Никогда не умрем. 1990-е – на заре

Сергей Косецкий (Kosyak)

Хотели бы, чтобы ваши дети жили в 90-е? А сами хотели бы там оказаться?

Это героическое время надежд и порывов, возникновения первых независимых радиостанций и журналов, клубов и концертных залов, массового выпуска продвинутых произведений западных авторов. С тех пор многое закончилось и закрылось, я распрощался с несколькими иллюзиями, изменился, а песни звучат, как и вначале, по-прежнему переносят в иной мир, заявляя, что побег возможен: «Солнца не коснись, не коснись земли, ничего не делай, лишь беги, беги, беги»[1].

Выходить, выкрикивать, просыпаться и снова куда-то лететь, выхватывать из полутьмы прошлого острые надписи, шелестеть многочисленными газетами, коситься на модную одежду женщин, отбивать сникерсами зубы и запах утреннего пива, возвращаться беспокойными мыслями к будоражащим разговорам о будущем… Обрастать невыполненными обещаниями, данными самому себе, искать что-то новое, но постоянно возвращаться к исходным точкам, растекаться в нескольких направлениях по спиралям, пока еще не сходящимся в один мощный поток, кружиться, словно снег в стеклянном шаре, примыкать к политическим, музыкальным, литературным партиям…

Начинаю писать книгу. Строчки пробегают в голове каждую секунду, но до бумаги мало что доходит. Останавливаться нельзя – незафиксированное растворяется в быстром течении времени. Дверь открыта – люди заходят, предлагают свои истории, переживания утрат и приобретений, корчатся в судороге дней: надо успеть с утра на учебу, прочитать книгу, сочинить стихи, встретиться с друзьями, сходить на концерт, в новый клуб. Но часы не бесконечны, встречи переносятся на другой раз, накапливаясь, путаясь друг с другом, исчезая. С этими перемещениями я начинаю двигаться выше скорости света, становлюсь невидимым для окружающих.

90-е – это и наивысшая ступень, и точка отсчета стремительного падения. Только что ты был наверху, терзал красоту мира и испытывал радость любви, творил, совокуплялся, но вот ужасное известие бросает тебя об острые камни боли и страха. За тобой начинается погоня, один неверный шаг – и ты будешь пойман, растоптан и обезличен. Пытаясь сохранить лицо, ты прячешься среди других, каждую ночь меняешь места ночи, каждый день проводишь в разных днях, ты неуловим, но знаешь ли ты, где находишься?

Ничто не способно остановить побег. Может быть, преследователи уже забыли о тебе, у них ведь так много жертв, но ты всё ждешь человека в черном, условного стука в дверь и поглощающего галлюциногенного кошмара. Ты теряешь индивидуальность – капля за каплей, высыхаешь. Прошлые увлечения еле мерцают сквозь решетку, и ее прутья растут, жиреют, закрывая последние отблески неба. Ты практически в полной темноте – не различаешь бумаги, ручка пишет по сырой земле. Наступает абсолютная чернота, может быть, ты ослеп, трудно дышать, тело сдавливает стальной корсет, мысли мельтешат с панической скоростью: умереть, ничего не успев, не оставив после себя ничего, ни намека, ни даже тени. Бесконечность, раздумье протяженностью в несколько лет. Ты видишь проблески зари, ты ничего не боишься, ты впитываешь красоту мира, снова явленную тебе в последний раз.

Михаил Калинин (Поэт)

Что такое, вообще, 90-е? Почему именно сейчас они так назойливо и глумливо выползают из чистилища прошлого? Это мы уже стали настолько старыми, или общество, стремительно постарев всего за несколько лет, плюется последними зубами в тухлое чрево истории? Оттуда веет зловонием – история человечества никогда не отличалась чистоплотностью, но 90-е по-прежнему бурлят в ее брюхе непереваренными, потому что вместили в себя гораздо больше, чем иное стандартное десятилетие. Усваиваться они будут долго. Очень долго, если вообще усвоятся: столько событий, так сильно изменивших мир, людей, каждого из нас…

Не знаю, кто как, но я в 90-е верил. По-настоящему верил. И старался. 90-е для меня – это первая полностью осознанная, осмысленная и разделенная любовь; это моя дочь Алиса, решившая отправиться в путешествие по иным мирам, так и не увидев этот (хотя мне кажется, что тут всё очень не очевидно); это, фактически дословно, «молочные реки и кисельные берега», приведшие меня на пасленовую поляну Moriturus’а; это встреча с тобой, мой дорогой Друг, и с остальными искренними ребятами. По сути, вы – это единственное, что оставили мне в наследство 90-е на будущую жизнь, талым смехом истлев вместе с той любовью, Алисой, «молочными реками», Moriturus’ом и прочими менее значимыми событиями, поступками, взглядами.

