Бочка. Рассказы, сатира и Юмор

БОЧКА

Почти быль

Кто и зачем выкинул бочку на дорогу, в селе, как потом выяснилось, никто не знал.

Встали, значит, утром, а тут она. Бочка. Лежит себе такая посреди дороги. И молчит. Сама железная. Укрепленная толстыми обручами из нержавейки по окружности, чтобы не треснула. Да покрашена в красный противопожарный цвет. Ну, в общем, все как полагается для бочек, в которых нефтепродукты возят. Или еще что-то жидкое да масляное.

Собрался вокруг нее народ и стал гадать. Как этот объект оказался посреди дороги? И кому эта провокация выгодна?

Одни говорили, что это, наверное, Сенька-тракторист потерял, когда на тракторе лом в город сдавать возил. Другие вещали, что точно с неба она свалилась. С самолета. Который над селом пролетал намедни. А третьи даже настаивали, что это происки местной колдуньи бабки Маши, которая с пришельцами каждую ночь якшается, порчу на село наводит и самогонку гонит. Так что эта бочка точно ее. К гадалке не ходи.

Но, не найдя в этом споре правильного ответа, стали дружно решать, что с этим «подарком» делать. И кто ее, эту бочку, заберет? В хозяйство.

Но, оглядев пристальней это не пойми откуда взявшиеся хранилище ГСМ, внезапно обнаружили, что какой-то деятель просверлил внизу бочки дырки. А зачем? Загадка. И поэтому для перевозки в ней горюче-смазочных материалов, а также хранения в ней воды обыкновенной для полива огорода, она уже не годилась. Только если пальму в ней посадить. Ну или енотов разводить. И все.

Но так как в селе пальмы отсутствовали по причине не очень жаркого климата, да и еноты своим присутствием не баловали, бочку никто в хозяйство из селян брать не стал. И в металлолом катить отказались. А просто разошлись по домам, оставив сей предмет лежать на обочине и ждать своего часа – когда приедет машина за отходами, и бойкие грузчики закинут ее в кузов, тем самым освободив занятое ею место, а жителей поселка – от дум, как освободиться от непонятной тары. Портящей вид сельского ландшафта.

А если б знали, какую роль сыграет эта злосчастная железная тара в жизни села, то, наверное… А, в общем, чего гадать?

Но машина долго не приезжала, видно, по случаю ремонта. Ну а когда приехала, то грузчики забрали все, даже половики с травы, положенные на просушку, а бочку не забрали. То ли позабыли, то ли не заметили ее в канаве. То ли подумали, что чья-то. В общем, без бочки уехали.

Жители поселка стерпели первый раз этот промах, но между собой договорились, что как только мусорная машина появится в следующий раз, то указать на железную тару и заставить работяг ее увезти с глаз долой. А то портит пейзаж. И все тут. Но когда машина приехала в следующий раз, то опять оставила бочку в канаве. И в третий… и в четвертый.

Селяне этому факту сильно воспротивились и стали роптать. С каждым разом все сильней и сильней. А потом, наступил и предел ожидания чуда. Народ выбрал активистов и послал их с жалобой к самому нужному в этой ситуации человеку. Главе сельского поселения.

Глава села, он же хозяин мусорной свалки, был толстый, хитрый и рыжий, закаленный в боях с жителями бюрократ. Звали его просто Дормидонт Афанасьевич. А фамилия? Да фамилия не к чему. И был он главой села, наверное, с самого своего рождения. Потому что даже старожилы не помнили, у кого и когда он принимал дела. А то, что на всех выборах побеждал только он, это даже не оспаривалось.

Ну, значит, пришли селяне, Дормидонт выслушал их и, покрутив пальцем у виска, рявкнул так, что собака во дворе сельсовета забилась в будку и забыла, как лаять. И сказал Афанасьевич жителям, что отвлекать его от дел ради какой-то бочки – преступление. И что он – радетель за благосостояние села и окрестностей – не может разорваться на части. И сейчас главная его задача состоит в том, чтобы получить из района финансы на строительство моста через речку. И продолжить клянчить средства на улучшение здания и кабинетов сельсовета. А не искать какую-то бочку, выкинутую не пойми кем.

