Время новых дорог

© Косенков А.Ф., 2021

© ООО «Издательство «Вече», 2021

© ООО «Издательство «Вече», электронная версия, 2021

Сайт издательства www.veche.ru

Выбор

Пустовойт выглядел до нелепости неуместным среди плотно сбившихся в большом лифте людей. Старенькая, вытертая до белизны кожаная куртка, мешковатые брюки, черт знает, на что похожий портфель. Совсем не подумаешь, что это заместитель начальника крупнейшего в Сибири строительного управления. И лишь те, кто хорошо знал его, знали и эту, не то хитрость, не то привычку – на прием к большому начальству надевать старую заношенную куртку и обязательно прихватывать этот чуть ли не довоенный еще портфель.

Он неторопливо прошел половину длинного министерского коридора, неторопливо открыл дверь с табличкой «Зам. министра. Нетребко С.В.», и так как секретарша в приемной отсутствовала, все также неторопливо открыл дверь кабинета. Сидевший за столом человек поднял голову и, разглядев вошедшего, нервно поднялся навстречу…

Потом они сидели рядом за приставным столом и разглядывали фотографии, которые Пустовойт достал из портфеля. Нетребко вглядывался в них с гримасой тоскливо-раздраженного недоумения, за которой нетрудно было разгадать страх. Пустовойт, хотя и помнил наизусть каждую деталь, тоже с показным интересом рассматривал снимки, изредка чуть покачивая головой, словно переживал, и выражал сочувствие. Поваленные опоры, разрушенные бытовки, согнутые и сплющенные трубы, чуть ли не по самую крышу засыпанный камнями экскаватор, вывороченные вместе со шпалами рельсы…

Огромные старинные часы в кабинете стали торжественно отбивать удар за ударом. Нетребко вздрогнул, раздраженно отодвинул от себя фотографии и спросил:

– Чем еще порадуешь?

– Какие уж тут радости? Условия экстремальные: сейсмичность, техники не хватает, люди наперечет…

Пустовойт говорил, не поднимая головы. Это была еще одна его хитрость. Когда он заранее знал, что ответит собеседник, он либо смотрел в сторону, либо вообще головы не поднимал, и со стороны казалось, что он тщательно обдумывает каждое свое слово.

– Без тебя знаю, – нетерпеливо оборвал Нетребко. – Как Зарубин?

– С Зарубиным плохо, – быстро глянул на него Пустовойт и надолго замолчал.

Нетребко, стараясь справиться с раздражением, не прерывал его молчания, ждал. Он хорошо знал Пустовойта и понимал, что сейчас тот скажет самое главное.

– Считает, что проектировщики наломали дров…

– Когда они не ломали? – не отводя глаз от Пустовойта, сказал Нетребко.

– Говорит, проект никуда не годится.

– Когда они у них были хорошие?

– Строить там нельзя.

– Даже так?

– Пока это у него вывод для узкого круга, предварительные, так сказать, рассуждения…

– Вот пусть их и оставит для себя – самый что ни на есть узкий круг получится.

Пустовойт быстро глянул на Нетребко:

– Он мужик не жадный, для себя одного не пожелает. Считает, все заинтересованные лица тоже должны принять участие.

– Что ты заладил – «думает», «не пожелает», «считает»… – не скрывая больше раздражения, Нетребко швырнул фотографии на стол и поднялся. – Он может считать, что угодно. Меня его мнение совершенно не интересует.

– Он собирается доложить его на коллегии.

Сообщая это, Пустовойт не поднимал головы, но краем глаза внимательно следил за вышагивающим по кабинету Нетребко.

– Пусть докладывает. Никто не пойдет на консервацию. Знаешь, сколько мы туда ухлопали?

– Знаю, – сказал Пустовойт и стал складывать фотографии в портфель. – Но он, кажется, собирается настаивать на том, чтобы мы проинформировали инвесторов. Считает, они должны быть в курсе.

Нетребко замер буквально на полушаге и некоторое время стоял не шевелясь, глядя через плечо на еще ниже опустившего голову Пустовойта. Потом неожиданно спокойно спросил:

– Кто у него там в старых приятелях? Пайпер?

– Он. Они в Норильске скорешились. Не перестает удивляться, что ты, а не Зарубин здесь обосновался.

Неожиданно, скопировав голос и акцент, он пробасил:

– Ваш перестройка совершенно не касался существа самый главный вопрос. Умный, деловой человек со своим мнением, у вас никому на хрена не нужен. Мы покупаем такой человек, вы выгоняйте. Это не есть умно. Это ошень-ошень дурацки.