А главный урок топкой декады – это нашедшая меня вера. Вера в Бога, которая, в принципе, была у меня всегда, но понадобились 90-е, чтобы я это понял и принял. Строительство храма начинается с замысла, и лишь потом на площадку завозится строительный материал. Так вот, для меня замыслом, как и для всех верующих людей, было мое рождение, произошедшее в глубине 70-х, а 90-е стали как раз той самой площадкой, где собирались разрозненные части будущего святилища.

Так были ли они в реальности? Была ли реальность когда-нибудь 90-ми? Удивительно, но ответы на эти вопросы волнуют не только родившихся позже, но и тех, кто вместе с нами пережил последнее десятилетие XX века. Пролетевшее с той поры время исказило многие образы, опустошило лица и опрокинуло саму память, практически не оставив надежды восстановить фрагментарно или эпизодически живую канву миллиардов сердцебиений. Но мы постараемся уловить их отзвуки, всё еще тревожащие наш слух. Мы постараемся хоть отчасти воскресить те годы в неспешном диалоге на страницах этой книги.

Юля (Сестра)

В 90-х годах произошли кардинальные перемены. Мы жили на переломе всего, чего только можно. Распался Советский Союз, где всё было прописано на пятилетки вперед. Казалось, что открылись новые горизонты. Но в итоге, конечно, вышло не так. В 1998-м произошел финансовый кризис, то бишь дефолт. К концу года доллар перевалил за двадцать рубликов, хотя начинал где-то с шести рублей. Один из самых тяжелых экономических кризисов в России. Всё обнулилось. Помню, приходилось продавать вещи на Тишинке, чтобы просто купить еды. Родителям задерживали зарплату.

Да что там, многие предприятия закрывались, наступала безработица, росла инфляция. Люди теряли свои сбережения. На нас с братом родители еще в СССР открыли накопительные вклады. Их называли «свадебные счета». Планировалось, что в восемнадцать лет можно снять деньги и на них сыграть свадьбу. Молодожены могли купить мебель и другие дорогие товары. Но деньги превратились в тыкву. Помню, как мама принесла нам с Сережей два сникерса с этих денег.

Но тогда всё воспринималось иначе. Все верили в американскую сказку. А ритмы рока и панка отражали наши мысли и желания. «ДДТ», «Аквариум», «Наутилус Помпилиус», «Гражданская оборона», «Кино», «Алиса», «Агата Кристи», «Сплин», «Калинов мост», «Крематорий» выпустили в то время, наверное, самые лучшие свои альбомы.

Timoha

90-е годы – это путь в неизвестное. Длительный, но достаточно бодрый и веселый, хотя в самом начале десятилетия я лишился своей Родины: вследствие различных событий, включая путч 1991 года[2], ушел в историю Союз Советских Социалистических Республик. В результате как какое-то единое целое последовали приватизация, вооруженный конфликт между Верховным Советом и президентом[3], война в Чечне и, логическим завершением всего этого, дефолт.

В целом, всё это было где-то там: в телевизоре, за окном. Причем за окном – в буквальном смысле слова, поскольку проживал я в непосредственной близости от Дома Советов РСФСР[4] (где заседали Совет Министров РСФСР и впоследствии присоединившийся к нему Верховный Совет РСФСР) – нашего «Белого дома». Но происходило это не со мной лично, я был лишь сторонним наблюдателем и не особо вникал в то, что творится вокруг. Однако какая-то тревога о будущем, не стану отрицать, возникала. Ведь совершенно не было понятно, куда всё это приведет…

А я тем временем окончил школу и поступил в институт.