Жители были тоже не лыком шиты и припомнили Дормидонту, что мост он строит уже пятнадцать лет. А они как ездили в объезд за десять километров, так и ездят. И про кабинеты в сельсовете не забыли упомянуть. Которые улучшаются каждый год. В общем, консенсуса не нашли. И селяне, плюнув, поплелись обратно домой, ругая Дормидонта и его мусорную свалку. Ну и мост конечно, который, видимо, построен не будет никогда.

***

Время шло, а железная тара бесхозно продолжала валяться в канаве.

И вдруг стали происходить какие-то чудеса вокруг этой бочки. Да такие, которые объяснить никто не мог. Да и не пытался. Весь день железный дырявый сосуд валялся в канаве, а ночью чья-то подлая сущность вытаскивала его на дорогу и оставляла там, прямо посередине, а чтобы ветром не сдуло и не перевернуло, насыпала туда камней.

Машины жителей села, ехавших домой в поздний час, объезжали бочку. Но находился кто-то ответственный, который останавливался и, кроя матом вся и всех, включая главу села и не построенные мосты, спихивал ее обратно в канаву. И, выпустив пар, уезжал восвояси.

Так бы и продолжалось это чудо изо дня в день. Светлое время суток бочкотара в канаве, а ночью – на дороге. Ну и пока эта бочка не встретилась на пути Лехи-Перца – парняги, живущего в доме рядом с этой дорогой и канавой, внука той самой бабки Маши, на которую иногда поругивались селяне за разведенный водой самогон.

Работал Леха в городе на большой машине. Цементовоз называется. И учитывая, что летом работы было невпроворот, он часто приезжал домой поздно вечером.

Так и сейчас. Ехал домой. Горя не знал. Пока на пути не выросло это железное чудо, набитое камнями. Реакции, конечно, хватило резко нажать на тормоз. Но… чуть раньше надо было.

Выйдя из машины, Леха-Перец осмотрел бампер и выругался. Тот от встречи с сосудом раскололся на две части и повис. Да и стекло на фаре тоже приказало долго жить. Парняга постоял. Почесал голову и, смачно плюнув на землю, тихо сквозь зубы выругался да погрозил кому-то в темноту крепким кулаком. Потом подошел к бочке. Перевернув ее, освободил от камней и, подняв железное чудовище, понес ее к машине. Уложил в открытый багажник и поехал домой.

На следующий день Леха приехал в село с работы уже на своей большой машине. И, судя по миксеру, который медленно крутился, он был полон цемента. Подняв бочку, парень положил ее в кабину цементовоза. Кинул туда лопату, сел за руль и, дав газку, поехал в сельсовет.

Спустя минут пять показалось нужное здание. Леха заглушил машину, вытащил железную емкость, заступ, и направился мимо собачьей будки, стоящей у входа в здание, прямиком к цветочной клумбе с красивыми нарциссами, вскопанной прямо напротив окон кабинета Дормидонта Афанасьевича.

Собака, непонятной дворовой породы, лежащая в будке на сене, все слышала, но лаять не стала, и даже не высунула наружу морду. Так как была обиженная на всех кормящих ее людей, по причине замены в миске мяса на непонятную перловую кашу. А перевернулась на другой бок, широко зевнула, и закрыла глаза. Сразу же окунувшись в свой собачий аппетитный сон.

И снились ей горы ароматных сосисек и колбас, возле которых с вилами бегал вахтер Павел. И гоняла она его от этих дорогих ее сердцу гор, злобным рычанием. И не давала ему нацепить на вилы этот милый драгоценный продукт. И лаяла, лаяла, лаяла.