– Ты что, согласен с ним? – спросил Нетребко, снова садясь за стол.

– Конечно, – не моргнув глазом, мгновенно ответил Пустовойт.

– Думаешь, его можно купить?

– Не думаю.

– Какого тогда хера ты мне цитируешь?

– Для раздумий.

Заместитель министра, брезгливо сморщившись, отодвинул от себя старый портфель Пустовойта.

– Ты когда-нибудь заменишь это свое ископаемое? Может деньжат не хватает? Могу занять. И вообще в каком виде ты являешься? Смахивает, знаешь ли, на демонстрацию.

Пустовойт тоже хорошо знал своего собеседника, знал, что если тот резко меняет тему разговора, значит, принял решение и сейчас лихорадочно обдумывает, как бы подипломатичнее преподнести его подчиненному. А если дошло до дипломатии, значит, решение из тех, о которых стараются не говорить впрямую. Впрочем, еще поднимаясь сюда, он знал, какое это будет решение, и сейчас с тоской дожидался, в какой форме оно будет высказано. Да еще надо было делать вид, что с нетерпением ожидаешь распоряжения своего высокого начальства, не имея ни малейшего представления, как выкрутиться из опасно складывающейся ситуации.

– Интересно, как тебя Елена пропустила? – изображая деловую задумчивость, спросил Нетребко.

– Новая? – как бы между прочим поинтересовался Пустовойт и, увидев, как угрожающе сузились маленькие глазки собеседника, спокойно добавил:

– А ее не было.

– Ты хоть со мной ваньку не валяй, – после небольшой паузы попросил Нетребко. – Я же тебя, как облупленного… Может, вспомним, что Зарубин твоя кандидатура? Ты его предлагал, проталкивал, создавал режим наибольшего благоприятствования…

– Не ори! – оборвал Пустовойт собеседника, который даже не думал повышать голос, и, быстро глянув на замершего от неожиданности Нетребко, тихо добавил: – Права качать мы все научились, а думать не всегда получается. Я тебе еще не все сказал…

– Осмелел ты что-то, Борис Юрьевич, – не выдержав затянувшейся паузы, тяжело ворохнулся на своем стуле заместитель министра. – А? Неужели так хреново?

– Он проект Голованова раскопал.

– Ну и что?

– Считает, что это единственное решение.

– Он может считать, что угодно.

– Убеждал меня, что отказ от этого проекта был преступлением. И значит то, что произошло, – Пустовойт сильно хлопнул ладонью по портфелю, в который спрятал фотографии, – не стихийное бедствие, а результат действий с заранее обдуманными намерениями.

– Пусть попробует доказать!

– Ты прав, данных у него пока маловато. В принципе – только идея. Но поскольку участок Голованова числится в разработке, и второй год подряд мы пишем на него полное финансирование и оборудование, на днях он собирается смотаться туда и разобраться на месте.

Нетребко плюхнулся в свое кресло и затравленно уставился на Пустовойта.

– Что ты предлагаешь? – прохрипел он.

– Не знаю. – Пустовойт больше не опускал взгляда. – Посоветоваться приехал.

– Сволочь! – вдруг взорвался Нетребко. – Какая сволочь! Я его из прорабов вытащил, из дерьма. Помнишь их СМУ? Плюнуть не на что было. Он что, не понимает, что у нас сейчас происходит? Это же государственная задача – иностранные инвестиции. Задницу каждому япошке вылизываем.

– Не только япошке, – хмыкнул Пустовойт.

– Да кому угодно! Пусть только раскошеливаются. Да если он только заикнется, их туда больше калачом не заманишь.

– Не заманишь.

– Копать начнут!

– В обязательном порядке.

Поддакивая собеседнику, Пустовойт с нетерпением ждал, когда тот заговорит о главном. Не будет же он еще бог знает сколько мусолить обоим им безо всяких слов понятные последствия нерасчетливой самодеятельности только что назначенного начальника Управления.

«Привык со своими дерьмократами язык чесать по любому поводу», – зло подумал он и сделал вид, что поднимается.

– Сиди! Ты хоть понимаешь, чем это может обернуться?

Пустовойт молча смотрел на игравшего желваками заместителя министра. «Давай, давай, телись, – мысленно подгонял он его. – Ты мне только сформулируй, остальное уже моя забота».

Словно невзначай он дотронулся до своего портфеля, где лежал давно уже включенный чуткий магнитофон.