От авторов

Наверняка найдутся люди, которые скажут, что формально, если следовать юлианскому и григорианскому календарям, относить к 90-м 1990 год неверно. Спорить не станем. С этой точки зрения, поскольку в традиционной хронологии отсутствует «нулевой» год, каждое новое десятилетие – а вместе с ним и век, и тысячелетие – начинается с «первого» года. Таким образом, 1990 год – это как бы десятый год 80-х годов, а собственно «90- е» нам следовало бы отсчитывать с 1991 года. Всё верно. Но для нас важнее не математическая верность хронологии, а катарсис нашего восприятия окружающей реальности. И в этой реальности, когда мы говорим: «девяностые», мы имеем в виду те годы, которые в разряде десятков имеют цифру «9».

Сергей Косецкий (Kosyak)

Слышишь, вспоминаешь, сравниваешь… Кажется, ты сам становишься участником событий, столь милых твоему сердцу. Вот ты уже рассказываешь друзьям о своих выдуманных похождениях, но знает ли кто-нибудь, что это вымысел? У людей в памяти остаются лишь смутные очертания, дальше они сами дорисовывают картинку, главное – подбросить несколько живописных штрихов.

Воспоминания тех лет: солнечные нити скользят по моим рукам, я стою на пустынном проспекте. Блуждания, блуждания… Я не любил метро и ходил пешком – лишь странствия излечивают душу. Шепчущиеся вечерние переулки. Я встретил множество людей, одиноких днем, но собирающихся в свои тайные сообщества после захода солнца и поклоняющихся темным силам, совершающих мессы и жертвоприношения, – однажды я попал на заседание секты на Арбате. Я был слишком молод, чтобы понять, что происходит, но таинственность завораживала. Через несколько лет после этого я случайно принял участие в групповом сеансе холотропного дыхания и вспомнил эти непередаваемые психоделические ощущения.

Я подглядывал за влюбленными, целующимися под покрывалом темноты; я слышал, как происходят преступления и кражи; я сидел под мостом и вглядывался в черную воду, скрывающую новый день; я много размышлял, пока мысли не иссохли от повторения, а с первыми лучами солнца я чувствовал: наконец я свободен!

Antikot (Шурик)

Он же – Котеич. Несмотря на то, что у меня всегда были собаки. WOOF! Погоняло[5] родом оттуда, из 90-х – времени абсурда и противоречий; погоняло такое же, как и само время. Прошло уже несколько десятилетий с начала той эпохи, многое забылось и потускнело. При этом стало сложно отделять реальные события от тех, которых на самом деле не было, но они действительно могли бы произойти!

Саша (Староста)

Друг Kosyak огорошил: пишем книгу про 90-е! в жанре интервью! Ответь для начала на простой вопрос: три самых главных события 90-х для тебя?

Ничего себе…

Как же выбрать-то? Как назвать три события из целого десятилетия – декады, да какой! Когда и ты сам, и страна, и мир вокруг изменились, как не во всякие десять лет.

Декады, в которую ты входил отроком, еще даже не тинейджером, а выходил – уже совсем взрослым. Которую начинал восьмиклассником – и по окончании которой, был инженером-системотехником с дипломом. Декады, за которую твоя страна стала неузнаваемой: поменялись название и флаг, общественно-политический строй, экономическая формация, вообще всё. Декады, за которую поменялся и весь мир: люди, технологии, музыка, язык… В 90-м я печатал Высоцкого на домашней пишущей машинке – в 99-м я парсил[6] HTML мегабайтами… И так во всём.

Был большой поэт[7], и он написал про годы своей юности: «Сороковые, роковые, свинцовые, пороховые…» Потом пришел другой большой поэт[8], пришел и написал: «Восьмидесятые, усатые, хвостатые и полосатые».

Я задумался: а какие 90-е? «А девяностые – серьезные, спидозные и схематозные?» (Не, это «Московским комсомольцем» запахло.) «Конкретные, лихие, грозные?» (Ага, стихи типичные колхозные.) Ну а какие еще? «Грандиозные и одиозные?» (Не, мы метамодерн ищем, а это какая-то передовица таблоида.)

Ходил из угла в угол, думал. Но я ж не поэт, я только иногда писатель-прозаик, да и то… «Про каких еще заек ты писатель?» (©). А тема-то не отпускает; вышел из дома во двор, выпил водочки на морозе (плавленым сырком закусил) – сразу догадался!

Восьмидесятые – усатые? Хвостатые и полосатые? А девяностые тогда какие?

А девяностые – бесхвостые!

А?