Но вахтер не сдавался, прохвост, и все норовил ударить пса в лохматый бок железной громадной вилкой. Да промахнулся бедолага, и упал обессиленный громко рыдая. А она зарылась с головой в душистый деликатес и долго наслаждалась его количеством… и качеством. Радуясь своей собачьей жизни.

Леха-Перец подошел к клумбе и вырвал из земли все нарциссы. Выкопал яму и погрузил туда бочку ровно до половины. Укрепил ее в этой яме землей. Подогнал машину. Сунул в бочку шланг и, нажав на какой-то рычаг, наполнил эту бочку цементом. Вытащил из кабины маленький лист фанеры, положил сверху, улыбнулся и сел в кабину.

Машина, урча, скрылась в темноте сельского поселения.

А утром наступило воскресенье, и на работу в сельсовет, конечно же, никто не явился. Службу несла только собака, но ей до бочки после сытых снов не было никакого дела. Тем более что запах от железного сосуда шел ну никак не колбасный, а очень противный, с привкусом бетонной панели и «95» бензина.

А вот в понедельник все и случилось.

Ровно в девять часов к зданию подъехал Дормидонт Афанасьевич. Зевнул широко, оглядываясь по сторонам. И его нацеленный взгляд уперся во вкопанную до середины бочку. И рот от непонятного волнения отказывался закрываться обратно. Пришлось помочь ему рукой.

– Что это?! – заорал глава сельсовета, непонятно к кому обращаясь.

Рядом никого не было, а на дверях висел замок.

Собака сглотнула слюну и размазалась от страшного вопроса внутри будки по стенам. Лишь быть незамеченной. А то будет, как всегда. Тычки. Глупые вопросы. Тренировки. Лишение пищи и воды. И обещания сдать на мыло.

– Я повторяю – что это?!

Оглянувшись по сторонам, Дормидонт понял, что орет в пустоту. Никого еще нет. Вытащив из машины большой кожаный портфель, он достал из кармана ключ и, открыв дверь, со злостью кинул замок на землю, прошел внутрь здания в свой кабинет. Усевшись за стол, позабыв даже снять шляпу, стал дожидаться прихода на работу сотрудников.

Первым явился вахтер Павел. Или, как его звали за глаза – Пашка-дурашка. Бочку, вкопанную в клумбу, он тоже увидел. Павел Яковлевич уже был пенсионером. Работал до пенсии грузчиком. Имел судимость за уклонение от уплаты алиментов. Был должником в тринадцати банках. И изобретал по ночам философский камень. Но всем говорил, что был космонавтом, но не действующим, а в запасном отряде. И ждет до сих пор вызова на космодром Восточный. Откуда его вместе с группой других, добровольно согласившихся на проведение эксперимента товарищей, отправят на Марс. На постоянное место жительства.

В селе по настойчивой просьбе своего начальника Дормидонта он был устроен сразу на несколько должностей. Правда, ни на одной не работал. Но деньги получал исправно. И так же исправно относил их в кабинет шефа. А устроен, кроме вахтера, он был начальником местной пожарной охраны. Которой здесь по штату не должно быть – из города машины приезжали, если что-то случалось. В местном Детском саду Вавел Яковлевич занимал аж две должности: повара и воспитателя. А также он был начальником рыбоохраны. Правда, рыбы в местной речке-переплюйке не было. Ну и ладно. Главное – была должность. И еще хотели его оформить директором клуба. Но он отказался. Сказал, не потянет. И Афанасьич устроил туда Гюзель – тещу своего первого сына. Работавшую у него заместителем. Вот так вот. А тут такая нелепица: нарциссы вырваны, а бочка вкопана.

–Павел! Павел! – раздался из кабинета Дормидонта злой голос – Зайди ко мне! И быстрей!

Войдя в кабинет начальника, Павел по взгляду того понял: на Марс он полетит сейчас. Или еще куда подальше – Слушаю вас, Дормидонт Афанасьевич.