– Я имею в виду для нас с тобой обернуться. Лично.

«Вот мудак», – устало подумал Пустовойт, а вслух сказал:

– Я, лично, только исполнитель.

Лицо Нетребко побагровело.

– Слинять надеешься? Исполнитель, говоришь? Я ведь, Боря, не дурак, как ты, наверное, думаешь. Свой не свой, а на дороге не стой. Учет и контроль не коммунисты придумали. Доверяй, а проверяй.

– Полностью согласен. Придерживаюсь, можно сказать, тех же самых принципов.

– Что ты имеешь в виду?

– Давай не будем друг другу яйца крутить, – не выдержал Пустовойт. – Если он стыкнется с Головановым и тот пасанет, нам с тобой хана.

– Когда он собирается туда? – тихо спросил Нетребко.

– На днях. Чтобы успеть к коллегии.

– Голованов, говоришь, не надежен?

– Ну, если кое-что пообещать, да порядка на два увеличить сумму…

– Клюнет?

– У меня там еще кое-какая заинтересованность для него имеется.

– А если все-таки пасанет?

– Ты о Голованове не беспокойся – моя забота. Что с Зарубиным делать будем?

– На коллегии его, во всяком случае, быть не должно.

– Как это ты себе представляешь?

– Очень просто: коллегия сама по себе, он сам по себе. И чтобы никаких факсов, телеграмм, посыльных.

– Издашь приказ? Или как?

– Обходись без приказа, подручными средствами. Ты говоришь, он к Голованову собрался? Это же у черта на куличках. Так?

– Я ему объяснял, что добраться сейчас туда почти невозможно.

– А он?

– Заказал вертолет.

– Вот и прекрасно. В это время перевал, как правило, закрыт. А когда открыт, все боятся, что вот-вот закроется. Чего проще – залетел и не вылетел. И торчать ему тогда там не до коллегии, а до большой воды. Правильно?

– А после большой?

– Видно будет. После большой – моя забота. Договорились?

«Сволочь. Значит, неспроста слухи поползли, дыма без огня не бывает. А тут уже не дымок, тут посерьезнее. Валентина с Максимом в Финляндии, у него в конце месяца командировка в Штаты. Сразу после коллегии. Значит, решил. Решил, решил. Впрямую теперь ничего не скажет. Крутить будет, намекать, воду в ступе толочь. Нет, дорогой господин-товарищ начальник, лично меня такой расклад совершенно не устраивает. Крайним оставаться не собираюсь, будем вместе выход отыскивать. Пока ты мне “да” не выложишь, пальцем не шевельну».

Пустовойт тяжело поднялся.

– Всего не предусмотришь, – неопределенно буркнул он, не глядя на Нетребко.

– Ты о чем?

– Мало ли что…

– Надо предусмотреть все.

– Что именно?

– Я же сказал – «ВСЕ».

– Говори точнее.

– Точнее не бывает. Все ты прекрасно понимаешь. В конце концов, заместитель министра я чуть больше года, а начальником Управления был девять лет. И все эти девять лет ты был моим заместителем.

На этот раз Пустовойт посмотрел прямо в глаза стоявшему рядом человеку.

– Ты о чем? – спросил он, прекрасно понимая, что тот имел в виду.

– О том, что мы давно уже понимаем друг друга с полуслова. Или должны понимать.

Пустовойт сделал еще одну попытку.

– Значит, санкционируешь? – спросил он еле слышно.

– А что, у нас есть выход? – еще тише спросил бывший начальник Управления и пошел к своему месту за столом, давая понять, что разговор закончен.

Они действительно давно и хорошо знали друг друга. Понимали с полуслова. Иногда вообще обходились без слов. Особенно, когда слова облекали мысль в плоть решения, которое им не хотелось формулировать вслух.