Минут десять ходил крайне довольный собой. Потом пошел проверять, не догадался ли кто-нибудь еще. Ну, так и есть! Какой-то графоман печальный уже десять лет назад сочинил. Кажется, даже не в рифму Рыжему, а просто так.

Ну и ладно, что ж.

Какие три события всё-таки выбрать?

Те колоссальные изменения, которые произошли со страной, создание того государства и тех экономических отношений, в которых мы и сейчас живем, трехцветный российский флаг над Кремлем. Пик этих перемен, апофеоз пришелся на 91-й, на его вторую половину, август и декабрь. Пусть это будет событие номер три.

Взросление, выбор пути, образования, профессии – это тоже мои 90-е. МИРЭА, студенчество, а если выбирать одно событие – то, конечно, поступление. Пусть это будет номер два.

90-е – это свобода: и слова, и собраний, и вероисповедания. И сколько же всего она с собой принесла… И унести могла – куда только не… Но вот в этом вихре и урагане, в этих открытых шлюзах – и что только не хлынуло в эти шлюзы, – в этой беспощадной свободе всего повезло же как-то прочесть, кроме кучи ненужных, несколько нужных книг. И верующим, и христианином, и православным я сделался в 90-е – или меня сделали 90-е. В иное время это было бы по-другому, а у меня случилось вот так. В 97-м я крестился в маленькой православной церкви за Сущевским Валом. Это точно событие номер один.

Михаил Калинин (Поэт)

Мои 90-е стартовали, пожалуй, чуть раньше их официального хронологического прорыва – с Московского международного фестиваля мира (ММФМ) «Рок против наркотиков» в конце лета 1989 года. Значительная часть его организаторов и участников, так или иначе, имела определенные проблемы с пагубными зависимостями, и потому впоследствии, я уж и не помню с чьей легкой руки, фестиваль безапелляционно окрестили «Пчелы против меда».

Мне тогда все эти истории были абсолютно параллельны – в свои пятнадцать СССР-овских лет я довольно смутно представлял себе наркоманию и наркотики. Ну, то есть, в принципе, я знал, что это такое, однако в моем восприимчивом сознании такие пороки, в отличие от традиционного советского пьянства или, например, люберовского[9] (надеюсь, вы понимаете, о чем речь) хулиганства, имели лишь смутные очертания, подобно комете Галлея, на оглушительной скорости несущейся к Земле в пустом холодном пространстве вселенского космоса (она наблюдалась за три года до этого, но долго еще бередила людские умы). Поэтому в желании попасть на концерт мною руководило и целеполагающе направляло исключительно страстное увлечение рок-музыкой, которое я «заработал» несколькими годами ранее чисто по случаю. Когда-нибудь наберусь смелости и расскажу о нем, но сейчас оно никакого отношения к делу не имеет.

Не помню, сколько стоил билет и как он ко мне попал. Уже позже я читал, что его цена составляла пятнадцать рублей – для меня это были недоступные деньги. Даже если бы я откладывал свои ежедневные десять копеек на булочку, то начинать это надо было еще осенью 1988 года, а анонс фестиваля грянул – действительно, как гром среди ясного перестроечного неба – гораздо позже. То ли уже весной, то ли вообще летом. К тому же регулярному гривеннику было другое, не менее важное применение: пластинки и кассеты моему растущему организму, нетерпеливо познающему мир западных ценностей, требовались гораздо больше, чем углеводы и жиры.

Хотя, если бы я за достаточный срок узнал о готовящемся шоу, я бы без малейших сомнений променял их на билет – событие такого масштаба впервые происходило в СССР, и пропустить его было нельзя. Тем более в «Олимпийском» в 1987 году уже сыграли Uriah Heep, тогда же состоялись фестивали в Подольске, Черноголовке и московских «Лужниках» – и всё это без меня (не уверен, что я знал о них, но точно чувствовал, что уже лишаюсь чего-то важного).

Одним словом, более решительным, чем в августе 89-го, я за всё свое детство и отрочество не был (даже в общении с девушками я испытывал больше смущения). Проблем с родителями не возникло – похоже, как раз в этот период семья, и так не являвшаяся образцом благочестия, перешла в разрушительную фазу сверхновой (тогда я еще довольно сильно увлекался астрономией), чтобы через какое-то время бурно взорваться, превратившись в черную дыру. Пульсирующие туманности этого взрыва будут преследовать меня всю последующую жизнь, и даже после смерти отца матушка не угомонится, осыпая его проклятиями. Но тогда я об этом еще ничего не знал и потому с совершенно спокойной душой отправился на фестиваль.