– Это я тебя слушаю!

Павел, не понимавший ровным счетом ничего, тоскливо призадумался, потому что не знал, что именно хочет от него услышать сердитый начальник. И перебирал в уме все варианты. Пока не остановился на одном. По его разумению – самом главном. Требовавшем незамедлительного решения.

– Вот так, значит, Дормидонт, м-м-м, Афанасьич! Вся работа по восстановлению популяции рыбы в нашей реке провалена! Так как собранная вами бригада ни на йоту…

– Постой! Постой! Что ты мелешь? – с удивлением спросил Павла Дормидонт. – Какая рыба? Какая бригада?

Яковлевич растерялся, но быстро взял себя в руки и продолжил свою речь, поменяв суть ее.

– И я про то. Причем здесь рыба? Конечно, ни при чем. Дело не в ней. Дело в устроенной мне вами… Как истинно дальнозоркому хранителю местных традиций… Как верному последователю… Как зачинателю…

– Слушай меня… Павел! Не надо мне сейчас петь дифирамбы. Не время. И про хранителей, зачинателей и рыбу тоже… не надо. – Дормидонт Афанасьевич приподнялся со стула. Оперся руками на стол. И сквозь зубы выдавил свой вопрос, глядя «начальнику» пожарной охраны в глаза, которые от волнения даже заслезились. – Кто… сукин ты сын, бочку в клумбу вкопал?

– Не знаю! Видит Бог, не знаю! – затараторил Павел. – Не было меня два дня. Надо у Шарика спросить. Он один здесь был. Позвать его? Ну-у-у и пес он! Проглядел, видимо! За колбасу продался! Я его сейчас позову! Он за все ответит.

– Кто ответит?! – заорал Дормидонт.

–Шарик!

– У-у-у, кроколыга! Иди вон! И позови всех, кто пришел на службу, ко мне! В кабинет! На совещание! – махнул рукой злой Афанасьич и устало опустился на стул.

***

Первой в кабинет зашла его второй заместитель Гюзель Абрамовна и с ходу уселась на один из стульев, выставленных вдоль стены. Гюзель Абрамовна приходилась тещей первого сына Дормидонта Афанасьевича и поэтому всегда приходила первой по вызову.

Второй зашла его первый заместитель – Лидия Мафусаиловна. Которая тоже была тещей. Второго сына. Она всегда приходила второй. Так как была очень демократичной и всегда уступала всем место.

А потом стали подтягиваться все остальные чиновники. Братья, сестры, братья братьев, сестры сестер, дяди, тети и прочие дети этих дядь и теть. То есть еще заместители. Делопроизводители. Начальники кадров. Начальники отделов. Всевозможные инспекторы. И даже один шофер. Всего человек двадцать. Было бы больше, но бюджет села уже не тянул. А уволить кого-нибудь Дормидонт Афанасьевич даже не пытался. Дабы не вступить в конфронтацию с женой и родственниками.

Дождавшись, когда вся «королевская рать» рассядется по стульям, начальник начал говорить. Речь его, обращенная к слушателям, была не очень длинной – всего часа на полтора. Но очень насыщенной разными событиями, которые села вообще не касались. Типа восстания в какой-то далекой стране, и подорожания турпутевок на Бали. И поэтому большая часть слушателей заснула спустя пять минут.

Но вот Дормидонт Афанасьевич подошел к главному событию и, чтобы добиться всеобщего внимания, ему пришлось громко рявкнуть, дабы разбудить всех спящих.

– Подъем! Внимание! – Сидящие зашевелились, открыли глаза и уставились на начальника. – Первое! И самое главное! Скоро мои выборы. На главу села. Вы это знаете. И второе. Кто-то вкопал бочку в нашу клумбу. За ради того, чтобы поднять нас на смех и сорвать мои выборы. Что будем делать?

