Чудесная чайная Эрлы

Глава 2. Ни жив, ни мертв

Первыми вошли полицейские Боб и Роб. Оба молодые и огненно-рыжие, Боб – коротенький и суетливый, Роб – долговязый и застенчивый.

Парни часто заглядывали в лавку выпить по стакану крепкого черного чая с малиновыми пончиками. Пончики тайком выпекал для меня пекарь Пампкин на крохотной печке в подвале. В верхнем зале его заведения уже два года как готовили лишь безвкусные галеты для кухмистерских Бельмора. Старый сквалыга пришел бы в ярость, узнай он о сторонних заказах своего подрядчика.

Как раз сегодня на рассвете Пампкин оставил перед дверью сладко пахнущую корзину, накрытую льняным полотенцем.

Я хотела предложить угощение Бобу и Робу, но вовремя заметила, что физиономии у обоих были похоронные и глуповатые – значит, патрульные при исполнении. Они натягивали нужное выражение лиц, как форму.

Ох, не за пончиками они ко мне явились.

За патрульными вышагивал незнакомый господин. Одет он был в обычную городскую одежду – серый сюртук и строгие брюки, но его осанка выдавала человека служивого. Мужчина отличался высоким ростом и статью. Волосы темные, коротко стриженые, щеки гладко выбриты.

Роб заслонил незнакомца, лучше разглядеть мне его не удалось.

И тут в дверь ввалился последний гость, и когда я увидела его самодовольную физиономию, у меня брови полезли на лоб.

Мою лавку удостоил посещением бургомистр Сангвиний Снобс!

Крупный, розовый, с двойным подбородком, белесыми бровками и светлым пушком на макушке, Сангвиний здорово походил на хряка в модном сюртуке. Среди горожан его имя часто сокращали до «Свиний», еще и потому, что во время беседы он имел привычку насмешливо похрюкивать. Манеры у него были под стать прозвищу. Напыщенный жадный свин – вот каков наш бургомистр.

Я слышала стук своего сердца в тишине, пока гости топтались и щурились, привыкая к яркому свету. Среди запахов чайной отчетливо потянуло сапожной ваксой и приторным одеколоном бургомистра.

– Добрый день, господа. Чем могу помочь? – спросила я, комкая полотенце.

Бургомистр вздел в воздух руки с короткими пухлыми пальцами.

– Вот она! – трагично произнес он. – Коварная преступница. Бобсон, Робсон, взять ее!

Робсон и Бобсон виновато переглянулись, переступили с ноги на ногу, но не сдвинулись с места.

– Что?! – я бросила полотенце и уперла руки в бока. – Что за ерунда, господин Снобс?

В этот момент за окном лязгнуло, протяжно зашипело. Стекло затянуло черным дымом. Часть дыма просочилась в форточку, и все закашлялись.

Вот как! Они и Коптилку с собой притащили. Спасибо, что хоть оставили полицейского голема на улице.

Алекса съежилась за столом, стараясь казаться незаметнее. У подруги уже было несколько приводов в участок и с полицией она дела иметь не желала.

Незнакомец вышел вперед и спросил сильным, хрипловатым голосом, не лишенным приятности:

– Госпожа Эрлиана Ингольф?

– Перед вами. С кем имею честь?

– Комиссар Рейн Расмус.

Я вгляделась в его лицо с любопытством. Вот он каков, новый комиссар…

Суровый, серьезный. Лет тридцать, но на висках поблескивает седина. Взгляд внимательный, взвешивающий собеседника. Лицо занятное – не понять, то ли он писаный красавец, то ли редкостный урод. Черты мужественные, профиль достоин быть отлитым в бронзе. Но глаза небольшие и слишком широко расставлены, а рот тонкогубый – как у хищной рептилии.

А на правой щеке у него красуется шрам. Да такой странный – как будто кто-то расписался у него на физиономии вилкой.