Определение «Вудсток» мне тоже еще не было знакомо, да и к тому же в 1989 году никому и в голову не приходило назвать ММФМ «русским Вудстоком». Формально наше мероприятие даже близко на него не тянуло, поскольку было заметно меньше и увеличиться в силу ограничения самой площадки – стадиона (пусть и Большой спортивной арены, но всё равно жестко огороженной трибунами) – просто физически никак не могло. Смущало ли это кого-то? Вовсе нет. «Русский Вудсток» ли, не Вудсток – людей не волновало. В Москву летела толпа мировых звезд – рокеров первой величины, и это всё решало на корню.

К сожалению, воспроизвести в памяти все события шоу, свое точное местонахождение, свои эмоции и действия сейчас я не в состоянии. Скорее всего, я был еще слишком юн, чтобы как-то фокусироваться на подобных вещах, скрупулезно укладывая их в ментальные ячейки для дальнейшего сохранения и упоения. К тому же многократно потом пересмотренные фильмы о фестивале запутали в голове густой клубок разрозненных фактов, слухов, личных впечатлений, комментариев очевидцев и организаторов, «говорящих голов», просто повисших в контексте фраз и пришедшихся не к месту откровений.

Как ты правильно сказал, Сереж, остались лишь «смутные очертания». Сложенная из них подсознанием картинка уж слишком напоминает глянцевый видеомонтаж клипового формата. За этим монтажом реальность, увы, теперь едва угадывается. Но старт моим 90-м она уверенно и беспощадно дала.

Сергей Косецкий (Kosyak)

В 90-м году у меня еще не было CD – у родителей был олдовый[10] проигрыватель виниловых пластинок со скрипящей иглой. Назывался «Вега». И куча старых пластинок: Пугачева, Леонтьев, Высоцкий, Антонов, органная музыка – Бах из Домского собора в Риге… Самое свежее приобретение – группа «Кино»: «Черный альбом». В том году Виктор Цой выступил на празднике «МК» в «Лужниках» при огромной толпе. К сожалению, вскоре он разбился насмерть в автокатастрофе.

А у дедушки в мастерской на Таганской стояла ламповая радиола – радиоприемник с проигрывателем – «Беларусь». «Радиола», кстати, – это тоже имя собственное, со временем превратившееся в русском языке в имя нарицательное. Первая Radiola в виде товарного знака появилась в США в 1922 году – для нашей истории это слишком рано и далеко.

Дед был художником, мы с братьями и сестрами часто у него собирались – пили чай из самовара, слушали Окуджаву, рассматривали картины. Я любил лазить на второй этаж и вдыхать запах красок. В мастерской было много книг по искусству – так я узнал и о Ван Гоге, и о Гогене, заинтересовался художниками и стал регулярно ходить на выставки в ЦДХ. Но рисовать я так и не научился – музыка и литература победили!

Михаил Калинин (Поэт)

Ты знаешь, у меня тоже была «Вега». У тебя какой номер? У меня… Нет, постой. Это же была «Radiotehnika melodija-103B-stereo». Я ее до сих пор не выбросил, отправив на вечный покой на дачу. Мумифицировать не стал – она же не Ленин и не египетский фараон, просто проигрыватель, который штамповался тысячными тиражами. Однако выкинуть рука не поднялась. Не знаю почему, но я чрезвычайно трепетно отношусь к технике. К самой разной технике. Особенно когда это первая техника в моей жизни.

Свой первый автомобиль – «Таврия» – продавал чуть ли не со слезами. Ты должен ее помнить – это машина из твоего «свадебного кортежа». Она постоянно глохла и ломалась чаще, чем ездила, но во время той свадьбы спасла нам жизнь, резво рванув, когда реально нужно было рвануть. Продал ее только потому, что держать было негде, малолитражный автомобиль – он всё равно автомобиль и места требует прилично.