Зимник тянулся по реке от берега к берегу, шарахаясь острых непроходимых торосов на перекатах и осторожно обходя парящие наледи. Иногда он нехотя всползал на неприветливый таежный берег и, сминая мелколесье, проваливаясь в глубокие колеи, петлял вокруг огромных лиственниц. Порой, вплотную прижимаясь к желтым скалам, долго соседствовал с фантастическим нагромождением льдин и камней, перебраться через которые не то, что машине, человеку налегке и полному сил вряд ли бы удалось, рискни он на такое сумасшедшее мероприятие. Летом река здесь кипела многокилометровыми шиверами. Потом, обычно в последний осенний месяц, лютые морозы в низовьях на тихих участках почти до дна промораживали успокоившуюся было воду. Но на шиверах, на порогах даже пятидесятиградусным морозам остановить реку сразу было не под силу. Исходя морозными туманами, она сопротивлялась до последнего. Тяжелые льдины ноябрьской шуги наползали друг на друга, останавливаемая ледяными заторами вода перехлестывала поверх льдин, катилась все тише, намерзала гигантскими наледями, пока окончательно обессиленная не смирялась, нехотя уползала под двухметровую, а в иных местах, под трех-четырехметровую толщу льда, и затем всю зиму старательно выискивала местечко послабее, прорываясь то там, то здесь новыми непроходимыми наледями. Зимник этот недаром считался самым трудным и самым опасным в этих жутковатых окрестных пространствах, отпугивающих человека полным безлюдьем, непроходимостью, морозами, от которых останавливалось дыхание. Летом же тут было и вовсе не пройти.

За прижимом зимник снова выбрался на реку и машина спокойно покатила самой ее серединой. Кодкин ослабил мертвую хватку побелевших пальцев на руле и, откинувшись назад, облегченно вздохнул. Второй день он догонял колонну. Не спал, устал как собака, плечи ломило от постоянного напряжения, пересохло горло. Но термос давно был пуст… Кодкин раздраженно покосился на пассажира. Тот, вжавшись в самый угол кабины, казалось, дремал. Глаза, во всяком случае, у него были закрыты. Одной рукой придерживал новенький дипломат, другой крепко держался за ручку дверцы. Не спит, конечно. Дурака валяет. Не хочет разговаривать. А Николаю сейчас позарез бы поболтать. Или послушать что-нибудь интересное. Чтобы не заснуть.

«Тоже мне, турист, задница с ручкой! – который уже раз выругался про себя Кодкин. – Машину он, видите ли, водить не умеет. Кто их сейчас не водит? Только что ленивый или такой долболом, как этот».

Еще раз покосившись на спящего пассажира, он в очередной раз обматерил себя, что не расспросил его сразу, когда тот подошел к нему у заправки в Романовке и вежливо попросился до Старого прииска. Кодкин, который до сих пор был уверен, что машину сейчас умеет водить каждый, обрадовался – глядишь, подменит его мужик, когда совсем невмоготу будет. Распахнул дверку – садись! Хотя про себя уже тогда удивился несуразной по тяжести предстоящего пути одежде незнакомца. Шапка, правда, меховая, огромная, волчья, а курточка на рыбьем меху, ботиночки щегольские, не по ночным морозцам, которые даже сейчас, в апреле, уверенно до тридцати с хвостиком прижимают. Дипломат ни к селу ни к городу, словно в Москву собрался, а не к черту на кулички. Лицо замученное, худое, злое. Иногда выглядит почти стариком, а приглядишься и тридцати нет. Интересно, что ему там, на Старом прииске, понадобилось? Там такими сроду не пахло. И пахнуть не должно.

Пассажир на лавину вопросов, которые обрушил на него Кодкин в первые часы совместного путешествия, либо невозмутимо отмалчивался, либо отвечал ничего не значащими фразами. Николай разозлился и будь это где-нибудь в другом месте, непременно высадил бы неприятного пассажира, которого за несколько часов успел почти возненавидеть. Ну а здесь, куда его высадишь? Сдохнет на первом же километре…

Пассажир неожиданно открыл глаза и недоуменным взглядом проводил вмерзший в лед чуть ли не по самую крышу кабины КрАЗ. А впереди, невдалеке, торчал из-подо льда зилок. Мешки в кузове, которые не затопило, были горой свалены на кабину. Судя по всему, вляпались мужики в это дело ночью и в темноте не решились бежать по воде к берегу, кемарили прямо на мешках. Случилось все это, видимо, совсем недавно, снежком даже не успело припорошить. А снежок шел уже второй день. Пострадавшие подались, наверное, с проходящей мимо колонной. А может, оттуда кто проскочил? Хотя, вряд ли оттуда. В Романовке сказали, что оттуда уже с неделю никого не было.

– Не боись, – оживился Кодкин, увидев, как дрогнул острым кадыком пассажир и облизал пересохшие губы. – Это они ночью вляпались. Вода тут шла, так они с перепугу в сторону подались и в самую середку влипли. Салажата, видать. Их после армии много сюда. Деньга немаленькая, нахрапом взять хотят. А как говорит моя теща – нахрапом хорошо, когда все остальное плохо. Ночью, конечно, тут любой заменжеваться может. Даже если опыт имеется. Зимник высшей категории сложности. Не река, а бешеный волк. Не знаешь, что за поворотом будет. Нам бы с тобой колонну нагнать, тогда ваши не пляшут. Часам к шести в заежке будем.