– Робсон, Бобсон, ну что же вы стоите, болваны! – возмутился бургомистр. – Уведите ее и допросите. Я оторвался от дел и пришел, чтобы лично удостовериться в торжестве закона. Не тратьте мое время!

– Не смею вас задерживать, господин Снобс, – властно сказал комиссар. – Возвращайтесь в ратушу, мы справимся и без первого лица города. Вы делайте свою работу, а мы будем делать свою.

Бургомистр возмущенно хрюкнул, но замолчал.

Боб достал наручники и неловко покрутил их в руках. Тут мне стало и вовсе не по себе.

– Да что происходит?!

– Госпожа Ингольф, вы подозреваетесь в нападении на господина Бэзила Бельмора и применении запретной магии.

– О чем вы?!

– Мой друг Бельмор пал жертвой зловредной витамагии! – рявкнул бургомистр. – Вы его убили!

– Бельмор мертв? – произнесла я, едва шевеля языком.

– Не совсем, – поправил комиссар и метнул недовольный взгляд в сторону бургомистра.

– Как это не совсем? – изумилась Алекса. – Так старикан жив или мертв? Большая, знаете ли, разница.

– Более мертв, чем жив. Его превратили в корягу, – заявил бургомистр напыщенно. – Он теперь считай что труп и через несколько часов или дней станет таковым окончательно.

– В каком смысле – в корягу?

Кажется, я схожу с ума, подумала я. Или бургомистр сошел с ума вместе с комиссаром и патрульными. Это массовое помешательство. Явление редкое, но известное.

– Произошел паралич тела, одревеснение кожных покровов и изменение… кхм… внешней формы господина Бельмора, – объяснил комиссар после короткой заминки. – Точное определение даст доктор, когда закончит исследования. Да, можно сказать, что Бельмор был превращен в корягу. А поскольку вы утром угрожали совершить это деяние, вы арестованы и будете препровожены в участок для разбирательства.

– Никогда ни о чем подобном не слышала!

– Разве? – зловеще вопросил бургомистр. – Налицо зловредное применение витамагии. А вы единственный витамаг в нашем городе. Признайтесь, Эрла: за что вы убили моего друга и соратника?

– Я никого не убивала. Когда это произошло?

– Господина Бельмора нашли на Ржавом пустыре за котельной. Вскоре после того, как он заходил в ваше заведение. По словам свидетелей, вы ссорились и угрожали ему. С Бельмором случилось именно то, что вы озвучили в вашей угрозе.

Пока комиссар говорил, его светлые глаза не отрывались от моего лица. Возможно, он ждал, что я проявлю признаки тревоги, раскаяния, мрачного удовлетворения…

Из всего перечисленного он мог увидеть тревогу. Глубокую, острую, что вот-вот перейдет в панику. Я была в полном замешательстве.

– Где вы были три часа назад, когда произошло нападение на Бельмора?

Я посмотрела на Алексу. Алекса посмотрела на ходики на стене, перевела беспомощный взгляд на меня. Когда на Бельмора напали, Алекса еще не пришла.

– Здесь, в чайной. Готовилась к открытию.

Я не была ни в чем виновата, но почему-то чувствовала себя преступницей.

– Кто может это подтвердить? Вы были одна?

– Я была одна. Слушайте, но это нелепо! – взорвалась я. – Я не угрожала Бельмору. Он обозвал меня ведьмой. А я лишь сказала, что будь я ведьмой, превратила бы его в корягу. Потому что Бельмор бесчувственный, дубовый…

Я проглотила слова «…старый болван». Прямо сейчас этот старый болван находился в некоем странном состоянии. На грани между жизнью и смертью. И все считали, что эту грань он уже пересек.

Да что с ним случилось?!

– Патрульный Робсон, наденьте на нее наручники и проводите в экипаж, – приказал комиссар негромко. Бургомистр торжествующе улыбнулся.