Первой поднялась, как всегда, Гюзель. Оглядев присутствующих, тихо заговорила:

– Выборы мы обсуждать, наверное, не будем. И так все ясно. Вы будете тем, кто вы всегда. А вот про бочку… А про бочку я скажу так. Выкопать ее. И увезти … Или унести на край села. Пусть там и валяется, а не мозолит тут глаза работящим людям. Не отвлекает внимание от проблем насущных. И заставить выполнить эту работу… Уборщицу Веру… Или Павла. Что один, что второй, в отличие от нас, ни шиша не делают. А только прохлаждаются на работе. Кто за?

Все уже устали сидеть в кабинете, тянуло по рабочим местам. К компьютерам. К «танчикам» и прочим «долинам сладостей». А кое-кого и на сайты разные. Фривольные. И потому сидящие дружно подняли вверх руки.

– Единогласно! – возвестила Гюзель и направилась к выходу.

А за ней потянулись и остальные, оставив в одиночестве главу села. А тот долго сидеть не стал. Подошел к двери. Выглянул. И громким голосом позвал к себе уборщицу Веру и вахтера Павла.

Вера, женщина лет тридцати пяти, родилась в районе и проживала в селе всю свою сознательную жизнь. Была не то чтобы тихоней. Но и не высовывалась из общего ряда жителей. Главу села знала всю свою сознательную жизнь. Впрочем, как и почти всех жителей села.

Бочка, кстати, выставлялась на дорогу почти у ее дома. И она даже знала, кто забрал ее и вкопал в клумбу. Ее сосед Леха-Перец. Увидела в окно случайно. Ночью. Когда по делам встала. Но решила молчать и никому об этом не говорить. Так как маленько Дормидонта недолюбливала вместе с его «королевской ратью».

Дождавшись, когда в кабинет зашли приглашенные, Афанасьич зевнул и заявил сходу:

–Так. Берете лопаты. Выкапываете бочку. И откатываете ее с глаз долой. Клумбу вскопаете. Выровняете. И все. Поняли?

– Поняли? – ответил за двоих Павел и, развернувшись, пошел из кабинета в каптерку. За лопатами.

А Дормидонт подошел к окну, чтобы незримо контролировать работу.

***

Бочку выкопали быстро. Если быть точнее, то выкопал ее вахтер. А Вера стояла рядом и смотрела на совершаемый на ее глазах трудовой подвиг. Дальше началось более трудное дело. Учитывая то, что бочка доверху была наполнена уже застывшим цементом, то весила она ох как много килограммов. И худому Павлу эта емкость никак не поддавалась. А он, бедный, не знал, что и как дальше делать. И даже попросил Веру помочь ему сковырнуть ее с ямы. На что она фыркнула и посоветовала ему пригласить все сообщество, находившееся в правлении.

А Шарик, который от радости, что не получил заслуженных пинков, прыгал вокруг бочки и резвился, предлагая свои собачьи услуги. Но не был серьезно воспринят вахтером и от обиды, подняв заднюю ногу, отметил бочку и убежал, повизгивая и подскуливая.

Павел отбросил от себя лопату и быстрым шагом прошел в правление, в кабинет Дормидонта.

–Дормидонт Афанасьевич! – сказал он, войдя.

– Ну что еще?

–Дормидонт Афанасьевич! Мне не осилить эту бочку. Этот лиходей, который ее сюда притаранил, наполнил ее под завязку цементом. А тот уже засох. И весит она, значит, уже, наверное, тонну. Куда ж мне – худенькому такому? Грыжу не желаю я наживать.

– Так. Грыжу ты, значит, не хочешь? – глава села с язвительной улыбкой подошел к Павлу. – А что тебе дать? Премию? Так это твое сугубо рабочее дело – бочки выкапывать. Вон, Верка стоит без дела! Пущай цемент рыхлит. А чтоб этого сосуда здесь вмиг не было! Понял?