– А до Старого прииска далеко еще? – неожиданно спросил пассажир.

– Я тебе чего толкую-то? – еще больше оживился Кодкин. – Который раз объясняю – заежку на Старом оборудовали. Школа там у них была, так в ней сейчас и заежка, и еще какой-то народ пристроился. Не поймешь – то ли геологи, то ли еще кто. По разговорам – хотели ГЭС строить, да видать, раздумали. Река тут – хуже не придумаешь. Вся на дыбках. Пока хребтик насквозь не пройдет, туши свет! Ты чего потерял-то там – так и не скажешь?

– Такие, как я, только и делают, что теряют. Любимое занятие, – неожиданно поддержал разговор пассажир. Видать, намолчался за дорогу. Или вид угробленных машин выбил его из колеи. Кодкин понял, что разговор получится.

– Везу вот тебя, а кого везу – хрен его знает. На Старый прииск пешком наладился. Ты хоть знаешь, сколько до него от последней заправки?

– Сколько?

– Триста двадцать. Только эти триста двадцать из-за качества дороги еще на четыре помножь, тогда приблизительно полная картина получится. А ты в ботиночках.

– Надеялся, что тебя встречу.

– Зря надеялся. Кроме меня, без колонны ни одна падла бы не рискнула. Считай, мы с тобой сейчас зимник закрываем. За Крестом по сплошной воде пойдем. А ты в ботиночках.

– Как по воде?

– Запросто. С низовий, где потеплее, подпирать начинает, наледи рвет. А на шиверах лед до самого дна. Вот она и прет по верху. Лед, понятное дело, киснет. А ночью морозом прихватывает. Потом снова вода. Получается, как у моей тещи слоеный пирог к Восьмому марту. А ты в ботиночках.

– А что, в валенках лучше по воде бегать?

– Чудак. Валенки скинул и чеши. А ты свои пока расшнуруешь…

– А я прямо так…

– Ну, если «так», тогда сиди.

За крутым поворотом река раскрылась далеко вперед. И там, далеко впереди, на ослепительном льду, они разглядели черные фигурки людей. Николай, чтобы лучше было видно, открыл дверку.

– Догнали! – закричал он. – Теперь живем!

Пассажир, подавшись вперед, внимательно вглядывался.

– Говорил, без остановки идти будут, а они стоят, – повернулся он к Кодкину.

– Без остановки знаешь, кто ездит? – сплюнул тот. – Не знаешь, у моей тещи спроси, она тебе объяснит.

Когда он притормозил машину у самой толпы шоферов и спрыгнул на лед, никто даже не обернулся. Все смотрели на обвязанного веревкой человека с ломом в руках, который, осторожно ступая по скользкому насту наледи, подбирался к самой ее середине. Наконец он остановился и, несильно тюкнул ломом по льду. Лом ушел под лед почти наполовину. Брызнула вода. Человек торопливо отступил и, то и дело оглядываясь, пошел назад.

Подойдя к товарищам, он бросил лом и прохрипел:

– Не пройти!

– А если под берегом? – закричал Кодкин.

– Попробовал один, – сказали ему и показали на ближний берег.

На берегу горел костер. У костра сидел человек в накинутом прямо на голое тело тулупе и глотал обжигающе горячий чай. На кустах рядом с костром дымилась мокрая одежда.

– Ясненько, – согласился Кодкин и втерся в самый центр обменивающихся короткими репликами шоферов.

Пассажир, приоткрыв дверку кабины, с напряженным вниманием прислушивался к разговору.

– Ночью прихватит, однако.

– Дед Мороз тебе сказал?

– А если вода пойдет?

– Запросто.

– В Романовке уже карбаса рубят, – суетился Кодкин.

– Ну. Назад надо.

– Коса воду держит. Тут, знаешь, какая глубина?

– Раз вперед непроханжа, значит, назад.

– А если прихватит ночью?

– Назад тоже теперь не разлетишься, – буркнул обросший до самых глаз щетиной здоровяк и ткнул в бок Кодкина. – У Калакана как?

– Не пройти. По берегу еле-еле.

– Мы шли – нормально было.

– Чего теперь оглядываться, если каждую минуту другой расклад.

– Рвать, мужики, надо, пока не поздно.