Алекса издала протестующий вопль, но сникла под холодно-вопросительным взглядом комиссара. Занта выглянула из-под шкафа, зашипела, прижав уши, и тут же спряталась. Комиссар неодобрительно покосился на Занту, его челюсть сильно напряглась.

Роб шагнул ко мне, погремел наручниками.

– Эрла, пожалуйста, протяни руки, – попросил он, краснея до линии волос.

– И не подумаю, – я скрестила руки на груди. – Роб, тебе не стыдно?

Роб сделал попытку расцепить мои руки, уронил наручники и случайно наступил на них. Наклонился за ними и стукнул костлявым задом своего напарника. Боб не удержался на ногах и снес стул, тот зацепил и второй.

Поднялся тарарам. Стулья падали и грохотали, бургомистр ахал и хрюкал, Занта шипела и возмущенно лопотала на своем зверином языке.

– Отставить! – рявкнул комиссар. Пока патрульные наводили порядок и бестолково топтались, он шагнул ко мне, на ходу вытащив из заднего кармана брюк тонкую цепочку с металлическими шариками на концах.

– Руки, – приказал он коротко, и столько было в этой команде силы, что я немедленно подчинилась. Комиссар набросил цепочку на мои запястья.

– Взять, – сказал он, и в этот раз его голос прозвучал с глухим отзвуком, напоминающим металлическое эхо. Цепочка ожила и крепко стянула мои руки. Цепочка оказалась новомодными наручниками.

Комиссар только что продемонстрировал мне, как работают ферромаги. Металл беспрекословно подчинился его приказу-заклинанию.

Цепочка стянула запястья слишком туго, я не сдержала болезненной гримасы.

– Слабее! – обронил комиссар своим металлическим голосом, и петля ослабла – настолько, что при желании я могла бы освободиться.

– Приношу извинения за неудобства, госпожа Ингольф. Таковы правила. Пойдемте. Есть кому присмотреть за лавкой на время вашего отсутствия?

– А сколько оно продлится? Через час вдова Кордула придет пить чай с молоком. Мне нужно быть здесь. Она не выносит пить чай в одиночку. Она любит, когда я сижу рядом и слушаю рассказы о ее молодости, – растерянно бормотала я.

– Боюсь, сегодня Кордуле придется обойтись без чая и воспоминаний. Вы останетесь под стражей до завершения расследования, госпожа Ингольф, – сказал комиссар с сочувствием.

Только до его сочувствия ли мне было! Я совершенно окоченела, воздуха не хватало, а в горле пересохло.

Что происходит? Почему со мной? Как мне убедить всех в том, что случилась чудовищная ошибка?

Комиссар взял меня под локоть и повел наружу – ноги едва меня слушались.

– Эрла, не волнуйся, я присмотрю за Зантой и чайной! – крикнула вслед Алекса.

Утешение было слабым – я сразу начала беспокоиться, во что превратится чайная под присмотром Алексы. Надеюсь, дом уцелеет к моему возвращению.

Но все же куда больше меня тревожила нелепая и страшная ситуация, в которой я оказалась.

– Алекса, позови Петера! – крикнула я подруге. – Пусть он что-нибудь придумает!

Да, Петер будет знать, что делать! Он найдет выход. Он умный и надежный, мой старый верный друг.

На улице собрались зеваки.

Видеть знакомые лица было стыдно. Почти всех присутствующих я считала друзьями – кроме, пожалуй, точильщика Тиля Тинвина. Тот пристроился в углу со своим переносным станком и следил за происходящим, не прекращая работы. Сыпались искры, визжало колесо, Тиль ехидно улыбался щербатым ртом, время от времени сплевывая. Точильщика всегда радовало, когда с кем-то из горожан случалось несчастье. Теперь он радовался моей беде.

– Куда это вы ведете нашу Эрлу, комиссар? – возмущенно крикнула прачка, согнувшаяся под тяжестью тюка с бельем.

– Она превратила Бельмора в корягу, – радостно объяснил ей галантерейщик.