– Верка отказывается. Да и народ вон уже по округе собирается. На бочку пальцем тычут. И в меня, – грустно изрек вахтер. – Может, кран вызовем? И трактор. Иначе никак. Иначе засада.

– Нет! – непоколебимо произнес Дормидонт. – Нет! Бери молоток и зубило. И выковыривай цемент как хочешь. Хоть зубами. Но чтоб емкости здесь через час не было. Понял?

– Понял! – произнес обреченно вахтер и, прикрыв глаз, который задергался нервным тиком, вышел наружу.

А толпа все прибывала и прибывала. Глядя со смехом на то, как Павел проводит какие-то работы с помощью зубила и молотка.

На втором часу работы молоток сломался, а Паша под радостный гогот собравшихся свалился рядом с бочкой бездыханным.

– Газель! – заорал Афанасьич. – Газель! Иди сюда!

– Не Газель а Гюзель, – раздался в коридоре голос первого заместителя, и в кабинет вплыла Гюзель Абрамовна – Я слушаю вас. Чего прикажете?

– Позвоните в гараж. Пусть приедет трактор и кран. Распорядитесь, чтобы бочку погрузили на трактор и вывезли… И выкинули… Куда же выкинуть? Ох ты. Вывезли в…

– На помойку?

– Какая помойка? – заорал Дормидонт – Какая помойка? К дому! Этой! Клухи! Верки! Ее такая же вина, как и… Шарика! Пусть теперь думает! А то стоит! Ничего не делает! Цаца, видите ли! Руки боится запачкать! Вот ей! Пусть у дома и нянчит эту бочку! Поняли?

– Все поняла, Дормидонт Афанасьевич! Пусть нянчит бочку, – кротко ответила Гюзель Абрамовна и вышла прочь. Исполнять приказание шефа.

Спустя час к зданию правления подъехал старенький кран. И трактор с прицепом.

Бочку загрузили в этот прицеп. К трактору вышла Гюзель, отдала какие-то распоряжения, и кортеж тронулся на окраину села, оставив у выкопанной клумбы народ и уборщицу Веру с вахтером Павлом. Да и Шарика тоже.

К вечеру, когда рабочий день подошел к завершению, Вера намыла руки и, повесив сумочку на плечо, пошла домой. И уже подходя к дому, обратила внимание, что та толпа, которая днем была на бесплатном представлении у правления, сейчас стоит у ее дома.

Когда она подошла вплотную к народу, то сразу же увидела причину сборища, и руки у нее тихонько опустились вдоль тела. А речь почему-то пропала.

Злополучная бочка, набитая доверху застывшим цементом, валялась прямо на дорожке, ведущей к ее дому. Это был удар!

Вера глянула на толпу. На бочку. И проследовала по дорожке. В дом.

– Ну, чего делать будем? – спросил толпу хрипатый мужик и погладил бочку рукой. – Может, поможем Верке? Откатим бочку подальше от дорожки. И пусть там валяется.

– Да! Откатим! – возразил ему другой. – Она и так здесь каталась. По дорогам и по весям. Снится уже всем. Надо ее… взорвать, наверное. В металлолом уже не сдашь. Цемент не принимают. И не очистим ее. Год надо будет кувалдой работать. А может…

– Что может? – засуетилась толпа. – Что может?

– А может, вкопаем ее в землю? Пусть стоит как символ безрассудности и… в общем, как символ.

– Давай вкопаем, – согласился на предложение весь люд честной, устав размышлять на тему бочки.

Сбегали за лопатами. За пивом. За воблой. И вкопали. Прямо до середины. Как памятник всем бочкам на белом свете. А потом как-то само собой к вкопанной бочке стали приходить люди. Кто просто на нее посмотреть. Кто посидеть рядом со своими мыслями. Кто-то использовать ее вместо стола, пивка на ней попить. Детишки водили вокруг нее хороводы. Шахматисты местные употребляли как шахматный стол. А любители «рыбы», подстелив газетку, пара на пару бились в домино.