– С тем и шли: пройдем значит пройдем, не пройдем – с нас спроса нет.

Кодкин чесал затылок:

– Выходит, будем закрывать зимнюю навигацию…

И в это время его машина рванулась с места. Николай замер с раскрытым ртом.

Сначала машина откатилась назад, для разгона. Шоферы с удивлением уставились на нее, отступая на всякий случай с дороги. На месте остался один Кодкин. Его пассажир сидел за рулем. Николаю показалось, что он улыбается. Но это только показалось сквозь запотевшее стекло. Лицо незнакомца закаменело. Он переключил скорость, и машина рванулась вперед. Каким-то немыслимым рывком, когда машина проносилась мимо, Николай успел заскочить на подножку.

Машина мчалась по льду на предельной скорости. Лед под задними колесами крошился, всплескивала черная дымящаяся вода, ребром вставали и переворачивались острые нетолстые льдины. Но это было уже следом, на какую-то долю секунды следом. Поэтому машина мчалась вперед. Любая микроскопическая задержка, сбой – колесо бы проскользнуло, нога на газе дрогнула – машина бы ушла под воду. Но вот под колесами заскрипел снег, и машина, круто повернув к берегу и срезав половину сугроба, остановилась. Кодкин рванул дверку. Пассажир медленно повернулся к нему и посмотрел отсутствующим взглядом.

– Ну чего мне с тобой делать теперь? – спросил Николай сорвавшимся голосом.

Пассажир молча пожал плечами.

– Ты же, гад, говорил, что водить не умеешь!

– Не умею, – попытался улыбнуться пассажир, чуть растянув белые губы.

Николай втиснулся в кабину, бесцеремонно отодвинув пассажира от руля, и, положив голову на руль, несколько секунд сидел неподвижно. Потом, не поднимая головы, спросил:

– Тебя как зовут?

– Александр, – не сразу ответил пассажир. – Можно Саней. Саня Веселов. А насчет машины – ребята объясняли раза два по пьянке. Не получалось. Вернее, хреново получалось. А тут как-то вот… Сам не понимаю.

Кодкин поднял голову.

– Вот что, Веселов… Назад теперь – сам понимаешь. Вперед тоже неизвестно как. От остальных мы себя отрезали. Ты отрезал! Так что нас теперь раз-два – и никого больше. Понял?

Веселов кивнул.

– Раз-два, – повторил Кодкин. – Один я бы это дело бодал, а вдвоем, можно рискнуть. Понял? Поэтому что… До Старого доберемся, ночуем и – дальше. Если хотел там остаться, не получится. Пойдешь со мной, до прикола. На подмене. Не согласен – вылазь и чеши назад. Пока мужики не развернулись.

– А ты?

– Обо мне разговор, когда на месте будем.

Голос Николая был непривычно жестким, глаза смотрели пронзительно и хмуро.

– Согласен?

– Откуда я знаю, как у меня там повернется… – начал было Веселов.

– Тогда вылазь, – сказал Николай и, перегнувшись, открыл дверку со стороны Веселова.

Посвистывал ветер, гнал по льду полосы снега. Тяжелые облака переползали через острый гребень хребта. Как-то сразу потемнело, и все вокруг вылиняло до черно-белой бесцветности. Веселов, подумав, выпрыгнул в снег, завязнув в нем почти по колена. Выбравшись из сугроба, он, не оглядываясь, быстро зашагал вперед по полузанесенной колее. Шоферы, столпившись на дальнем конце наледи, посреди которой дымилась черная полынья, смотрели в их сторону. Кто-то из них что-то крикнул, но крик заглушил ветер и быстро приближающийся гул вертолета. Все подняли головы. Вертолет шел невысоко, точно следуя изгибам реки. На некоторое время он завис над застрявшей колонной, но потом, опустившись еще ниже, полетел вдоль реки. Высунувшись из кабины, Кодкин проводил его взглядом, посмотрел в сторону уходившего все дальше и дальше Веселова. Еще немного – и он скрылся за торосами. Кодкин сплюнул, пробормотал что-то неразборчивое и включил зажигание.

Машина не сразу выбралась из сугроба, долго буксовала на скользком льду. За это время Веселов ушел довольно далеко. Он сошел с колеи, пропуская машину. Кодкин проехал еще метров сто и остановился. Открыв дверцу, он подождал, когда подойдет Веселов. Тот, молча, забрался на свое место. Николай тоже ничего не сказал, резко переключил скорость и нажал на газ.