– Молодец, девчонка! – обрадовался кучер. – Ее за такое наградить надо, а они в каталажку ее тащить вздумали!

Мимо уха комиссара просвистел яблочный огрызок. Его бросил нищий мальчишка, который тут же скрылся за забором. Я водила с оборванцами теплую дружбу. По вечерам они собирались у чайной, и я подкармливала их нераспроданным за день печеньем.

Комиссар даже бровью не повел.

– Прошу, – он учтиво подсадил меня в полицейский экипаж и сам сел на скамью напротив. Стукнул кулаком в крышу и отрывисто велел:

– Трогай!

Карета покатила, подпрыгивая на камнях. За ней, пыхтя и грохоча, быстро шагал Коптилка. Патрульные ехали на козлах рядом с кучером.

Меня позорно, под конвоем, везли в участок.

Окна в карете были занавешены плотной пыльной тканью, и пахло внутри весьма неприятно.

Колеса скоро начали подпрыгивать и стучать – карета свернула на окраину, где мостовая не обновлялась уже много лет.

Чтобы не сверзиться на пол, пришлось ухватиться за щербатый край скамьи – для этого потребовалась акробатическая ловкость, учитывая, что мои запястья были скованы. Я скособочилась и почти уткнулась лицом в комиссарское плечо.

Руки дрожали, сердце холодили приступы ледяного отчаяния. Лишь иногда их сменяли проблески надежды на то, что скоро этот балаган так или иначе закончится.

– Госпожа Ингольф, над вашей головой есть кожаная петля. Ухватитесь за нее, будет удобнее, – посоветовал комиссар Расмус и поддержал меня под локоть, пока я нащупывала петлю и продевала в нее пальцы.

– Как только прибудем в участок, я сниму с вас наручники. Пока я обязан действовать по протоколу. Еще раз простите за неудобство.

– Если бы дело было только в неудобстве! – пылко сказала я. – Наручники – это унизительно. Все видели, как меня выводят из лавки, словно преступницу! Я ни в чем не виновата, комиссар. Лучше ищите подлинного преступника, не теряйте времени!

Комиссар тяжко вздохнул. В углу кареты на крючке болтался масляный фонарь, отблески света прыгали на лице Расмуса, рисунок теней постоянно менялся, отчего казалось, что комиссар злобно гримасничает. Но голос его был спокоен и вежлив.

– Вы знаете наши законы, госпожа Ингольф. Они гласят, что человек изначально виновен, пока не доказано обратное.

– Это ужасно несправедливые законы.

На тонких губах Расмуса мелькнула улыбка.

– Сделаю вид, что не слышал этого высказывания. Ведь его можно толковать как критику королевской власти. Прошу, госпожа Ингольф, будьте сдержаннее во время допроса. Не говорите ничего, что может усугубить ваше положение.

– Я ни в чем не виновата, – повторила я угрюмо.

– Если так, мы обязательно это докажем. Все будет хорошо, – вдруг добавил он почти ласково, но его слова меня не успокоили.

Закон наш – враг наш, говорила фонарщица Лилла. Комиссар Расмус – представитель закона, следовательно, мой враг. Хитрости ему не занимать, он пойдет на любые уловки, чтобы восторжествовать. Притвориться доброжелательным и понимающим ему ничего не стоит.

Да, следует быть осторожнее.

Карета остановилась, стихли топот и пыхтение Коптилки.

– Прибыли, – комиссар распахнул дверцу и помог мне выбраться.

Стоило ступить на неровную брусчатку, как по спине побежали мурашки от открывшегося зрелища.

Городская тюрьма.

Здание было новое, отстроенное лишь год назад хлопотами бургомистра. Но тюрьма есть тюрьма, хоть ты ее из мрамора возведи.