А вообще, если у меня дома полазить по антресолям, стенным шкафам и потаенным ящикам письменного стола (потаенными они стали лишь потому, что я в них уже двести лет не заглядывал), там можно обнаружить массу всевозможных приборчиков, устройств и механизмов. Старые пленочные фотоаппараты, экспонометры, кассетные плееры, диктофоны, провода и разветвители, переходники, какие-то непонятно для чего предназначенные модули, компактные колоночки…

Зачем мне всё это? Не знаю. Многое уже просто не работает. Тупо валяется без дела, занимая драгоценное пространство моего бытия. Но если из пространства бытия я это могу изъять и, закрыв от страха глаза, отнести на помойку, то из пространства души, как бы высокопарно это ни звучало, исключить не могу. Оно там так прочно обосновалось, вплетясь мягкими нитями своих историй в тонкий узор воспоминаний, что вырвать его оттуда без огромной боли совершенно невозможно.

Вот и «Radiotehnika» – из той же компании. Не берусь судить о ее технических достоинствах, но для меня в те времена она была кристальной вершиной технического прогресса. В первую очередь – за счет встроенного усилителя, к которому я и магнитофон подключал, и электрогитару. Собственно, как усилитель «Radiotehnika» в моей семье позже и использовалась. Долго. Чуть ли не до начала «нулевых».

У нас уже был многоярусный Technics[11], но советский проигрыватель, собранный в Риге, упорно боролся за свою жизнь и регулярно нами включался (для чего?) вплоть до отправки на дачу.

Сергей Косецкий (Kosyak)

Но проигрыватель – не единственная моя радость. Параллельно у меня был магнитофончик японский – настоящий! Назывался Sanyo. С одной кассетной декой, радиостанциями в УКВ-диапазоне и несколькими кассетами The Beatles и Deep Purple. «Битлов» было больше всего – спасибо отцу, что привил мне любовь к ним!

Я не мог обходиться без магнитофона и дня, поэтому брал его с собой на летние каникулы в город Ковров, куда мы с сестрой ездили регулярно до 1994 года. Там у бабушки и дедушки были квартира и дача. В квартире стоял старый советский черно-белый телевизор на ножках. По нему приходилось бить кулаком – постоянно шли помехи, и почему-то считалось, что удар по верхней крышке как-то их устраняет. Также использовался стабилизатор напряжения, ибо электричество постоянно куда-то девалось. Всё это происходило в одной маленькой комнатке трехэтажного дома из 50-х годов: дедушка приходил с завода и смотрел программу «Время», бабушка хлопотала на пятиметровой кухне – пекла пирожки, а мы с сестрой слушали магнитолу, в основном радиостанцию «Маяк».

Хотя у нас был и собственный «Маяк» – еще один магнитофон, но катушечный и довольно старый. Его прятали в антикварном серванте. Наверное, потому, что он был уже изрядно потрепан, пленку постоянно жевало и рвало, да и пахло от него безнадежно невосполнимым ретро: «Песняры», «Лейся, песня», Антонов, Вайкуле, Добрынин явно не были рокерами! Я пытался поверх всего этого записывать «по воздуху» с радио Deep Purple, но успеха не достиг.

Так что главным развлечением всё-таки оставался Sanyo. Как же было приятно отвозить его на дачу и включать на всю громкость! Сбор ягод с одиннадцати кустов черной смородины и трех – красной, а также крыжовника, малины и клубники сразу становился увлекательным. Да что говорить, так и колорадские жуки гораздо веселее бензином поливались, а майские – в коробочки паковались!

А вот плеера, чтобы под музыку собирать в лесу грибы, бруснику, чернику, еще не было. Эх, до сих пор вспоминаю звуки и запахи лесов Владимирской области, вкус сырых лисичек и рыжиков, слизь маслят, загадочные волнушки, прекрасные мухоморы… Мы с сестрой соревновались в сборе белых и подосиновиков под сияние папоротников…

Михаил Калинин (Поэт)

До такой роскоши, как японский магнитофон, я добрался гораздо позже. Только в середине 90-х, когда купил уже упоминавшийся Technics – скажем так, в кредит (кредит я самовольно взял у своего работодателя – это отдельная история, к которой вернусь как-нибудь в другой раз). А тогда, в конце 80-х – начале 90-х годов, у меня была, можно сказать, легендарная, но на самом деле довольно посредственная – «Электроника-302». Хотя, мне кажется, это лучшее, что когда-либо выпускалось зеленоградским «Точмашем».