спрашивать, но она все-таки спросила:

– А где ты взял деньги?

– Как – где? В коробке из-под кофе, разумеется. – Он выглядел удивленным.

Маша закусила губу: в коробке из-под кофе хранились все их сбережения, целых две тысячи долларов. Она собирала деньги на летний отдых и на новый компьютер. Они ведь программисты, им никак не обойтись без приличного компа. Антон знал о ее планах с самого первого доллара. Знал – и купил Тайсона…

– А сколько там осталось? – спросила она с надеждой.

– Где? – Антон прошел на кухню, загремел кастрюлями. – Малыш, а покушать что? Очень кушать хочется!

Маша посадила Тайсона на коврик и, гоня прочь недобрые предчувствия, прошла на кухню вслед за Антоном.

– В банке из-под кофе что-нибудь осталось?

– Ну, осталась там какая-то мелочь, баксов сто пятьдесят. Но ты их не трогай. Тайсону нужно купить ошейник, поводок, корм и прочие витамины.

– А как же комп? – спросила Маша упавшим голосом.

– Какой комп? – Антон чмокнул ее в щеку. – А, комп! Машка, да купим мы тебе комп! Ты посмотри, какая прелесть!

– Антон…

– Что – Антон? – сказал он неожиданно резко. – Ты что, денег пожалела?

– Компьютер нам нужен для работы. Старый все время ломается…

– А Тайсон нужен мне для души. – Антон обиженно отвернулся. – Я с детства мечтал о собаке…

Маша хотела сказать, что вовсе не обязательно было платить за собаку такие деньги, но испугалась, что он обидится еще сильнее.

Антон молча съел ужин, вышел с сигаретой на балкон. Тайсон тихо заскулил. На полу в прихожей растекалась лужа.

– Горе ты мое. – Маша вытерла лужу, взяла щенка на руки. За спиной послышались раздраженные шаги. Антон, не глядя в ее сторону, прошел в гостиную.

– Постелешь мне на диване.

Маша вздрогнула: никогда раньше, даже когда у них случались ссоры, он не просил постелить ему на диване. Она вошла в гостиную, робко присела рядом с Антоном, потерлась подбородком о его плечо.

– Что еще? – спросил он хмуро.

– Прости. – Она уже едва не плакала. – К черту деньги! Мне очень нравится Тай.

– Не Тай, а Тайсон! Попрошу запомнить, – проворчал он. – И чтобы никаких мне телячьих нежностей! Тайсон – ротвейлер, а не болонка. Уяснила?

– Уяснила! – Маша счастливо улыбнулась. Гроза миновала! Антон не умел долго злиться, она это точно знала.

– Я пошла стелить постель…

– Иди уж, жадина-говядина! – Он привлек ее к себе, поцеловал в губы.

На душе сразу стало легко и радостно. Какая же она все-таки эгоистка! Ведь, если разобраться, новый комп нужен именно ей, а не Антону. У Антона – аспирантура, научная деятельность…

Маше не спалось. Рядом похрапывал Антон, а на прикроватном коврике жалобно скулил щенок.

– И чтобы никаких там телячьих нежностей, – прошептала она, нашарила в темноте пушистый комочек и сунула его к себе под одеяло.

Тай перестал скулить, прижался к ней горячим боком.

– Утром пойдешь обратно на коврик, – сказала Маша строго.

Как-то так получилось, что забота о Тайсоне легла исключительно на Машины плечи. Две недели Антон выгуливал и кормил щенка, а потом самоустранился. «Малыш, устал, как собака. Погуляй с Тайсоном сама».

Маша послушно брала поводок и шла гулять. Нельзя сказать, что общение с Тайсоном было ей в тягость. Просто теперь требовалось чуть раньше вставать и чуть позже ложиться. А еще пришлось стать чуть более экономной, чтобы у щенка было все необходимое. Это все мелочи! Тай был таким милым, таким смешным! Настоящий ребенок!