Ворота низкие, грязные – копоть садилась на все поверхности в Ферробурге за считаные часы. Дверь обита железом и усажена сверху остриями. Вход сторожат два полицейских Коптилки – массивные, приземистые, с толстостенными чугунками на плечах. Внутри чугунков шумит магическое пламя, дым поднимается в небо тяжелым черным облаком.

За Коптилками присматривал человек в полицейской форме, такой же неказистый и массивный. При виде меня он сочувственно охнул:

– Эрла! За что вас сюда, голубушка вы моя?

Когда он заговорил, я узнала в нем господина Олда, тюремного коменданта. В мою чайную он приходил не в форме, а в клетчатой рубахе и вязаной кофте – совсем другой человек, добродушный и говорливый! Он уважал легкомысленный жасминовый чай и был не прочь полакомиться шоколадными ватрушками.

Но сейчас я смотрела на него со страхом, потому что Олд был частью бездушной тюремной системы, и оказаться у него в гостях мне вовсе не хотелось.

– Это просто недоразумение, господин Олд, – проговорила я слабым голосом.

– Отставить беседы с задержанной, комендант, – внушительно, но без гнева, выговорил ему комиссар.

Господин Олд смешался, оробел и отступил за спину Коптилки.

– Сначала в допросную, – пояснил комиссар. Роб и Боб пристроились слева и справа от меня, но под локти брать не стали. Им обоим было неловко, они избегали встречаться со мной взглядами.

Полицейский участок располагался при тюрьме, в пристройке красного кирпича. Меня завели в кабинет и усадили на неудобный деревянный стул.

Обстановка напоминала обычную контору служащего: полки, стенные часы, коробки с бумагами. В углу за столом тихо сидел писарь, молодой человек по имени Клаус (бывает в чайной по выходным, берет черный чай с шиповником и овсяное печенье с грецким орехом).

Комиссар произнес негромко, с тем же металлическим призвуком в голосе:

– Отпустить.

Цепь тут же ослабла и скользнула на пол. Комиссар подхватил наручники и спрятал их в карман. Я показательно потерла запястья, хотя вреда мне слабые путы не причинили.

Комиссар уселся за стол и зажег керосиновую лампу без абажура. Свет ударил в глаза, я зажмурилась.

Расмус тут же покрутил вентиль и убавил огонь. Глянул на часы, продиктовал писарю время и приступил к допросу.

– Расскажите, как прошел ваш день. По порядку, не упуская ни одной детали. Начиная с момента ссоры с Бельмором.

Я рассказала. Торопливо скрипело перо, а комиссар все больше хмурился и мрачнел.

Задал несколько уточняющих вопросов, и ответы его не удовлетворили.

Когда я замолчала, замолчал и комиссар. Сцепил пальцы перед собой, посмотрел на исписанный лист бумаги, что подал ему писарь. А потом неожиданно спросил:

– Хотите воды? Или, может, чаю? У вас наверняка пересохло горло.

– Не откажусь.

Прошло уже много часов с тех пор, как я опустошила чашку Маре Стелла, а вторую выпить не успела – как и съесть свой бутерброд. Голова кружилась от голода, мысли путались.

Комиссар встал и ненадолго вышел, а когда вернулся, принес три жестяных кружки, доверху наполненные мутной желтоватой жидкостью. Одну отдал мне, вторую передал писарю, третью оставил себе.

Я приняла кружку с благодарностью, но как только сделала первый глоток, сморщилась и едва удержалась, чтобы не выплюнуть ужасное пойло.

Оно было жидкое и заваренное, должно быть, на грязном венике. О, я знала его – этот чай продавали в кубических брикетах в лавках Бельмора, по пол-элена за пачку.

Как же эта бурда отличалась от волшебного напитка, что я подавала в своей лавке!

Вспомнив стройные ряды баночек с ароматным сыпучим содержимым, я затосковала.

Но, по правде говоря, сейчас я жаждала кофе. Кофе я варила редко, по специальному заказу, но именно поэтому погружалась в ритуал варки с особым удовольствием.