Местный плотник соорудил лавки. И их тоже вкопали в землю, чтобы уставший народ мог куда-то присесть.

Директор местного сельпо посмотрел на этот новый «парк развлечения», и однажды приехала машина с прицепленной к ней бочкой кваса. И осталась стоять там, продавая пенный, но не хмельной напиток.

Ну и, конечно же, спустя какое-то время появились и торговцы овощами и фруктами. Сельский рынок стал менять свое место прописки.

В общем, народу с каждым выходным днем становилось все больше и больше. Словно эта бочка своей энергетикой что-то заменила людям в их селе. А что никто не знал. Просто всем было уютно и легко рядом с этим памятником, вкопанным в землю до половины.

И вот уже про эту бочку стали складывать и легенды, и анекдоты.

***

Дни и недели все шли и шли. И вот настал канун выборов.

– Гюзель Абрамовна! – позвал своего заместителя Дормидонт Афанасьевич.

– Слушаю вас, – пропела в ответ входящая в кабинет Гюзель.

– Гюзель Абрамовна! Сегодня суббота. Завтра воскресенье и по плану мои выборы. А сегодня у меня встреча с народом. Буду им рассказывать, как у нас все хорошо, а будет еще лучше. Как я им построю мост и отремонтирую все дороги. И детский сад с яслями тоже будет. И сокращу для сохранения денег штат моего правления… – Увидев, как Гюзель Абрамовна поморщилась, быстро добавил: – Конечно, сокращу. Вахтера Павла. Уборщицу Веру. И Шарика. И дабы нам всем слиться с народом, мы сами будем мыть, убирать и…

– Лаять? – спросила заместитель.

– Нет! Не лаять. Сами открывать двери. И… закрывать их. Ну вот и все. Где народ, Гюзель? Я готов толкать свою речь.

– Единственная проблема, Дормидонт Афанасьевич!

– Какая проблема?

– Кто будет вам соперником? Прошлый раз была ваша жена. Позапрошлый раз – ваш сын. Позапозапрошлый – я. Надо как-то поменять, наверное. Давайте из народа выберем, – предложила заместитель.

– Давайте! – милостиво разрешил Дормидонт. – А кого?

– Кого не знаю, – задумалась Гюзель. – Может, Павла? Работник от народа. Мастер своих дел. Будет прекрасным соперником. Голосов пять наберет.

– Нет! Павла не надо. Он много работает… У меня. Давайте… Во. Давайте Верку. Пусть она со мной посражаеться. Пусть. Я ей еще бочку ту вспомню. Зови ее сюда.

Заместитель главы выглянула в коридор и, увидев того, кого нужно, громко позвала:

– Вера! Верочка! Подойдите, пожалуйста, сюда. Дормидонт Афанасьевич вас видеть хочет.

Почуяв что-то неладное, Вера вытерла руки о фартук и, пройдя в кабинет, встала у стола главы:

– Слушаю вас!

– Верочка! Ве-е-ерочка! У меня к вам большое дело, – залебезил Дормидонт. – Вы даже не представляете, насколько оно большое. И насколько оно вам будет приятно.

– Ну, говорите.

– Я слышал от народа, что у вас там бочка закопана какая-то. Тьфу! Да не об этом, конечно, я говорить хочу с вами, – вальяжно, почесывая подбородок, заговорил Афанасьич. – Конечно, не об этом. О другом. Более важном.

– Ну говорите, говорите. Мне убираться надо, – непонимающе поторопила Вера собеседника.

– В общем, так, Вера. Хочешь повышения зарплаты за этот месяц? Вижу. Хочешь. И путевку в Крым. Тоже вижу – хочешь. А сделать для этого вот надо что. Завтра голосование по выборам. Кстати, Гюзель! – переключил Дормидонт свое внимание на заместителя, – листовки с моей программой раскидывали? Плакаты с моим лицом развешивали? Люди готовы к выборам? Меня.