Обжаривала зерна в чугунной кастрюле, изредка потряхивая содержимое, пока оно не начинало одуряюще пахнуть карамелью и печеньем. Прежде чем опустить зерна в кофемолку, каждое держала на ладони, как драгоценный камень, и ласковым шепотом уговаривала отдать свой богатый вкус.

Долго и ритмично крутила ручку, перемалывая зерна «в пыль», не прекращая напевать заклинания с модусом восхищения.

Варила кофе в специальном серебряном ковшике с широким донцем и узким горлом. Заливала порошок холодной водой, добавив щепотку соли, кардамона и корицы. В сковороду насыпала песок и крупную соль, накаливала смесь на огне и неспешно варила напиток до двух поднятий пены.

Прохожие, кто оказывался под моими окнами в этот момент, жадно втягивали воздух, а глаза их затуманивались…

Мои кофейные грезы прервал голос комиссара. Я тряхнула головой и вернулась в неприглядную действительность, где пахло казенным помещением.

– Итак, госпожа Ингольф, в период между девятью и десятью утра вы находились в чайной в одиночестве и никто не может подтвердить, что вы ее не покидали, – сказал он с некоторой печалью и меланхолично поболтал ложкой в кружке.

– Никто, – я брезгливо поставила кружку на край стола. – Но я не совершала этого преступления. Зачем мне нападать на Бельмора?

– Известно, что ваши отношения были напряженными. Утром вы поссорились и высказали прямые угрозы в его адрес.

– Да это просто смешно! Какие угрозы, о чем вы? Я сказала, что охотно превратила бы его в корягу. Но это лишь оборот речи! Как бы я это провернула? Разве я сказочная ведьма? Да, я владею основами витамагии – как и несколько тысяч других людей в королевстве! Разве хоть одному из них под силу превратить человека в бревно? Комиссар, объясните толково, что случилось с Бельмором? Потому что я не могу поверить в то, что вы сказали.

– Я и сам не могу в это поверить. Давайте, я вам лучше покажу. Бельмор тут, в мертвецкой. С его телом работает доктор.

Комиссар поднялся; писарь удивленно вздернул брови и произнес с запинкой:

– Комиссар, но разве…

– Да, не полагается, – устало махнул рукой Расмус. – Но госпожа Ингольф – единственный витамаг в этом городе. Неизвестно, сколько ждать приезда судебного витамага из столицы и пришлют ли его вообще. Быть может, она поймет больше, чем наш доктор. Идемте, госпожа Ингольф. Предупреждаю, зрелище вас ждет весьма странное. Не испугаетесь?

– Нет, – я поднялась без колебаний. Под ложечкой засосало, а сердце часто и мучительно заколотилось.

Глава 3. Дубовый коммерсант

Мы спустились на десяток ступеней и попали в кирпичный коридор. Он тянулся мимо укрепленных стальными полосами дверей и освещался фонарями в железных клетках.

Каждая деталь напоминала, что мы – в тюрьме: и унылое шарканье подошв, и запах табака и краски, и пронизывающий холод, и далекое клацанье засовов и замков.

Расмус шагал рядом со мной неторопливо, словно на променаде с милой барышней. И все же милая барышня была арестованной и бежать ей было некуда.

Всю дорогу до мертвецкой меня раздирали страх и любопытство.

Страх – понятно. Мы идем в тюремную покойницкую. Вряд ли найдется на свете менее приятное место.

И в то же время не терпелось оказаться там и понять, наконец, что за участь постигла Бельмора.

Магия – мощная сила, но она не всемогуща. Она следует тем же физическим законам, что и прочие силы нашего мира. Лишь границы ее более размыты, а пути прихотливы.

Магией можно изменить свойства объекта. Можно обмануть органы чувств. Можно придать подобие жизни неодушевленному предмету.

Но превратить человека в растение или животное? Нет! Такое подвластно лишь сказочным героям.